Архив рубрики: Литературный блог

Литературный блог

Город. Вита Пшеничная

Вита Пшеничная

Город

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой вырос, часто и не замечая, как это происходит…
Попробуй-ка, выуди из своего «прекрасного-далека» маленький, вроде бы ничем не выдающийся сюжет, и за ним, созвучные твоему нынешнему настроению, близкие по времени, по памяти ощущений, тут же потянутся другие… Подобно нечаянно рассыпавшимся и закатившимся в пыльные углы Прошлого цветным бусинам, которые постепенно нашлись и теперь нуждаются в прочной нити, которая скрепила бы их в Единое целое, теперь уже неразрывное…
Ты послушно сядешь за незнакомое прежде занятие, требующее терпения и внимания; ход Времени начнет утрачивать свой монотонный ритм, то и дело сбиваясь с него и наполняясь неожиданными эмоциями, звуками, красками…

Но где же ты, мое прекрасное-далеко?.. Где ты, детство?.. Как же мало я тебя помню!..
Сменяющие друг друга муссоны межсезонья, запах моря, шум прибоя, перед которым я замирала; ракушки, морские звезды, выброшенные на мелководье, склизкие медузы. Маленькие крабята постоянно сновали по прибрежной полосе, — возьмешь такого за плотный, золотистого цвета, панцирек, присыплешь песком и с безмятежной улыбкой наблюдаешь, как проворные клешни молотят сыпучую, горячую от солнца массу. И ты, довольный, смеешься, глядя, как вырвавшийся на свободу детеныш быстро и кособоко чешет в родную соленую стихию…
Старое, начала прошлого века кладбище на окраине города… Как бесстрашно мы, детвора с холмистой, в несколько низеньких домов Круговой улицы, бродили между заросших могил и оградок в поисках гильз, а потом, уже во дворе сбившись в звонкоголосую стайку, обменивались своими находками…
Серый, безлюдный, изрытый ковшами мощных экскаваторов район Второй Речки… В его окрестностях в тридцатые годы находился лагерь для политических ссыльных, а одно из братских захоронений стало последним приютом для Осипа Мандельштама… Какая горькая, мрачная слава у места, запомнившегося мне по огромным, дымящимся пастям котлованов…
Как мало я помню… и все же.

И все же Псков, куда переехала наша семья в августе 1978 года, в сравнении с родным Владивостоком выглядел бледно и бедно. Ребенку, привыкшему иногда, в коротких промежутках между забавами, восхищенно посматривать туда, где насеянная горбами сопок земля сходится с небом, тихий провинциальный городок совсем не показался. Вернее, показался… невыразительным, невнятным, безвольно распластанным на ровной, такой же невыразительной поверхности. Разочарование было столь сильным, что его не скрасили ни спасительный (для меня) умеренный климат, ни многочисленные, ставшие Историей этого края примеры подвигов и силы духа, ни имена, достойные и гордости, и почитания.
Первое время я уныло слонялась по грязным, в осенней слякоти улочкам, запоминая дорогу в школу и обратно. В выходные дни садилась в автобус с незнакомым круговым маршрутом и ехала куда-то, хмуро поглядывая в мутное окно. Вскоре начиналось мое мучение: «город» с его красивыми зданиями XVII–XIX веков, массивными «сталинками», однотипными «хрущевками» резко пропадал, уступая место подпирающим друг друга деревянным постройкам с прохудившимися крышами и неухоженными дворами. Это сейчас стремительно разрастаются вширь и вглубь новые микрорайоны, застраиваются аккуратными особнячками пустыри и заросшие поля, а тогда… «Большая деревня, большая деревня…» — безрадостно думалось мне. Самой огромной бедой стало понимание, что здесь придется жить. И жить, по всей видимости, долго. Неопределенность понятия «долго» сразу трансформировалась в «вечно», и это угнетало еще больше, а до памятной первой (рабочей) поездки в Старый Изборск было целых восемь лет жизни. Срочно требовалось влюбиться, хоть во что-нибудь (место, памятник, панораму…). Но, увы, в детском сознании понятие «чувство», как правило, ассоциируется с отношением к кому-то, а не к чему-то. В поиске привязанности прошли годы. Не помогало ничто: ни прогулки в Корытовский лес или на заснеженную Великую зимой — на лыжах, летом — за Череху на пикники или за грибами-ягодами с родителями, ни многочасовые хождения по улицам… А неописуемые восторги по поводу наловленной вблизи Снетогорского монастыря плотвы заканчивались прямо на берегу, стоило лишь начать собирать нехитрые снасти. По возвращении я забивалась в отведенный мне за громоздким шкафом угол и «припадала» к очередной книжке. Это утешало и ненадолго примиряло с очевидным — чтение неизменно было моим любимым занятием, оно сбивало скуку и дарило новые впечатления, новых героев, новые ситуации, которые, разумеется, мгновенно примерялись на себя…
Во всем негативе, щедро выплескивавшемся на меня в школьный период, я с завидной уверенностью и постоянством видела лишь одну первопричину — город, в котором живу. Город, который, казалось, невзлюбил меня сразу, как только я в нем появилась. На мою детскую отчужденность, душевную угрюмость он отзывался совсем не детскими историями. При желании они составили бы невеселую основу пухлого дневника, который впоследствии вряд ли бы захотелось раскрывать.

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой вырос, часто и не замечая, как это происходит.
Ах, с какой же легкостью тебя заносит в заманчивое «бы», почему-то всегда лучшее, всегда более чистое, не заляпанное дурными словами, поступками, за которые впоследствии станет стыдно… И как же бесцеремонно тебя вырывают «оттуда» внезапные телефонные звонки, резкие уличные шумы… На идентификацию себя в реальности уходит больше времени, а затяжные прыжки в «бы» становятся все продолжительнее.
Фантазируя на тему собственной жизни, ты тоскуешь по чему-то иллюзорному, несбывшемуся, по глупости или малолетству не допуская и мысли, что любое, самое ничтожное изменение событийного ряда влияет на течение всей последующей жизни, справедливо отменяя тебя сегодняшнего.

Потом, слегка повзрослев, ты начинаешь сопоставлять минувшее и настоящее, недоуменно оглядываться, чтобы в какую-то счастливую секунду внутреннего просветления, в изумлении вскинув брови, беззвучно воскликнуть: «Боже, какой я был дурак!.. Как же был слеп!..» И то верно: тебя — полуслепого, немощного щенка, чудом выжившего в первые минуты после рождения, милостиво подбросили к чужому сосцу — городу: «на, теперь это — твое», а ты еще помнишь и тепло тела родной матери, ее дыхание, запах… Интуитивно ты стремишься помнить это всегда, в уютной темноте и тишине оживляя полузабытые приметы детства. Природным своим чутьем ты понимаешь, что в повторяющихся беспокойных снах и почти истершихся воспоминаниях было зачато твое неповторимое будущее, но не торопишься понять того, что место, где тебе выпало жить, и есть материнское тело, тело земли — единого организма с женской сущностью. И любой из нас, в какой бы части света географически ни оказался, всегда остается вечным дитем выносившей и родившей его земли, а собственно место рождения — понятие в масштабе Судьбы в большей степени все-таки условное.

Ты по-разному прирастаешь к земле, на которой вырос, часто и не замечая, как это происходит.

Первая потеря, первое чувство, первые робкие открытия, неуверенные, но самостоятельные шажки вперед… Город (а для кого-то — сельцо, деревня…), в котором ты живешь, смотрит на твои опыты то с родственным вниманием, то с молчаливой тревогой любящего сердца. Он так давно тебя знает, что предчувствует, чем отзовется в твоей душе уходящий день, а что вместе с частью тебя сорвется в ненасытную Лету…
Как тайно и почти безнадежно влюбленный Город всепрощающ и терпелив в своем долгом ожидании, и, встречая тебя по утрам, провожая до ступенек подъезда вечерами, он надеется, что однажды ты обратишь на него внимание. И когда, удивленный и потрясенный, ты, наконец, приходишь в себя от долгого забытья, перед распахнутыми глазами взрослого, ставшего на мгновение ребенком, предстает мир, до сих пор не виданный. Так порой вдруг узнаешь тех, кто, оставаясь в тени и на расстоянии, всегда был рядом, готовый в любую минуту помочь, поддержать, защитить… Тех, к кому невольно, еще где-то на полпути из Детства прикипел сердцем и томился непониманием этого все последующие годы. Томился, чего только не предпринимая: и противился очевидному, упрямо твердя «не дождешься…», и срывался, калеча свою душу и тело, и мчался в дальнюю дорогу (что тут ловить-то?), клянясь, что ноги твоей тут больше не будет… Ты даже позволял себе казаться хуже, чем был на самом деле, пока однажды не понял, что это — з л о, разъедающее и уничтожающее прежде всего тебя. Ты даже позволял себе обманывать, нимало не беспокоясь о последствиях, пока однажды, в самый бедовый Час Отчаяния тебе, сказавшему чистую правду, никто не поверил…
Как же не похожи и рискованны все твои исходники, но как единственен оказывался итог: «Господи, что творю-то!..»

***

Мы по-разному прирастаем к земле, часто и не замечая, как это происходит. Происходит с той высшей неизбежностью, с какой изо дня в день, из года в год, из века в век вершатся человеческие жизни, постепенно складываясь в единую Судьбу, единое Чувство сопричастности и единое Пространство, в котором, вопреки нашим ошибочным предположениям, не бывает случайностей… А любая, самая малая Пустота, постепенно наполняясь оброненными вскользь и уже позабытыми «спасибо», когда-нибудь обязательно выльется в Благодарность — к Жизни, к Земле, к людям.
И, конечно же, к Городу, наконец, обретшему тебя, теперь уже навсегда…


* — стихи Ник.Зиновьева.

Памяти поэтов Вадима Негатурова и Алексея Мозгового, павших от рук фашистов

Для кого стихи – макулатура,
Для поэта – весть с передовой.
И горит строфою Негатуров,
Пламенеет рифмой Мозговой.

Тот поэт, кто не проходит мимо,
Он из первых – против палачей.
Куликово поле – у Вадима,
На Луганском фронте – Алексей.

У шакалов гнусная натура:
Бить из подворотни не впервой.
Пал, но возродился Негатуров,
Грудь от пуль не спрятал Мозговой.

Дзот, Матросов Саша, амбразура,
Кровь распятья – подвиг вековой.
На пути Христовом – Негатуров,
На пути Христовом – Мозговой.

Строк судьбы внезапна редактура,
Станут песней в памяти людской
Факелом сгоревший Негатуров
И комбриг геройский Мозговой.

2 мая 2014 — 23 мая 2015

с уважением,
Савинов Владимир.

Поэтический парад в Михайловском принимает Пушкин!

XLIX Пушкинский праздник поэзии

49-й Всероссийский Пушкинский праздник поэзии… Каким он предстанет перед нами? Чем будет отличаться от предыдущих, и чем останется с ними схож? Прежде чем ответить, напомню, что на самом деле первый праздник поэзии состоялся не в 1967, а 9-10 июня 1945 года, «Когда, — как писал псковский поэт Иван Виноградов, — дымились пепелища, / И был багряным небосвод…»

Очевидцы рассказывали, что люди шли в Михайловское непрерывным потоком, облака пыли вздымались над дорогами от сотен подвод и полуторок, также «набитых» спешащими успеть на Пушкинский праздник любителями поэзии. А война еще не покинула здешние места, отпечатки ее тяжелой поступи можно было углядеть повсюду. «… То там, то здесь, — вспоминал Иван Виноградов, — встречаются глубокие траншеи, воронки от снарядов, остовы сожженных немецких танков. Это — следы войны…» Он написал и о разоренной Михайловской усадьбе, в которой фашисты сожгли дом-музей А.С. Пушкина, разобрали домик няни.

Вспоминает первый послевоенный пушкинский праздник в своей книге «Пушкиногорье» и С.С. Гейченко. В ней, в частности, подмечено, что участников праздника «встречал» самодельный портрет А.С. Пушкина с надписью на кумаче: «Здравствуй, Пушкин!» Он висел на арке, сколоченной из жердей. Его написал художник-самоучка, один из саперов, разминировавших пушкинские места. Семён Степанович рассказывал о том, что в центре поля стояли войсковые походные кухни. Военные предлагали гостям чай. «Подумать только — с сахаром!» — восхищенно восклицал Гейченко.

Сегодня чаем с сахаром никого не удивишь, его, конечно же, как и всегда, будет вдоволь на нынешней поляне. Там будет смех, удивление, восторг, там будут радостные лица, приветливые слова, добрые напутствия и пожелания – как это бывало и раньше. Но, в тоже время, 49-й праздник, конечно же, будет отличаться от всех предыдущих, как отличаются друг от друга все дни нашей жизни: вроде бы все одинаково – работа, дом, двор, прогулка, магазин, библиотека, кафе, но разные лица навстречу, разные мысли в голове, разные настроения, желания, чувства, солнце светит по-иному, и небо то облачное, то чистое и голубое… Так и праздники — с похожими, но, все-таки, разными лицами, словами, красками, звуками…

Однако, есть конечно в них и нечто неизменное, свойственное каждому празднику от первого до последнего. И одним из важнейших главных является… Что? Поэты и поэзия. Все должно строиться, двигаться, жить вокруг их присутствия, их поэтического слова, оттенять, усиливать их выступления, привлекать к ним зрителя. Это касается и артистов и музыкантов, и затейников, и самородков от народного творчества. Происходит ли так на самом деле? Едва ли… Но, на мой взгляд, так должно быть… Как бы там ни было, поэтическая часть нынешнего праздника достаточно серьезна, значительна. В этом году в празднике принимают участие 17 литераторов, представляющих разные регионы России и ближнего Зарубежья, среди которых Константин Скворцов, Сергей Соколкин, Александр Ананичев, Вячеслав Куприянов, Марина Ахмедова и другие. Им будет предоставлена возможность выступить на различных поэтических площадках…

Итак, присутствие поэтов – это важнейшее, а что же главное? Главное — это сам Пушкин. Это он объемлет собой каждые день праздника, каждый его час, каждую минуту. Он полководец этого великого действа. Он производит смотр поэтических сил России – принимает парад поэзии. Представьте, по Пушкинской поляне, как по Красной площади, проходят отряды поэтов под знаменами гражданской лирики, лирики патриотической, любовной, пейзажной и т.д., идут танки и орудия эпической поэзии, скользят остроносые ракеты лирики драматургической. Идут полки поэтов и от того, как они сильны, — поскольку не хлебом единым жив человек, — зависит мощь, благосостояние, независимость нашей страны. И Пушкин — смотритель и участник всех наших побед, их символ, их объемлющий смысл.

Думаете это не так? А ведь с именем великого поэта советские воины шли в атаку и совершали невиданные по своему геройству поступки. Они писали на снарядах и танках: «За Пушкина!»

Страшись, о рать иноплеменных! России двинулись сыны…

Эти стихи были написаны в 1814 году пятнадцатилетним поэтом. А в 1941-м они зазвучали с новой силой…

Среди реликвий, хранящихся в Центральном музее Вооруженных сил страны, почётное место занимают и книги А.С. Пушкина, побывавшие на полях сражений. Один томик поэта забрызган кровью. На его страницах партизаном Николаем Кокоревым накануне смерти сделаны записи. В предсмертные часы герой читал пушкинские стихи, и они помогли юноше сохранить мужество и веру в победу русского народа.

В январе 1945 года в боях за венгерский город Жамбек чудом спасся от смерти гвардии старший лейтенант Пётр Мишин. Сохранил ему жизнь томик Пушкина, лежавший в полевой сумке. Осколок снаряда пробил 200 страниц и застрял перед стихотворением «Талисман»! Так сама поэзия А.С. Пушкина стала своеобразным талисманом.

Однажды в укрытие, где была редакция газеты «За Родину», попал снаряд. Погибли люди, пробило книгу Пушкина, которую передали в редакцию воевавшие на подступах к Царскому Селу бойцы. Секретарь редакционной газеты лейтенант Онегин, решив сохранить заветный томик, переслал его в Москву дочерям с письмом (оно хранится в московском музее А.С. Пушкина), в котором были такие строки: «…посылаю вам томик Пушкина… Он шествовал со мною всюду. Пусть этот томик, пробитый осколком снаряда, напоминает вам о чудовищных зверствах фашистов, о великой борьбе, которую вели советские люди… Знайте, если папа ваш погибнет, он отдал свою жизнь за Пушкина, за русскую землю, за счастье Родины и ваше. Это счастье вернётся. Декабрь 1943 года».

Поэт Г. Ладонщиков в своём стихотворении передаёт рассказ о том, как солдату его подруга при расставании подарила на счастье книгу поэта. Боец хранил её все годы войны…

Я с ним замерзал, У костров обжигался. В дыму задыхался. От грохота глох. Но смерти тогда я не очень боялся. Казалось, что Пушкин спасти меня мог.

О том, какое значение имело творчество А.С. Пушкина в годы войны, писал в 1949 году и поэт Александр Твардовский: «Я долго самонадеянно полагал, что знаю Пушкина… Но только в дни Отечественной войны, в дни острой незабываемой боли за родную землю и того сурового возмужания, которое пришло к нам перед лицом страшной угрозы всему самому дорогому, – я, как, должно быть, и многие другие люди моего поколения, увидел, что до сих пор не знал Пушкина. Я вдруг почувствовал в полную меру своей души ни с чем не сравнимую силу пушкинского слова. И для меня, как будто впервые, как будто вовсе не известные мне до того, прозвучали строфы его исполненной горделивого достоинства патриотической лирики».

С пушкинскими стихами выступали на фронте артисты военных агитбригад. Пушкинское слово звучало на передовой, в госпиталях, в окопах перед наступлением. Генерал В.И. Чуйков в дни обороны Сталинграда: приказывал «Пушкина читать до победного!»

И я бы посоветовал это своим современникам: «Читать Пушкина до победного!» Читать Пушкина!

Игорь Смолькин
писатель, председатель правления Псковского регионального отделения
Союза писателей России

Пушкинская речь Валентина Распутина

И не будет ему забвения не только доколе будет жив хоть один
пиит, но и доколе жив будет хоть один русский человек».

                                                                        Валентин Распутин

Эта речь произнесена Валентином Григорьевичем Распутиным 4 июня 1999 года, на торжественном собрании в честь 200-летия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина, со сцены Псковского академического театра драмы, носящего имя великого поэта.  «Мы там были…» — вспоминает одна из участниц собрания: «казалось, что мы вечны и Распутин вечен…».  Увы. Валентин Распутин покинул этот мир 14 марта 2015 года, оставив свои труды, которые нам ещё предстоит изучить и осмыслить, также, как предстоит заново понять его «Пушкинскую речь», бережно записанную на диктофон, расшифрованную и сохранённую для потомков Валерием Фёдоровичем Павловым, в 1999 г. — директором Псковского академического театра драмы.

Валентин Григорьевич Распутин«Дорогое уважаемое собрание!
Я рад здесь выступить перед вами, но слово моё, разумеется, будет скромным: нет теперь тех фигур, вернее, их осталось очень немного, которые в достаточной мере смогли бы сказать то полновесное слово, которое соответствует этому великому событию – юбилею вашего земляка.
Я не решился импровизировать, поэтому прочту своё слово. Пушкин жил недавно. Соотнесем прожитое нами, старшим поколением, с возрастом Пушкина. Да ведь это всего три жизни. Чем старше становится человек, тем все очевиднее века для него принимают не фантастические, а реально близкие очертания, как некое жилое помещение, в котором меняются жильцы. Пушкину всего два века. В 1799 году Россия понесла удивительным плодом, ставшим затем «солнцем русской поэзии», «нашим всем». И горит-греет с той поры солнце бессрочно и стоит наше все непоколебимо от горизонта до горизонта, обогащаясь и расширяясь.
И не будет ему забвения не только доколе будет жив хоть один пиит, но и доколе жив будет хоть один русский человек. Он пронизал своим волшебством каждого из нас, одних больше, других меньше, в зависимости от душевной и сердечной проводимости. Даже люди огрубевшие или совсем окаменевшие как раскаянье повторяют его стихи. Он всем что-нибудь да дал. Многие живут с его поэзией в сердце, как с вечно прекрасным и неувядающим букетом цветов. Многие, не найдя в мире чувств ничего более нежного, повторяют его признания в любви. Многие его же словами затем утешаются. Едва ли это преувеличение: у нас не только говорить о любви, но и любить учились у Пушкина, от его нежных слов возжигали свои сердца, от волшебной проникновенности его строк в заповедной глуби напитывали дыхание.
Вот бьёт родник с чистой живой водой, без малого два века неспособный иссякнуть. Кто-то подойдёт и, зачерпнув полной чашей, утолив жажду, мгновенно оживёт, а кто-то, как эликсир, принимает по глотку и наращивает, напитывает в себе сладкое чудо быть человеком. Не дано нам по случаю юбилея, как водится, доложить, скольких Александр Сергеевич обратил к душе и в ту пору, когда душа признавалась, но пути к ней поросли мхом древности, и в пору «закрытия» души; скольких привёл он к нравственности, скольких к Богу. Он, кто, как известно, ангелом не был. Скольких привёл он к Отечеству, опалил его сладким дымом, указал на святость вековых камней, натомил милыми пределами! Совершенство может все. Сосуд мог иметь и случайные черты, но напиток в нем, отбродив, производил божественное, то есть превосходящее земное действие, способное на чудеса. Читатель испытывает радость, преображение, возвышение, а автор продолжает парить, царить в своём вдохновенном совершенстве. Нравственное превосходство его музы заключается в самом движении и звучании, превосходстве, в тончайшем и легчайшем узоре чувств, чего-то даже более тонкого, чем чувства, в прекрасной несказанности говоримого, в «звуках сладких и молитвах». И какое же у чуткого читателя томительное блаженство возникает после них, какое же торжество души!
Читатель по неопытности может с душой своей сообщаться тайно – Пушкин сумел сделать эти свидания открытыми и радостными, распахнуть в темнице окна, превратить её в светлицу. Отвечая митрополиту Филарету на его стихотворное послание, которое, в свою очередь, явилось ответом митрополита на известное пушкинское «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» — поэт через высокое духовное лицо обращается ещё выше, и многое, о чем нередко продолжают спорить, объясняет в себе:

В часы забав иль праздной скуки,
Бывало лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.
Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.
Я лил потоки слез нежданных,
Ираном совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.
И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.
Твоим огнём душа палима,
Отвергла мрак дневных сует
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт…

За 100 лет до Пушкина Россия буйной волею Петра была сдёрнута с лежанки, пусть и насквозь национальной, и направлена искать более широкой деятельности.
Пётр сообщил ей недостающую энергию, Пушкин так и понимал Петра. Но вялостью зарастают не только мускулы, Россия была недостаточно подвижна и внутренне, душевно, наша душа как бы нагревалась и остывала, не пульсируя постоянно. Своим талантом, своим удивительно тонким, небесно настроенным инструментом, Пушкин дал нам капиллярную чувствительность, способность улавливать только ещё подготавливающиеся движения.
За этой способностью должны были открыться новые, заповедные миры, и лицо наше должно было преобразиться вниманием к ним, глаза замучиться от невиданных картин. Посмотрите на старые фотографии, старые картины, портреты – так оно, должно быть, и происходило: лица глубокие, несущие полуразгаданность каких-то давних и мудрых загадок. Было ли это? Было. Надо ли оговариваться, что не одного Пушкина тут заслуга, и что далеко не на всех пала печать преображения, теперь, впрочем, уже и утерянная. Почему – это особый разговор. Не пушкинская тема. Перед Пушкиным лежало огромное, уже и обустроенное, но ещё не отделанное до конца общественное пространство. Но все основы и изломы общественного сложения и государственного служения были заложены, архитектоника сложилась. Косность бывает разной. Бюрократической аппаратной косностью Россия прославлена до конца мироздания. Но не странно ли, всматриваясь в эпоху Пушкина, в самой подвижной, образованной, постоянно революционизирующейся части общества, которое носило тогда название света и переродилось потом в интеллигенцию, видеть худшую из косностей — косность одних и тех же заблуждений, чесотку нетерпения, возбуждённый зуд отлепиться от национального тела.
Даже заблуждение Пушкина носили какой-то необходимый, полезный для ума, общеукрепляющий характер. Он не миновал парижской лихорадки, занесённой после походов 1813 года, и ока-зался среди декабристов, но не поддержал их, разглядев изнутри, что цели декабристов пользы Отечеству принести не могут. Был блестяще образованным человеком, с восторгом купался в европейской культуре, без которой нельзя представить его творчество, возвысился ею. Но оттуда, с высоты всемерности, оглянувшись «на волшебных демонов, лживых, но прекрасных», ещё больше и страстнее полюбил и оценил своё, родное. И не однажды сказал об этом в стихах и прозе. Очень любил Чаадаева, восхищался его умом, считал его и братом и учителем, но не мог согласиться с его взглядами на Россию как на растительную жизнь и заблудившуюся историю. И это в письме к Чаадаеву сказаны были знаменитые слова, которые с тех пор Россия впечатала в себя, как клятву для верноподданных: «Клянусь честью, что ни за что на свете не хотел бы я переменить Отечество или иметь другую историю, чем та, которую дал нам Бог». Если поэзию Пушкина, особенно раннюю, можно назвать опьяняющим напитком, то его размышления об истории, о национальной судьбе и необходимости культурно-благой работы для Отечества – это как раз чаша отрезвляющая, из природного источника.

Беда стране, где раб и льстец.
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу…

Свою избранность Пушкин понимал как дар, который должен быть отдан только служению красоте и отеческой крепости. Известны слова императора Николая, записанные им после беседы с поэтом в 1826 году: «Вчера я разговаривал с одним из самых умнейших людей России». Разговор у них, надо полагать, шёл не только о стихах. Пушкин был государственный человек. Вслед за Пушкиным все крупные таланты всегда держались того же положения, верноотеческого, без лукавства и корысти. В пору Пушкина уже принято было в пресытившемся свете, который блистал талантом злоречия, не любить своё, насмешничать, издеваться. Вероятно, тогда это делалось элегантнее, чем в наше время, но яд есть яд, и когда отдаются ему с жаром сердец и талантов, действует он и затягивающе, и разрушительно. Общественное направление, которое лет через 30-40 после Пушкина своей талантливой безрассудностью превратилось в откровенное инквизиторство, иссекающее русскую жизнь литературными розгами, тогда только ещё высматривало кривизну. Пушкин не мог не замечать этой опасности.
Вслед Радищеву совершил он путешествие по той же дороге, но уже из Москвы в Петербург и с другого конца. Не вступая в спор с опальным автором, ставя его лишь на место гражданина, наложил на радищевскую правду о «чудище», то еесть на правду социальную, правду свою, нравственную, и, так сказать, стратегическую, глядящую не под ноги, а далеко. Пушкин с головой окунается в историю и знает её до этнографических мелочей. Не однажды в письмах и замечаниях он указывает на ошибки: то Рылеев вручит языческому русскому князю герб со святым Георгием, то Загоскин не в те одежды оденет бояр. Мало того: как рыцарь, стоящий на страже чести истории, морали, Пушкин возмущается Вольтером, который в поэме «Орлеанская девственница» допускает кощунственные искажения образа Жанны д’Арк, национальной героини французского народа.
Трудно не согласиться с теми, кто полагает, что, продлись пушкинская земная жизнь, не покривела бы наша литература на правый глаз, на тот, который обращён к родному. Он бы своим обширным умом и огромным авторитетом предупредил, отвёл. «Власть и свободу сочетать должно во взаимную пользу», — это его слова из «Путешествия из Москвы в Петербург».

Недорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
Журнальных замыслов стесняет балагура…
                                                           (Из Пиндемонти)

Вот уж слова, как почти все у Пушкина, не имеющие срока давности. Как далеко глядел он, сколь многое провидел! И на сегодняшний день, торжественный и тревожный, он оставил нам завещание, относящееся не только к себе («Нет, весь я не умру»), но и к событиям, нависшим сейчас над всем миром бешеным и мстительным Злом. Пушкин сейчас – первый защитник сербов. В «Песнях западных славян», точно перевоплотившись в многовековое страдание сербского народа, он пропел ему неясную и торжественную славу, в 1836 году он так и отзывается о порядке, составленном отборным мировым сбродом в Северной Америке; о порядке, который бомбит сегодня сербов. Цитирую: «С изумлением увидели демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, её нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую подавлено неумолимым эгоизмом и страстью к довольству». Как чудный дар, как дар бесценный, посланный России во исполнение замысла о ней, понимаем мы сегодня Пушкина. Как художника-виртуоза в стихе, сделавшего поэзию прелестной и одновременно мудрой, давший ей художественную и государственную ёмкость. Как столп выше Александрийского, с которого началась слава русской литературы, не меркнущая во весь 19-й и во весь 20-й века, сияющий сонм великих на этой стезе шёл от Пушкина и оглядывался на него.
Это он, Пушкин, надолго задал тон и вкус, высоту и отечественность нашей словесности, да и всей культуре. Он окончательно освободил русский язык от косноязычия. Слово при нем стало радостным, сияющим, крылатым, способным воспроизводить мельчайшее движение чувств, услышать несказанное и поднять до небесного вострубия торжественные минуты. Это он, Пушкин, соединил в один два языка, простонародный и литературный, и подготовил к чтению всю Россию. Пушкин – мера русского таланта и русской души. Удастся ли когда-нибудь эту меру уложить без остатка в нового гения – трудно сказать. Но уже одно то, что у нас гений такого масштаба и такой красоты был, уже одно имя Пушкина внушает надежду. Оно, это имя, говорит нам о тех великих закладах, которые в нас есть и требуют пробуждения, говорит о том месте, которое должны занимать русский человек и Россия в мире, напоминает о силах, с которыми выстаивал народ во все лихие годины, говорит о том, что нам делать, как сохранить честь и вечность. Красивое слово – Пушкин, вечно молодое, светлое, звонкое, песенное, искромётное, звёздное, но и честное, надёжное, доброе, работящее, правильное слово. Но и мудрое, ёмкое, всеохватное, сытное. Сытное – рядом с хлебом и водой. Любимое на всех российских языках и наречиях слово – Пушкин».

Стихи о войне. Иван Иванов

Победа Иван Васильевич Иванов

Родился в 1948 году в деревне Бородино Палкинского района Псковской области. Печатался в заводской многотиражке, в местных газетах, в коллективных сборниках литераторов Псковщины. Член Союза писателей России. Автор десяти поэтических книг, среди которых «Татьянин день», «Третий Спас», «Июль благословенный», «Тот дивный мир», «Чувства неостывшие».

 

ВСПОМИНАЯ ПАВШИХ

Сражённые вражьими пулями,
Ушедшие в небытие,
До времени только уснули вы —
В потомках ваше житьё.

А коль не осталось потомков,
Вы памятью в каждом из нас.
Пусть подвиги ваши негромкие
К свершеньям зовут нас сейчас.

Мы после — на долгие годы —
Запомним бойцов имена.
Что краше быть может свободы?
Лишь славной Победы весна.

А мы, как и вы, непоседы,
Готовы за Родину в бой.
Потомки Великой Победы —
Гордимся, Россия, тобой.

А в поле стоят обелиски.
С дороги далёко видать.
И ласточки кружатся низко —
В природе царит благодать,

И эти просторы без края,
И эта в полях тишина.
Всё вами даровано — знаю —
В России на все времена.

ПРАЗДНИК ПОБЕДЫ

«Этот день мы приближали, как могли», —
Поётся в песне о Победе нашей.
Давно те годы канули вдали,
Но в этот праздник мы поём и пляшем.

И песни фронтовые так поём,
Что слёзы льются в радостном порыве,
Поскольку за Отечество своё
Стоять нам перед Богом не впервые.

И рады мы, что праздник наш живёт
И будет жить, ведь он по духу — русский.
Пускай проходит жизнь за годом год
И добавляет новые нагрузки.

А он взовьётся фейерверком ввысь
И будет радовать потомков наших.
Победа — значит, торжествует жизнь!
Победа — значит, и поём, и пляшем!

БОЛЬ

Никто не знает, сколько их лежит,
Солдат, погибших на равнине русской.
Скажите мне — достойно можно ль жить
С такой вот неподъёмною нагрузкой?

Земля сама, деревья и кусты,
Цветы, трава, как дорогие братья,
Вдали от злобы, лести, суеты
Их приняли в раскрытые объятья.

Давно над ними травяной ковёр,
Их костяки повили корни крепко.
Где было поле — там дремучий бор,
Где зрела рожь — там выросла сурепка.

Захожий странник, шляпу скинь свою
И поклонись простой траве поляны.
Быть может, тут погиб солдат в бою.
Не оттого ль цветёт гвоздика рдяно,

Не оттого ль кукушки звонкий плач,
Кому она года теперь считает…
Построят скоро здесь десятки дач —
Поскольку дачный бизнес процветает.

Года сотрут всё в памяти навек.
Но прежде, чем бумага в пыль сотрётся,
Вогнав на штык лопату, человек
На костяки солдатские наткнётся.

Душа его застонет, заболит,
И он замечется, и задрожат колени.
И он почувствует не где-то там, вдали,
А на участке встречу поколений.

И он сорвётся с места, побежит,
Чтоб очутиться в комиссариате,
Чтоб с дрожью молвить: «Там солдат лежит,
Вот память для потомков о солдате».

И человек достанет медальон.
(Не всю войну давали медальоны.)
В нём главные слова: Петров Семён,
Такой-то области, села, района.

Да. Повезло из многих одному:
Конкретно пулемётчику Петрову.
Какая честь оказана ему —
Своих односельчан увидеть снова!

И красный гроб по улице плывёт,
И плачет горько старая вдовица.
Средь сонма обывательских забот
Такое может только раз случиться.

Спокойно спи на кладбище теперь,
Солдат, — твой прах не потревожат боле…
А человек завоет, словно зверь,
В тисках ничем не излечимой боли.

На даче землю всю перевернёт
И откапает ржавые осколки.
Но всё равно он искренне поймёт,
На чьих костях растут дубы и ёлки.

Никто не знает, сколько их лежит,
Без вести павших на равнине русской.
Скажите люди — можно ль честно жить
С такой психологической нагрузкой?

* * *

Я выйду сегодня на улицу —
Услышу весеннюю звень.
Пусть солнышко ласково жмурится
В такой замечательный день.

Пусть дарит мне солнце соцветия
Цветущих роскошных полян.
Мечтаю с восторгом о лете я,
Свечением их осиян.

Пусть кто-то мне скажет, что попусту
Красивые трачу слова,
А это от счастия попросту
Кружится моя голова…

Готов рассказать другу старому,
Как праздничный вечер хорош.
А люди проходят всё парами,
Таких, чтоб один, не найдёшь.

Целуются, грусти не ведая,
О самом простом говорят.
И всех поздравляют с Победою,
И аисты в небе парят.

И небо салютом увенчано,
И падает свет на медаль…
Смеётся счастливая женщина,
С ребёнком идущая вдаль.

Стихи о войне. Валентина Карпицкая

Победа Валентина Леонидовна Карпицкая

Родилась в Белоруссии. Поэт, прозаик,  член Союза писателей России.. Автор шести книг. Живёт и работает в Твери

 

 

Выпускной бал

Громко музыка играла.
Чуть слабел июньский зной.
А в стенах большого зала
бал кружился выпускной.

Так легко порхали пары.
Платья — радужный костёр.
А в углу учитель старый
всё глаза украдкой тёр.

Может, просто сдали нервы?
Всё же годы за спиной.
Год он вспомнил сорок первый
и такой же выпускной.

Вспомнил, как в таком же зале
нежной песни таял звук.
Он кружился в вальсе с Галей,
самой лучшей из подруг.

И под звёздным небом Бреста,
там, где ясеней гряда,
предложил ей стать невестой
и в ответ услышал: «Да».

Голова ещё шла кругом
от любви ли, от вина,
как зарю над сонным Бугом
в кровь окрасила война.

Самолёты небо рвали,
будто стаи воронья.
В первый день погибла Галя
от смертельного огня…

Он не думал о медалях.
Просто первым рвался в бой,
чтобы мстить врагу за Галю
и за город свой родной.

Он шагал в неровном строе,
весь израненный боец,
и вошёл в Берлин героем
положить вражде конец.

Красным выведена дата —
похоронена война.
Украшают грудь солдата
боевые ордена.

Но ведёт домой дорога
а в стране такой аврал!
И работу педагога
для себя солдат избрал.

На доске родного класса
много лет царапал мел.
Стал учитель седовласым,
так семью не заимел.

По ночам страдал от боли.
Молчалив был днём и тих.
И детишек в средней школе
он любил, как бы своих…

И сейчас он просто зритель.
Мир весь музыкой объят.
Провожает наш учитель
в жизнь девчонок и ребят.

Так легко порхают пары.
Платья — радужный костёр.
А в углу учитель старый
всё глаза украдкой тёр.

Помнит каждую хату и сегодня Хатынь

Хатынь – это маленькая белорусская деревушка, в которой во время войны было уничтожено 149 человек, которая стала символом всех сожжённых фашистами «вёсак», то есть деревень. А таких 4885! Из них 630 было уничтожено вместе с их жителями. Всего за годы войны погибла ¼ часть мирного населения Белоруссии, 80% территории было обращено в пепел…
Моё стихотворение посвящено этим деревням…

 

Пыль ложилась у тына
на полынь и тимьян.
Словно скот, по Хатыни
гнали немцы крестьян.

Опустевшие хаты
взгляд кидали на псин:
в чёрной форме солдаты
лили в окна бензин…

Речь чужая над ухом.
Вот деревни уж край.
За последней старухой
дверь захлопнул сарай.

Заметался по клети
страх последний людей.
Громко плакали дети.
Сколько было детей!!!

Взвилось пламя над крышей.
Дым поднялся горой.
Смолкли птицы, заслышав
баб неистовый вой.

Опалённая кожа.
Лес обугленных рук.
Ты же видишь всё, Боже!
Так избавь же от мук!

Крик чем дальше, тем глуше.
Чёрный дым всё густел.
И рвались к Богу души
из пылающих тел…

…Не пылится дорога.
Петухи не орут.
Тишина и тревога
обрели тут приют.

Помнит каждую хату
и сегодня Хатынь.
Оттого ль так горька тут,
луговая полынь?..

 

Хайкин ров

На селе жила еврейка Хая –
горбоноса, кожею желта.
Чуть ходила, охая-вздыхая –
одолели хворь и нищета.

Не ждала она от Бога чуда.
Длила век с тоской наедине.
В сорок первом с приговором «Юда!»
всю семью поставили к стене.

Дочерей и внуков кареглазых,
полуголых выгнав за порог,
порешил фашист огнём всех сразу.
Хайку же Всевышний уберёг.

И когда заткнулся гогот вражий,
всем селом сносили трупы в ров.
Долго-долго души будоражил
впрямь нечеловечий Хайкин рёв.

… Уж давно и Хайки нет в помине,
от села того – пяток дворов,
только плачут ивы и доныне,
обступив стеною хайкин ров.

 

Берёза

(посвящаю бабушке,
Казаковой Ефимье Никитьевне)

Не забыть ей мартовское утро,
как рассвет над хатами горел.
По прогону в одежонке утлой
гнали немцы сына на расстрел.

Выли бабы, вытирая слёзы,
и девчата отводили взор.
У отцовской хаты у берёзы
был исполнен смертный приговор.

Оседая, словно нетверёзый,
он лишь охнул напоследок: «Мам!»…
Всю весну у раненой берёзы
светлою слезой сочился шрам.

…В ветхой хате, ладаном пропахшей,
вдовий крест она несла в слезах.
Муж считался без вести пропавшим.
Сына расстреляли на глазах.

Всё в окошко глазоньки слепила:
кто там показался вдалеке?
Ничего за годы не скопила,
скорбный путь свой торя налегке.

Причастилась в церковке намедни,
чтоб предстать пред Богом без грехов,
собрала одёжку в путь последний
и почила мирно на Покров.

Опуская гроб,не лили слёзы.
Крест простой поставили молчком
и не видели, как старая берёза,
изогнувшись, рухнула ничком.

 

Когда-то кончится война…

(посвящаю свекрови,
Карпицкой Фаине Григорьевне)

Шёл сорок третий тяжкий год.
В бескормье дохли даже мыши.
И, чтобы выжить, ел народ
подряд всё… даже мох на крыше.
Да и какой там был народ –
деды, мамаши да детишки,
да мужики – те, что не в счёт:
не отросли у них усишки.
И вот в одной такой семье
с хозяйкой, многажды мамашей,
сидело восемь на скамье
детей от старшей и до младшей.
В окошке треснуто стекло,
и печь топить почти что нечем.
Пора настала, припекло –
кидает мамка плат на плечи.
– Сидите тихо до утра, –
она сирот предупредила.
Кивнула, молча, детвора
и без улыбок проводила.
Никто значенья не придал,
да и значенья было мало:
что перстенёк? – простой металл –
того металла и не стало.
Болотом шла и через лес
густой, щетинистый и колкий.
Кричал во тьме, быть может, бес,
а, может, просто выли волки.
Синело под луной село,
как в перстне камушек с огранкой…
…Сходила в город. Повезло:
добро сменяла на буханку!
Опять дорога через лес.
Вошла в него мамаша смело.
И снова воет то ли бес,
а то ль… Подумать не успела…
Вдруг волк! И целится напасть!
Глаза сверкают огоньками.
На хлеб раззявил жадно пасть…
Она… на волка – с кулаками
и ну без памяти лупить
по морде серо-волосатой…
Уж солнце начало всходить
за лесом, над родимой хатой,
неярким светом обласкав
детишек бледных, кучкой спящих.
И зверь голодный, хвост поджав,
бежал от бабы ярой в чащу…
……………………………………………….
…Неся спасительный кругляш,
тропинку торила шажками,
голодный-преголодный марш
играя тощими кишками.
«Когда-то кончится война.
Заглохнут пушки, ружья, танки…», –
так шла и думала она,
зажав под мышкою буханку…

 

Русское всепрощение

(Дорогой маме,
Прохоренко Екатерине Алексеевне)

Жизнь сердца, – это любовь, а его смерть – это злоба и вражда. Господь для того и держит нас на земле, чтобы любовь всецело проникла в наше сердце:  это цель нашего существования
(Иоанн Крондштадский)

По тропе меж заборов согбенных,
меж оскаленных взрывами хат
конвоир по деревне вел пленных-
изможденных немецких солдат.
Он прикладом подталкивал грубо.
Шли «вояки» кто гол, кто босой,
пересохшие рваные губы
окропляя прохладной росой.
Робко скрипнула дверью избушка,
и девчонка, сбежав по крыльцу,
драгоценного хлеба горбушку
протянула худому юнцу.
Потушив папиросы огарок,
конвоир сделал быстрый прыжок,
и бесценный душистый подарок
опустился в его вещмешок.
— Отжалела фашисту краюху?
Ну и дура! Ведь он же наш враг.
Сплюнул злобно: «Немецкая шлюха»
и ускорил за пленными шаг.
Задыхалось от копоти небо.
Клял войну и врага конвоир.
А девчонка горбушкою хлеба
заключала с Германией МИР

 

Пока жива муза, и люди бессмертны

«…Неужели нам пора настала, чтобы выжить — журавлями стать?»
Иван Демидов

ПобедаЕдинственный в России праздник фронтовой поэзии, традиционно проводимый в литературном музее им. И. А. Васильева п. Борки, в этом году, 31-й по счёту, состоялся 6 мая — в день Святого великомученика Георгия Победоносца. В празднике приняли участие губернатор Псковской области А.А. Турчак,  глава Великолукского района С.А. Петров., председатель комитета культуры Псковской области Ж.Н. Малышева, поэты городов России.

????????????????????????????????????Торжественное мероприятие началось с возложения цветов к братскому захоронению. Литию служил настоятель Казанской церкви в Великих Луках протоиерей Александр Яковлев. Встречу открывал известный писатель, литературный критик, член Президентского Совета по культуре и Союза писателей России, академик Академии российской современной словесности, лауреат Патриаршей премии в области литературы и премий им. А. Пушкина, Л. Толстого, М. Горького — В. Я. Курбатов:

— В этом году отмечается Год Литературы. И, по счастью, надо вспомнить, что у нас была великая военная литература. Она не просто писалась, как сегодня часто дежурно отмечают по праздникам лихие и ловкие ребята… Вспомните великую песню «Священная война». Текст её был написан 23 июня. За 24-е Александров уже написал музыку. А 25-го, уже на Белорусском вокзале, провожая солдат на войну, пели «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой…».

Валентин Курбатов вспомнил участников предыдущих встреч, когда ещё был жив писатель Иван Васильев:

— Пусть они сегодня снова сойдутся на этой лестнице, как стояли и по одному уходили, и — затем — каждый год незримо, но вместе с нами присутствовали… Иван Афанасьевич Васильев — создатель этого самого музея и праздника фронтовой поэзии. Его товарищи: Иван Васильевич Виноградов, Евгений Павлович Нечаев — дошедший до Берлина, Фёдор Сухов, Овидий Любовиков, Николай Старшинов… На празднике фронтовой поэзии выросли дети, уже внуки начинают расти. С изумлением подумал, какое же счастье, что мы живы, что все здесь… За фронтовыми плакатами, за высокой героической нотой — как-то забываешь, что эти мальчики и девочки, сидящие среди нас здесь — они живы, потому, что ТЕ пали, отстаивая Великую Победу.

????????????????????????????????????Первыми, кому после того, как участников праздника приветствовал глава Великолукского района С. А. Петров, слово у микрофона Валентин Курбатов предоставил поэтам Тверской области. Член Союза писателей России Иван Демидов сказал:
— На Руси не было ничего более святого, чем узы товарищества. Это единство, прежде всего, не позволило фашистам захватить нас…

Конечно, наших врагов, в первую очередь, интересует не богатство наших душ, а богатство нашей земли. Дело только в том, что нельзя удержать землю, если наши души не наполнены поэзией нашей удивительной жизни.

Распрощалось солнце с тёплым летом,
Загрустила неба синева,
И висят мелодии неспетой
О любви к Отечеству слова.
Журавли за дальним перевалом
Покидают Родину опять,
Неужели нам пора настала,
Чтобы выжить — журавлями стать?
Улететь от зимушки холодной
В тёплый край, за дальнею горой
Из страны, где честным быть немодно,
А вернуться вешнею порой…

DSC_4555Один из руководителей «Тверского содружества писателей», член Союза писателей России Владимир Львов, написавший когда-то «О, Русь — моя большая птица, взмахни крылами, наконец!..», и в эту встречу читал сокровенное. В стихотворении «22 июня» высказал свою боль об отце, тоску, что никогда не покидает:

В день скорби прихожу на кладбище к отцу,
Букетик возложу, и — слёзы по лицу.
Отец! А мог бы жить, ещё не год, не два…
Кто мог предположить, что в пятьдесят едва…

И в заключении стихотворения поэт говорит пронзительное:

…Тяжёлый, как свинец, кладбищенский гранит.
Мне с карточки отец о чём-то говорит.
Досталось что ему, осталось то и мне,
Как вспомню про войну — «мурашки» по спине.

Владимир Ильич прочитал и стихотворение, которое создал от имени солдатской вдовы:

Бегут года, а ты всё не идёшь,
А я всё жду, вот-вот ко мне примчишься,
Стучит в окошко крупный летний дождь,
Стучат часы, а ты всё не стучишься…
Наш домик на яру ещё стоит,
Хоть с каждым днём стареет и стареет,
Здесь каждый гвоздь в себе ещё таит
Твоё тепло, оно меня и греет.
Любимый мой, у нас теперь светло,
Но без тебя мне мало, всё же, света,
Я часто вечерами под ветлой
Сижу и жду хозяйского совета.
Никто не назовёт меня женой,
Гляжу на обручальное колечко,
Ох, родненький, не сладко мне одной,
Пиявка-грусть сосёт, сосёт сердечко.
Желанный, приходил бы — поласкал,
Я, что такое ласка, уж забыла,
Дровец, водички б в баньку натаскал,
А я б тебя попарила б, помыла!
А я б блинов тебе бы напекла!
Я — щец тебе б наваристых сварила,
Смеялась бы… Слеза текла бы и текла,
Вся вытекла теперь уже, мой милый.
Лишь горький ком катается в груди,
Сижу одна, ни слова — ни пол слова,
О, Господи! Спаси и огради,
Других от испытания такого.

Как не проникнуться стихами и словами Владимира Львова? Об очевидных вещах, он говорит просто и велико, как чувствует Отечество русский человек:

— Мои предки стояли на этой земле! Мы стоим на этой земле, и будем стоять! И наши внуки будут стоять здесь. И никому мы не сдадимся! И никто никогда нас не победит!

DSC_4572Первый раз у микрофона праздника поэзии выступала поэт и прозаик, член Союза писателей России Валентина Карпицкая.

— Я много лет живу в Твери. Даже считаю себя уже русской, хотя родилась в Белоруссии. Белоруссия первой приняла на себя огненный удар. Одну четвёртую часть населения Белоруссия потеряла в войне, и 80 % её земель было превращено в пепел. Все знают Брестскую крепость, все знают Хатынь, ставшей символом всех сожжённых деревень, а их — вдумайтесь в цифру — 4 885. Из них 630 были сожжены вместе с жителями.

И ещё — Могилёв. О нём знают меньше. Когда немцы шли широким фронтом, удар по городу был неожиданным. Могилёв держал оборону 23 дня. Мужество горожан так тронуло Симонова, что он написал завещание, чтобы после смерти его пепел развеяли над полем, где шло сражение за Могилёв. Так и было сделано…

Валентина Карпицкая прочитала стихи, которые она посвятила тем, кто ценой своей жизни отстоял право жить:

Громко музыка играла,
Чуть слабел июньский зной,
А в стенах большого зала
Бал кружился выпускной.
Так легко порхали пары,
Платья — радужный костёр,
А в углу учитель старый
Всё глаза украдкой тёр.
Может всё же сдали нервы,
Всё же годы за спиной…
Год он вспомнил — сорок первый
И такой же выпускной…

????????????????????????????????????Не осталось незамеченным выступление гостя из Вышнего Волочка. Александр Калиткин поздравил всех с Днём Великой Победы и исполнил свою песню «Проклятая война», припев которой говорит сам за себя.

Проснись, солдат, проснись!
Прошу тебя, родной!
Вернись, прошу, вернись!
Живым вернись домой!
Но только тишина
Мне эхо шлёт в ответ…
Проклятая война,
Тебе прощенья нет!..

????????????????????????????????????Псковская поэтесса, член Союза писателей России Вера Сергеева прочитала стихи Юлии Друниной, затем свои — «Незабудки», которые никого не оставили равнодушными:

Незабудки ведь цветы — голубые крупиночки,
При канавах лесных и в прибрежном лугу,
А, быть может, они — голубые слезиночки
Тех, ушедших от нас, перед кем мы в долгу.
Над обрывом грустят голубиночки влажные,
Хоть заласкан обрыв шелковистой волной,
В сорок третьем здесь взвод переправу налаживал,
Да остался в холодной глуби ледяной.
Незабудки грустят в полумрачной расщелине,
Где упавшим кострищем рванул самолёт,
И грустят они там, где солдатик прострелянный
Смог заставить молчать злобно лающий дзот.
Время лечит холмы, что изрыты окопами,
Время лечит поля, что стонали в боях,
Но тоскуют леса неторёнными тропами
О смоленских, рязанских, псковских парнях.
Ходят парни геройски тропами млечными,
Там, где звёзды прозрачнее яблок перси,
А чтоб мы не забыли, и помнили вечно их,
Незабудки рассыпаны в травах Руси.

В. Я. Курбатов, восхищаясь 70-летию Величайшей Победы, бессмертной Победы героев-отцов, признал, что молодые люди сегодня пишут о войне также пронзительно. Война, действительно, на генетическом уровне вошла в состав нашей крови, отчего и рождаются строки, задевающие за живое.

Потому интересно было услышать выступление поэта из Москвы, в своё время воевавшего в Афганистане. Кавалер ордена Мужества Влад Исмагилов в канун праздника фронтовой поэзии встретился с детьми Пореченской школы, считая разговор со школьниками важной частью своего визита в Борки. Перед прочтением своих стихов поэт Исмагилов сделал небольшую ремарку:

— Когда начались украинские события, многие наши ребята, проживающие на Украине, начали удивляться: «Как же так произошло, как случилось так, что выросшее поколение теперь говорит возмутительные слова и делает ужасные вещи?». Просто к детям в школы приходили люди, которые прививали ненависть к русскому народу. Учили тому, что и происходит сейчас. Влад Исмагилов призвал ветеранов приходить в школы, чтобы нести ребятам правду о войне, воспитывать в них патриотизм:

— Действительно, через боль в своих сердцах к детям надо приходить постоянно, чтобы не упустить благодатное время воспитания.

Снова даты сменяются датами,
Новый год опостылел дó смерти,
Мы хорошими были солдатами,
А, Твоими — не очень, Господи!

Виноваты мы все — виноваты… — длились это стихотворение, а на смену ему, Влад прочёл ещё одно, посвящённое коллегам одного из батальонов спецназа и своему товарищу — легендарному человеку, о котором люди знают мало. Прозвучали стихи о православном казахе, Герое Советского Союза Николае Майданове. Герой был в Чечне, отслужил два срока в Афганистане, сам продолжал водить боевые машины. На одном из заданий, когда в его задачу входила высадка группы, ребята попали в засаду, после чего им грозила гибель, Николай Майданов принял для себя решение эвакуировать группу. Забрал всех ребят, и на взлёте получил пулю. Посадку осуществлял уже правый лётчик.
Великолукский поэт, член Союза писателей России

????????????????????????????????????Александр Рябихин прочитал стихотворение в память о своей маме — Ирине Фёдоровне:

Мать с войны хранила похоронки,
Четыре пожелтевшие листа,
Все они лежали за иконкой
Под охраной самого Христа…

Поэт читал свои строки, и слушатели праздника сразу же представили картину, в которой мать в День Победы читает сыну похоронки и говорит ему: «Вот как надо Родину любить!»:

Мать всегда добру меня учила.
Довелось Отечеству служить
И, когда мне очень трудно было,
Я не мог слова её забыть!

Последовало новое признание поэта в стихотворении «Русь»: «Как счастлив, что в России я родился, на этой доброй сказочной земле…».

Продолжая рассказывать о поэтах и поэзии, Валентин Курбатов высказал своё пожелание о том, чтобы не было больше военной поэзии в России. Ведь страна по-прежнему мужественна, сильна:

— Лучше бы была высокая лирика и нежность. Для чего погибают эти люди? Небесные войска там, за нами, которые сейчас вот на этой лестнице — все восходящие, скорбящие, и они — не с нами. Все, до единого, чтобы мы слышали и понимали.

????????????????????????????????????…А сейчас выступит псковский поэт, прозаик, член Союза писателей России — Александр Казаков.

Александр Петрович сказал:

— У меня есть одна фотография, которую я очень берегу. На этой маленькой, чёрно-белой фотографии мои мама и отец 2 мая 1945 года у Бранденбургских ворот. И вот, однажды мне, тогда к совсем ещё молодому, пришла вдруг такая мысль «А почему я там не был?».

С этой мыслью я живу всю жизнь.
Висит в шкафу армейский китель мой,
И только раз его я надеваю,
В тот день, когда над всей землёй
Минута скорби тихо проплывает.
И в нём иду я к Вечному огню,
И голову пред ним свою клоню,
И вспоминаю тех, кто в той войне
И знать не мог, конечно, обо мне,
В атаку поднимая батальон
В то проклятое Богом воскресенье,
И в кулаке последний свой патрон,
Сжимая без надежды на спасенье,
Я замираю, ощутив вину,
За то, что не попал на ту войну.
И не был с ними под родным мне клином,
И не дошёл до Праги и Берлина.
Прошли года… И мы теперь живём
С их памятью, как будто под огнём.
Она в наследство нам передана,
Как все медали их и ордена.
Так пусть всегда у Вечного огня
Лежат цветы от вас и от меня,
Чтоб памяти святой не рвались нити,
Я в День Победы надеваю китель.

DSC_4641Великолукский поэт, член Союза писателей России Андрей Канавщиков читал на празднике посвящённое Новороссии. О стихотворении «Танк «Иосиф Сталин — 3», пояснил:

— Как вы знаете, ИС — это тяжёлый советский танк, и немцы за его подбитие давали или крупную денежную премию, или отпуск на родину в течение 10 дней. Этот танк может и сейчас успешно воевать. И 1 июля 2014 года танк ИС-3 был снят с постамента и принял участие в бою под Константиновкой.

Помнят взрослые и дети,
Как годами до зари
Мирно спал на постаменте
Танк «Иосиф Сталин 3″….

Чётко выверенные строки поэта били в цель, и мы все вынуждены согласиться с заключительными словами этого произведения, где поэт утверждает:

Отзвучат однажды взрывы,
Всё равно нам жить в ладу,
Мир и память неразрывны,
Если танки на ходу.

Вот так после поэтических истин Андрея Канавщикова все снова почувствовали, что каждый выступающий перед гостями поэт читал свои стихи, утверждая живущую в народе правду. Об этом далее и сказал В. Я. Курбатов:

— Иногда строки стихотворений поневоле жёстки. Хотелось бы вам говорить, благословенные слова, высокие и торжественные слова «на бис» и славить без конца Победу, Победу, Победу! Но как видите, не всегда доходят руки до этого. Всегда жёстче и больнее ранит сердце происходящее. И поэтому мы говорим так жёстко. Когда-то и Твардовский советовал, что не прожить без правды, из самого сердца бьющей, была б она погуще, как бы не была горька. Эту горькую правду мы написали — не немцы, не враги. Самые жёсткие книги о войне написаны нами. «Прокляты и убиты», «Дожить до рассвета», «Годы и люди»… Каждая из них, она мучительно страшна. Потому наши произведения и страшны, чтобы все прямее держали спины.

Обнявшись, вместе мы всё одолеем. И пусть никто из тех господ, которые когда-то рассчитывали Россию стереть с карты мира, не думают это сделать. 24 декабря мы были с Андреем Анатольевичем Турчаком в Москве в Георгиевском зале, и Владимир Владимирович Путин об этом же с горечью говорил. Мир, кажется, только тем и озабочен, чтобы нас не было на карте мира.

Но пусть они не рассчитывают на Победу. Победа у нас одна — это наша с вами Победа. К сожалению, сегодня очень трудно и губернаторам. Вы же видите, что Отечество только начинает приходить в себя. Только-только… Думаю, что мы присутствует перед чем-то сейчас значительным и сущностным, видя эту громадную ношу, которую принимают на себя сейчас довольно часто молодые губернаторы. Принимают эту ношу с полным чувством ответственности, ясности, строгости от своего чистого служения. И дай, Бог, сил.

К микрофону вышел губернатор Псковской области А.А. Турчак. Приветствуя участников праздника фронтовой поэзии, Андрей Анатольевич рассказал, что он только что вернулся из Риги, где проходила встреча одиннадцати ветеранских организаций республики. Всем присутствующим наш губернатор передал привет от ветеранов Латвии, рассказал, как трудно им там приходится, ведь они на самом переднем крае, давление, которое на них оказывается нынешней латвийской властью, беспрецедентно:
— Однако, с этим давлением возможно бороться силой слов. Сила слова — это то, что объединяет нашу встречу вчерашнюю и наш сегодняшний праздник фронтовой поэзии. Потому, что вы лучше меня знаете, насколько может быть сильным слово, и слово может быть сильнее самого современного оружия.

Хочется низко поклониться организаторам праздника фронтовой поэзии, Традиция хранится и сегодня — на 31-м празднике. Чтобы в сумасшедших головах не возникало даже желание ставить Великую Победу под сомнение и тот огромный вклад, который внёс весь советский народ в победу над коричневой чумой.

Ещё раз хочу нашим ветеранам низко поклониться, пожелать здоровья, крепости сил. И душевных, и физических. Чтобы вы, как можно дольше нас радовали. Впереди парад 9 мая, парад Победы в Москве, парад Победы в Пскове, в Великих Луках. Уверен, что мы с вами достойно встретим эту дату. Мы достойно к ней подошли. И ещё раз хочу пожелать, как можно дольше быть рядом с нами, как можно дольше нас радовать, а мы для этого будем делать всё, что от нас зависит.

Сказанному губернатором прониклись все. В. Я. Курбатов заметил:

— При всех упомянутых передрягах истории, которые у нас часто зовутся реформами, а иногда и революцией, при всех этих передрягах, Слава Богу, жива в России муза! Муза Николая Алексеевича Некрасова — крестьянская, земная, коренная, есенинская муза, муза Рубцова, никогда не отрывавшаяся от земли. И пока эта муза жива, Слава Богу, и мы бессмертны. С днём нашей Победы, дорогие товарищи!DSC_4677После традиционного концерта поэты общались в неформальной обстановке, свои стихи читали Андрей Бениаминов (Псков), великолучане: Татьяна Дроздова, Татьяна Лапко, Владимир Павлов, Валентина Спиридонова и, снова те, кто участвовал в официальной части праздника. И это было хорошо.

Татьяна ЛАПКО
Фото автора

Видео на канале «Псковский писатель»:

Свидетельство эпохи

ПобедаРешение опубликовать автобиографию отца на литературном сайте пришло не сразу: столь краткая и сжатая по изложению биография, на мой взгляд, – не совсем литературный жанр: это не мемуары, коих участниками Великой Отечественной написано немало, а, скорее, официальный документ, предназначенный для служебного, хотя и не секретного, пользования, своего рода рапорт с просьбой о переводе на другую работу. Думаю, можно сказать даже так: это рапорт, подкреплённый автобиографией, доказывающей, что всю свою жизнь — и в мирное, и в военное время — мой отец прослужил в строевых частях, и кабинетная работа – не для него…
Однако главное в этом небольшом документе (12 страниц машинописного текста) – это не судьба одного конкретного человека, рассказанная им самим; это судьба целого поколения, на долю которого выпали такие испытания и трудности, что нам, их детям (а тем более – внукам) и представить себе трудно, а порой – почти невозможно.
И пока это всё, что я могу сделать в память об отце…

АВТОБИОГРАФИЯ
генерал-лейтенанта авиации
КАЗАКОВА ПЕТРА ГРИГОРЬЕВИЧА

16Родился 25 января 1903 года на станции Бугуруслан Куйбышевской железной дороги, в семье рабочего-железнодорожника. Отец мой, Григорий Тарасович Казаков, проживал на станции Бугуруслан, Советская улица, дом № 77, работал в колхозе сторожем, умер в 1952 году. Мать по происхождению из бедной крестьянской семьи, умерла ещё в 1911 году.
Брат Александр, рождения 1905 года, до войны работал в г. Ленинграде на Кировском заводе помощником начальника мартеновского цеха. Как командир запаса был призван в армию, командовал артиллерийской батареей, после прорыва блокады Ленинграда убит в бою и похоронен в городе Гдов Ленинградской области.
Второй брат Иван, рождения 1907 года, работал на элеваторе при станции Бугуруслан, в начале войны был призван в армию, также погиб под Смоленском в 1941 году. Где в настоящее время проживают семьи братьев – не знаю.
Две мои сестры – Мария и Вера, мужья которых погибли в Отечественную войну, проживают в городе Бугуруслан Чкаловской области, работают и занимаются домашним хозяйством.
Сам я с 11-летнего возраста начал самостоятельно работать, помогая отцу кормить семью. Летом 1914 года пас овец, осенью пахал барскую землю, зимой учился. В 1915 году работал рабочим по ремонту железнодорожных линий. В этом же году отца призвали в армию, а я один содержал семью, работая на кирпичном заводе фабриканта Биневольского, на паровой мельнице братьев Клементьевых. В 1917 году работал на подвеске прямого телеграфного провода на участке Самара – Оренбург. В 1918 году – снова на мельнице братьев Клементьевых.
В 1915 году закончил начальное четырёхклассное училище.
10 апреля 1919 года, когда армия Колчака продвигалась к Волге, я с группой товарищей добровольно вступил в ряды Красной Армии и был назначен красноармейцем на бронепоезд «Ермак» 5-й армии Восточного фронта. Когда части Красной Армии перешли в наступление, а колчаковцы, отступая, взрывали железнодорожные мосты и полотно, бронепоезда отстали от наступающих частей, и часть личного состава с них была переведена в другие части. Меня перевели в 1-й головной железнодорожный эксплуатационный отряд, где я занимался восстановлением телеграфных линий.
В июле или августе 1919 года я был переведён в коммунистический отряд особого назначения 5-й армии, с которым продвигался вглубь Сибири до весны 1920 года, когда отряд остановился в г. Красноярске. В мае 1920 года меня направили на командные курсы в г. Самару, но курсы оказались не командные, а артиллерийско-технические со сроком обучения шесть месяцев. В августе весь состав курсов перебросили под Новороссийск на станцию Тоннельная, где мы простояли до октября 1920 года и откуда были переброшены на Северный Кавказ, в г. Георгиевск. Срок обучения в связи с окончанием гражданской войны увеличился, и я был выпущен в июне 1922 года младшим артиллерийским техником и по собственному желанию был назначен в Сибирь, в г. Иркутск, в распоряжение начальника артиллерии 5-й армии. В штабе 5-й армии я получил назначение в Отдельную гаубичную батарею 26-й Златоустовской стрелковой дивизии в г. Красноярск на должность младшего артиллерийского техника, куда и прибыл осенью 1922 г. В 1924 г. из артиллерии 26-й дивизии был сформирован 26-й артиллерийский полк, в котором я был назначен старшим артиллерийским техником полка, а позднее эта должность была переименована в должность боевого питания полка (служебная категория К-7). В этой должности и с этим полком летом 1929 г. из-под г. Красноярска, где полк стоял лагерем на Юрчинском полигоне, я был переброшен на Дальний Восток в г. Никольск-Уссурийский (Ворошилов) , откуда после небольшой подготовки полк был продвинут в м. Гродеково, а затем участвовал в боях под станцией Пограничная, городом Санчагоу, а один дивизион перебрасывался на запад и принимал участие в боях под Джалайнором и Хайларом. После окончания конфликта на КВЖД наш полк остался в составе ОКДВА с дислокацией в г. Спасск-Дальний.
Осенью 1930 г. за выслугу двух сроков в отдалённой местности и по моей просьбе я был переведён в 31-й Артиллерийский полк ПРИВО в г. Сталинград на старую должность начальником боевого питания полка. Поскольку 31-й полк был территориальным, и времени у меня было достаточно, я поступил учиться в Сталинградский вечерний комвуз и за восемь месяцев службы в г. Сталинграде успешно окончил его первый курс.
В мае 1931 г., узнав о наборе в лётные школы (а в авиацию я стремился всё время, но не отпускали), я подал рапорт, прошёл в 7-й Сталинградской школе лётчиков медицинскую комиссию, был признан годным к лётной работе и направлен в г. Красногвардейск для стажировки лётчиком-наблюдателем. Стажировался один месяц при управлении 1-й авиабригады, а затем четыре месяца приобретал практические навыки летнаба в 12-м авиаотряде. Летнабом в отряде не остался, а пожелал закончить школу, в силу чего и был направлен осенью 1931 г. в г. Оренбург (Чкаловск), в 3-ю школу лётчиков и летнабов.
Ознакомившись с планом и программой подготовки летнабов, я пришёл к выводу, что весь курс можно пройти не за год, как требовалось, а сократить его в два раза и закончить, не в ущерб качеству подготовки летнабов, за шесть месяцев. Будучи секретарём партогранизации и заместителем командира звена, я собрал два своих классных отделения, посоветовался с коммунистами по этому вопросу, и они со мной согласились. Обо всём этом я доложил начальнику отдела и начальнику учебной части, и они предложили мне на деле доказать эту возможность и добиться хорошей общей оценки отделений к середине января 1932 г., т. е. ко времени открытия школьной партконференции. К началу открытия школьной партконференции отделения, которыми я командовал, получили за период обучения общую оценку 4,85, т. е. лучшую из всех отделений школы. Я, как делегат конференции, рассказал, каким путём мы добились такой оценки, и попросил организовать во всех классах до 23-х часов ежедневное дежурство преподавателей для консультаций слушателей школы и помощи отстающим. Меня в этом поддержали слушатели отделений, которые были приглашены для приветствия конференции.
На этой конференции я был избран делегатом на партконференцию ПРИВО, где также выступил по вопросу сокращения подготовки летнабов до шести месяцев. После выступления меня пригласили на беседу к Командующему Войсками ПРИВО тов. Шапошникову , который задал мне целый ряд вопросов о том, как качественно подготовить летнаба за такой срок.
После конференции ПРИВО начальник учебной части школы тов. Машков был направлен в Москву на доклад по этому вопросу. По его возвращении нам было объявлено, что тов. Ворошилов предложил в порядке опыта выпустить летнабов с шестимесячной подготовкой не два, а шесть отделений. Таким образом, через шесть месяцев, в мае 1932 г., школа выпустили шесть отделений летнабов, пропустив всех нас через серьёзную испытательную комиссию с участием представителей ВВС РККА.
По окончании школы я был назначен младшим летнабом в 5-ю тяжелобомбардировочную эскадрилью ВВС Балтийского моря в г. Ленинград. Прибыв с группой товарищей в г. Ленинград, мы узнали, что никакой эскадрильи не существует, что её надо формировать заново. Меня допустили к временному исполнению обязанностей начальника штаба эскадрильи и приказали формировать её. Спустя пару месяцев, когда эскадрилья заканчивала формирование, прибыл командир эскадрильи тов. Кукин Иван Васильевич (в настоящее время работает в отделе боевой подготовки ВВС ВМС ) и начальник штаба эскадрильи. Я был утверждён помощником начальника штаба эскадрильи. Вторую половину 1932 г. и 1933 год я работал по устройству эскадрильи в гарнизоне Едрово под Бологое и много летал в качестве штурмана корабля, отряда, эскадрильи, имел ряд поощрений за «отличное» бомбометание, штурманскую подготовку, воздушную стрельбу и за штабную работу. Осенью 1933 г. меня послали учиться на КУКС при ВВА им. Жуковского , морское отделение по подготовке командиров штаба морской авиации, которое я окончил на «отлично» и в мае 1934 г. вернулся в 5-ю тяжело-бомбардировочную эскадрилью 2-й бригады ВВС Балтийского моря, где продолжал работать помощником начальника штаба по оперативной части (практически всё время работал врид. начальника штаба эскадрильи).
Осенью 1934 г. приказом НКО меня назначили командиром неотдельного отряда 8-й тяжело-бомбардировочной эскадрильи той же 2-й авиабригады ВВС Балтийского моря, а осенью 1935 г. я со своим отрядом занял первое место в ВВС Балтморя по всем показателям.
В тяжёлой авиации и в то время командиром вполне мог быть летнаб. В марте 1936 г. я был вызван в штаб ВВС ЛВО и получил приказание организовать оперативное дежурство в штабе. Сначала это дежурство организовывалось в Ропшинском дворце, на что были затрачены крупные суммы денег и материальных средств; достаточно сказать, что одних приёмников на радиоприёмном центре было шестьдесят и ещё три передаточных станции. К 1 мая 1936 г. радиоцентр был готов, рота связистов в 120 человек была также подготовлена к работе. Прибывший в Ропшу Командующий ЛВО тов. Шапошников одобрил эти мероприятия, но использовать радиоцентр было нельзя, т. к. протянуть требуемые провода от радиоцентра в г. Ленинград оказалось невозможным, и штаб ЛВО использовать подготовленный радиоцентр не мог. Эту затею отложили, а я получил задание организовать оперативное дежурство непосредственно из штаба ВВС ЛВО — при помощи телефонной связи, что мною в течение месяца было исполнено и дежурство налажено.
В июне 1936 г. приказом НКО я был назначен командиром Отдельного авиаотряда особого назначения, подчинённого непосредственно Военно-Техническому Управлению РККА. Задача сводилась к тому, чтобы самолёты летали без человека при помощи автопилотов, радио- и телемеханики. Отряд был единственным в стране, опытным, и на него возлагалось много надежд. За вторую половину 1936 г. и за период до осени 1937 г. личным составом авиаотряда была подготовлена материальная часть, выполнена программа опытных полётов, в том числе — безотказный полёт на самолёте ТБ-1 без вмешательства в управление человека, управление самолётом с другого самолёта и с земли по радио. Время полётов было доведено до 2-х часов 45 минут без всяких отказов. Для дальнейшего усовершенствования работы телемеханических самолётов нужна была новая, усовершенствованная техника и, в частности и главным образом, подлежали замене автопилоты системы Коренева на автопилоты АВП-10. Но вскрытое осенью 1937 г. в техническом управлении РККА вредительство сначала приостановило деятельность отряда, а в январе 1938 г. отряд был и вовсе расформирован. К этому времени (февраль 1938 г.) командир авиапарка в авиагарнизоне Едрово майор Игнатьев был снят с занимаемой должности за развал хозяйства, и на эту должность временно назначили меня. Затем, в апреле 1938 г., я был назначен командиром вновь формируемой 13-й авиационной базы в должности, в которой проработал до ноября 1938 г., после чего меня назначили начальником вооружения и снабжения ВВС ЛВО (приказ НКО № 01329-39). В этой должности я проработал до осени 1940 г. По окончании войны с белофиннами я просил перевести меня на работу оперативную или строевую, т. к. чисто снабженческая работа мне не нравилась, тем более что поздней осенью 1938 г. была введена должность начальника тыла ВВС округа, и я, как начальник снабжения, ведал только авиатехимуществом и боеприпасами. В сентябре 1940 г. меня назначили заместителем начальника штаба ВВС ЛВО по тылу (приказ НКО № 04326), в этой должности я проработал до весны 1941 г., принимая активное участие в организации Районов авиационного базирования в ЛВО. По моей просьбе перед началом Великой Отечественной войны я был назначен на должность Начальника 5-го РАБ ВВС ЛВО. Район сформировал в окрестностях г. Ленинграда (Осиновая роща) и в канун войны приступил к обеспечению частей ВВС 23-й Армии и частей авиакорпуса г. Ленинграда на Карельском перешейке, имея в своём распоряжении три авиабазы, 18 БАО , зенитную артиллерию и другие части, входящие в состав РАБ.
В бытность мою начальником 5-го РАБ каких-то особенных трудностей я не встречал, потому что долгое время противник на Карельском перешейке особой активности не проявлял. Когда же начался отход наших частей к старой границе с Финляндией – по р. Сестра и к Лемболовским болотам, части 5-го РАБ с работой справлялись – вывозили имущество, приводили в негодность оставляемые аэродромы, эвакуировали технику и были готовы к работе по обеспечению лётных частей на новых аэродромах ближе к г. Ленинграду. Исключением является аэродром Яппеля, что в 40 км западнее Териоки, с которого последний эшелон с имуществом лётных частей, боеприпасами и личным составом попал под миномётный огонь просочившихся к железной дороге финнов, и разрывом мины была порвана сцепка поезда, в результате чего паровоз и два вагона упали в Териоки, а весь состав укатился обратно на ст. Яппеля. Личный состав в большинстве своём лесом и другими путями вернулся в свои части, имущество же и боеприпасы по распоряжению Командующего ВВС 23-й Армии полковника тов. Жданова (ныне – командующий 3-й ВА авиации дальнего действия) были сожжены вместе с вагонами штурмовиками подполковника Витрука, т. к. были уже захвачены финнами.
После отхода наших частей к старой границе с Финляндией распоряжением Командования ВВС Ленинградского фронта части 5-го РАБ баржами через Ладожское озеро были передислоцированы в район аэродромного узла Плеханово в резерв. В начале октября 1941 г. я был назначен нештатным начальником авиагарнизона Комендантского аэродрома с задачей навести на аэродроме порядок по приёму транспортных самолётов с продовольствием и эвакуацию этими же самолётами рабочих и служащих заводов и предприятий г. Ленинграда. В этой должности я проработал до 5 ноября 1941 г., а затем был назначен на должность нештатного заместителя Командующего оперативной группы ВВС ЛФ по тылу и этого же числа прилетел в г. Тихвин, где оперативной группой ВВС ЛФ командовал генерал-майор авиации Журавлёв . Получалось так, что непосредственно в Ленинграде, в окружении, остался один 6-й РАБ, а остальные районы авиабазирования (5-й – в Плеханово, 82-й – в Тихвине, 11-й в Хвойной, 10-й – в Боровичах и 68-й – в Вологде) вошли в подчинение оперативной группы, причём начальник тыла ВВС ЛФ генерал-лейтенант Кобелев дал мне для работы лишь небольшую группу, а всё управление тыла ВВС оставил у себя в Ленинграде. Трудность в нашей работе заключалась в том, что связь с районами авиабазирования осуществлялась только при помощи самолётов, а проводной и радиосвязи не было совершенно. Связь с Ленинградом была трудной даже для управления лётными частями, говорить же о связи для решения тыловых вопросов вообще не приходилось.
7 ноября 1941 г. немцы захватили станцию и город Тихвин, и положение ещё более ухудшилось. Грузы авиатехнического имущества, боеприпасы, продовольствие шли через Вологду, Череповец, Бабаево, автотранспорт по перевозу всего этого имущества работал с большим перенапряжением. И всё же аэродромы жили и действовали.
В декабре 1941 г. в связи с разделением Ленинградского фронта на Ленинградский и Волховский я был вызван в г. Ленинград. В начале января 1942 г. возвратился на свою штатную должность Начальника 5-го РАБ – в район Старой Ладоги и в течение полутора месяцев обеспечивал боевую работу 39-й истребительной дивизии, 55-го полка СБ и двух полков У-2 . В середине февраля 1942 г. я получил назначение на Северо-Западный фронт заместителем Командующего ВВС СЗФ по тылу.
Моя работа на Северо-Западном фронте с февраля 1942 г. по 1 октября 1943 г. ничем существенным от обычной работы не отличалась. Части стояли стационарно, аэродромов было достаточно, да кроме того мы строили новые и усовершенствовали старые. Запасов имущества, продовольствия и боеприпасов также было достаточно, фронт стал стабильным, а проводимые операции обеспечивались легко. Кроме того, Москва была рядом, и многое имущество возили только автотранспортом непосредственно на аэродромы.
Неоднократные мои просьбы о переводе меня на активно действующий фронт увенчались успехом. 1 октября 1943 г. я был вызван в Москву и там получил назначение начальником тыла 15-й воздушной Армии, на Брянский фронт, куда и прибыл 5 октября 1943 г.
Командование и штаб 15-й ВА я нашёл в г. Унеча и узнал, что армия боевые действия прекратила и будет перебазироваться на 2-й Прибалтийский фронт в район г.г. Торопец, Старая Торопа, Великие Луки. Ознакомившись с планом перебазирования, я нашёл, что он составлен неправильно; эта неправильность заключалась в том, что эшелоны подавались сначала под лётные части, а уже потом – под тыловые (БАО, Инжбаты). Но план перебазирования уже был утверждён Генеральным Штабом, поэтому переделывать его не стали.
Ознакомившись с готовностью частей к погрузке в эшелоны и вступив в исполнение своей должности, я был вызван Командующим 15-й ВА к новому месту базирования; это было 12 октября 1943 г, а 16 октября лётные части воздухом начали перелёт на новый фронт. За трое суток с небольшой группой офицеров тыла и штаба армии я принял три БАО от 3-й ВА, которая ушла в район г. Невель. Горючее и боеприпасы я также получил от 3-й ВА, и на 3-й БАО в течение 16, 17, 18 октября мы посадили один САП и две АД . Затем подошёл ещё один БАО из района Ленинграда и 35-й РАБ из-под Сталинграда, которые приняли на себя остальные лётные части армии.
Таким образом, задолго до прихода тыловых частей 15-й ВА и 42-го РАБ все лётные части были встречены, рассажены по аэродромам и вели боевую работу без каких бы то ни было задержек.
Этот случай – единственный в моей практической работе, когда Воздушная Армия в полном составе, с тыловыми частями и имуществом, перебазировалась с одного фронта на другой, показал, что организация тыла ВВС, независимая от лётных частей (как и лётных частей — от тыла), является гибкой и вполне себя оправдывающей. С приходом РАБ 15-й ВА последние два включились в обеспечение боевой работы частей, разгрузив перегруженные БАО, а третий РАБ был оставлен в резерве и готовился к продвижению вперёд.
После захвата нашими войсками г.г. Невель и Ново-Сокольники части 15-й ВА в январе 1944 г. перебазировались на приготовленные аэродромы в районы Невель, Усть-Долыссы, Чернецово, Маево и до весны действовали с занятых аэродромов. В мае 1944 г. армия в тяжёлых условиях бездорожья была перебазирована на северный участок фронта в район г. Ново-Ржев. Заново была построена аэродромная сеть и частично восстановлены аэродромы, разрушенные немцами, подвезено горючее, боеприпасы, продовольствие и другое имущество; всё это подвозилось тракторами, транспортными самолётами и автомашинами большой проходимости. Но и на этом участке наступление не состоялось. В июле 1944 г. части армии перебазировались на центральный участок фронта, вновь была для этого приготовлена аэродромная сеть и перевезено всё имущество по дорогам, уже просохшим и немного приведённым в порядок.
В июле 1944 г. фронт перешёл в наступление на Пустошку, Идрицу, Себеж, Опочку и далее по территории Латвии до г. Мадонна и почти не останавливался. Лётные операции 1944 года приходилось обеспечивать с большим напряжением и трудностями, т. к. противник взрывал мосты, разрушал железные и шоссейные дороги и воздействовал на подвоз своей авиацией с воздуха. Но хорошо натренированные автобаты с подвозом всех средств справлялись, и мы не имели ни одного случая срывов боевых вылетов. Дальнейшее продвижение на Ригу было более спокойным, и работа тыла особых трудностей не встречала, да и дороги были в хорошем состоянии.
В январе 1945 г. в состав 15-й ВА вошли некоторые части 3-й ВА, дислоцировавшиеся в Литве, и армия заняла аэродромы по дуге всей окружённой Курляндской группировки немцев от Митавы до Вайноде, с которых и работала до капитуляции немцев, т. е. до окончания Великой Отечественной войны.
По окончании войны, т. е. вторую половину 1945 г. и до августа 1946 г., работая в должности начальника тыла 15-й ВА, я занимался устройством частей в авиагарнизонах по мирному времени, сбором и обработкой боеприпасов и другого имущества с оперативных аэродромов на постоянные места складирования и обеспечением УБП частей армии.
В августе 1946 г. я дал согласие и получил назначение в 10-ю Воздушную Армию на Южный Сахалин, на должность начальника тыла армии, где проработал до сентября 1948 г.
В работе на Сахалине трудностей было много — как по устройству частей, всё ещё прибывавших с материка, так и особенно по их материальному обеспечению и аэродромному обслуживанию. Части и соединения дислоцировались по всему острову Сахалин – от порта Корсаков на юге и до г. Оха на севере, а также на Камчатке, Чукотке, Курильских островах и на материке в районе г. Комсомольск-на-Амуре. Трудности вызывались недостаточным количеством морского тоннажа для перевозки материально-технических средств и хозяйственных грузов, отсутствием железных и шоссейных дорог, короткими сроками навигации по Охотскому морю и Тихому океану. В значительной части гарнизонов навигация ограничивалась тремя месяцами в году, поэтому приходилось создавать запасы всех необходимых материальных средств на полтора года.
Недостаточная сеть аэродромов базирования потребовала напряжённой работы инженерных батальонов, тыловых и лётных частей по строительству новых аэродромов, жилого и служебного фондов для размещения личного состава, техники и материальных средств.
Все эти трудности усилиями командования Армией, соединений и частей преодолевались, боевая подготовка проходила планово, снабжение было бесперебойным.
За два с лишним года работы начальником тыла армии на Сахалине никаких замечаний от командования и Военного Совета я не имел, получил несколько благодарностей и был награждён ценным подарком, а в 1947 г. был избран депутатом районного совета депутатов трудящихся и работал членом райисполкома.
В сентябре 1948 г. неожиданно для меня пришёл приказ Военного Министра Союза ССР о назначении меня начальником тыла истребительной авиации войск ПВО страны в г. Москву. Этого назначения я не просил, желания работать в Москве в Центральных управлениях у меня не было, т. к. я привык работать непосредственно в частях и в объёме начальника тыла Воздушной Армии, и с этой работой, по отзывам командующих, я справлялся неплохо как в условиях военного, так и мирного времени.
На новой должности в Москве мне пришлось столкнуться с целым рядом трудностей.
Во-первых, объём работы в сравнении с работой на ранее занимаемой мною должности увеличился примерно в пять-шесть раз, повысилась ответственность за обеспечение Воздушных Истребительных армий, вооружённых реактивными самолётами, о которых я понятия не имел, а главное я, как начальник тыла, не имел в своём распоряжении никаких материальных средств. Отвечая за всё, я не имел ничего. Кроме того, все попытки Командования Истребительной авиации ПВО создать свой тыл в центре успеха не имели, и я, таким образом, со своим аппаратом занимался исключительно функциями планирования и контроля за обеспечением частей.
Во-вторых, ежегодные реорганизации Главного Штаба войск ПВО страны, его управлений и отделов не улучшали работы тыла как войск ПВО, так и истребительной авиации войск ПВО, а вносили в его работу путаницу и безответственность. И в-третьих, параллельное существование двух тылов в войсках ПВО страны, не подчинённых один другому, были излишними и ненужными. Достаточно сказать, что за пять лет работы в Главном Штабе войск ПВО страны, исполняя одни и те же функции планирования и контроля за обеспечением Истребительной авиации войск ПВО страны всеми видами материально-технических средств, работая в одном и том же здании, я занимал должности начальника тыла Истребительной авиации войск ПВО, затем заместителя начальника тыла войск ПВО страны (когда два тыла объединили), а через год, когда тылы снова разъединили, был назначен начальником авиатехснабжения Истребительной авиации и, наконец, в 1953 г. – начальником Отдела авиационного вооружения с теми же функциями.
Видя, что на протяжении пяти лет соединения и части Истребительной авиации бесперебойно снабжаются всеми видами материально-технических средств тылом ВВС Советской Армии, а я со своим аппаратом только планирую, контролирую, согласовываю и посредничаю, т. е. занимаюсь ненужной перепиской, бумажным руководством, а в частях бываю хоть и часто, но в порядке инспектирования, к тому же имея для работы очень небольшую группу офицеров-тыловиков, принял решение уйти из системы ПВО и проситься в ВВС или ДА на должность начальника тыла армии, которую я хорошо знаю и где могу принести больше пользы Советским Вооружённым Силам.

Послесловие
Он добился своего. Следующим местом службы отца стал Смоленск, в окрестностях которого в 41-м погиб его брат и где в 54-м родился я, наречённый именем другого его брата, сложившего свою голову в бою под г. Гдов, на древней псковской земле, где теперь я и живу…
Генерал-лейтенант авиации Пётр Григорьевич Казаков умер в 26 августа 1960 года в одном из московских военных госпиталей. Похоронен в г. Клин Московской области.

 

Стихи о войне. Светлана Молева

Победа Светлана Васильевна Молева (1946—2005)

Поэт, член Союза писателей СССР. Родилась в селе Чихачёво Псковской области Бежаницкого района. Начала писать стихи уже в начальных классах. В 1961 году вышла в свет ее первая книга стихов «Подснежники». В перестроечные времена пишет прозаическую книгу «Единородное слово». Вышел в свет сборник ее стихов «Забытые песни».

 

Проволока

Я думала, что ты давно
Погребена в земле сыпучей…
И вдруг смотрю:
Окружено
Строенье проволокой колючей!
Трава цветами тяжела.
И леса мудрое соседство…
А ты?
Ты все еще жива,
Жива – мой ржавый спутник детства!
Я помню боль колючих жал
И помню вдовьи разговоры:
Тогда еще никто забором
Свои дома не окружал.
Тебя тащить с передовой
Ничья рука не подымалась…
Я думала, ты там осталась,
Где отгремел последний бой.
…В траншеях поднята трава.
И слава мертвых не разбудит.
Их нет, и скоро вдов не будет,
А ты, проклятая, жива!

Перед фотографиями блокадного Ленинграда

Мой город, ты ли это?
Ты…
Такой знакомый, сердцу близкий!
Но где твой люд,
Огни,
Цветы?
Я вижу:
Словно обелиски,
дома встают из темноты.
Встают из пепельных снегов,
В провалах окон нет покоя.
Блокада…
Слово-то какое,
Что жутко вымолвить его!
Но ты держался.
День за днем
Мужался верой и печалью.
И закалялся, крепче стали,
Январской стужей
И огнем…
Я не могла тебе помочь.
Зато теперь со всей любовью
Твоей переболела болью.
Счастливая, я – мира дочь!
Все принимаю наперед
И все за то отдать я рада,
Что получила, как награду,
Гражданство гордое твое.

 

Стихи о войне. Станислав Золотцев

Победа Станислав Александрович Золотцев (1947—2008)

Поэт, прозаик, публицист, литературный критик. Родился в деревне Крестки под Псковом, в семье сельских учителей. Печатается с 1970 г., первая книга стихов вышла в 1975 г. Член Союза писателей России с 1975 г. Автор 20 книг стихов, 3 книг литературных исследований и ряда романов, повестей и рассказов, опубликованных в журналах. Его перу принадлежат также многие книги переводов поэзии Востока и Запада. Автор слов гимна города Пскова

* * *

Давний снимок. Предвоенный год.
Молодые мама и отец.
Я смотрю — и в горле ком встаёт:
как жесток ты, времени резец!
Я нигде красивей не видал
этих лиц — не тронутых тоской.
…На двоих — фанерный чемодан,
связка книг, и вера в мир людской,
и любви отчаянная рань,
и гнездо — сосновая изба,
и вокруг — лесная глухомань:
сельских просветителей судьба.
…Ни снежинки нет на волосах,
озорства очам не занимать.
Не завяла в северных лесах
юная учительница-мать.
Вот я вижу: к удалой груди
прислонила нежное лицо…

Знать ей не дано, что впереди —
горький дым, блокадное кольцо.
Сгорбит глыба тыловых работ.
Дальний фронт безвестием дохнёт:
не слыхать о муже ничего.
В голодухе вспучится живот
маленького брата моего.

И — пока не взвился над тобой
горький дым, ведущий в горький путь, —
мама, отдохни перед судьбой.
Больше не придётся отдохнуть.
И отец, глядящий в объектив,
ничего не ведает о том,
что его фугасный вгонит взрыв

с головою в южный чернозём,
и померкнет солнце…
И, как тот
шолоховский горестный герой,
он сквозь муки адовы пройдет
с чистой честью — и вернётся в строй.

И пока не грянул смертный бой
и свинец ещё не впился в грудь —
отдохни, отец, перед судьбой,
больше не придется отдохнуть…

* * *

Я, ровесник Победы, сегодня к ненастной године,
К высочайшему часу в твоей прокалённой судьбе
обращаюсь, отец мой.
И запах июньской полыни
пропитал эти строки и думы мои о тебе.
…Только раз ты поведал — а мне же всё снится
и снится
этот гарью, и потом, и порохом дышащий сон:
ты встречаешь войну
на степной хлебозорной границе,
и в полынную ночь вдавлен танками ваш батальон.
Нет, вы встретили ворога так,
Что немыслимо драться достойней.
Но броню лобовую пробьет ли пехота собой
С трехлинейкой в руках… И у каждого — лишь
по обойме,
где всего пять патронов. И не было больше обойм.
И тебе довелось — нет, не бегством спастись,
а пробиться
словно в песне — штыком, но совсем без гранат.
…На крови, на полынном стыде, на горящей пшенице
настоялась безмерная ярость российских солдат.
Как живая вода — на смертельной беде настоялась
эта лютая воля, сломившая чёрную рать.
И спасла нашу землю она — эта ярость.
И приказы стратегов скрепляла она как печать.
…А в тебе отзывается
болью свинцовой поныне,
незабытою горечью первых военных дорог
этот запах полыни — тобой обагрённой полыни,
как щемящий укор и как самый тяжёлый урок,
Но урок — не позор, если он не проходит бесследно,
и тропа отступленья в июньской полынной степи
привела тебя всё-таки к майской сирени победной,
стала первым звеном в протянувшейся к миру цепи
Пусть же этот урок
в судьбах нынешних не повторится.
Летописец любви — не могу я забыть ни о чём.
Пусть ракетная мощь не встревожит границу
и полынная память
в дозоре стоит трубачом.

* * *

Качается год сорок третий
на ветках немецких ракит.
Вдыхая неласковый ветер,
отец на откосе стоит.
В шеренге оборванных пленных
на погнутой стали лопат,
на лицах, небритых и бледных,
запёкся багровый закат…
Полмиски бурачной отравы
зажуйте отравы куском
и — шнеллер! — грузите составы
для дзотов фашистских песком.—
Но узники встали как гости —
ни горсти не бросив песка.
Фельдфебель зашёлся от злости,
дрожит с пистолетом рука.
Берись за лопату!
Не буду! —
И — взгляд раскололся о взгляд.
И рыжий стреляет ублюдок,
зажмурив глаза, наугад.
А пуля — свинцовая дура —
не знает, куда попадёт.
Она вылетает из дула,
отцу прожигая живот.
И неба нерусского просинь
на русские пала глаза:
отец мой лежит под откосом,
и стала кровавой роса…
Но пуля в крови рассосётся.
И кровь передаст мне отец,
и в сердце мне памятью бьётся
наследственный этот свинец!

* * *

Щедро сегодня
Вам почёт воздается…
Только всё реже ваши когорты
в майский девятый день.
Фронтовики —
так немного вас остаётся:
даже на самых младших старость бросила тень.

Жадно живя — и всё же тайно готовясь
к неумолимым, неотвратимым разлукам,
фронтовики,
Вы сегодня — высшая совесть
и сыновьям, и подросшим внукам.

Как запоздало наше благодаренье
тем, кто в бою
мировую Чуму пересилил…
Фронтовики,
Вы — реликтовые деревья
вечнозелёного леса, который зовут –
Россия.

Морской обычай

На воду — венки!
На воду венки…
В море вышли мы не за добычей.
Сжаты кулаки. Взгляды, как штыки.
На воду венки: таков обычай.
Встала молодёжь и фронтовики.
Сбавила машина обороты.
С борта корабля
на воду венки
памяти полярного пилота.
Здесь он принял свой самый краткий бой,
вспыхнув звёзднокрылой огневицей.
В этой глубине серо-голубой
вольная душа его томится.
Грузные слои дыбятся стеной,
кажутся очнувшимся гранитом.
Дышит океан солью ледяной,
зря ли он зовётся Ледовитым…
Стылая вода, вечные пласты
венчаны с отвагою людскою.
На воду венки,
вешние цветы,
лентой перевитые морскою.
Бьётся над водой
сумрачный гудок.
Флаг приспущен алый на флагштоке.
Брызги жгут лицо, словно кипяток.
Ветер треплет волосы жестокий.
Вот уже венки скрылись в стороне.
Руки от канатов коченеют…
Только за кормой в стылой глубине
две звезды на крыльях пламенеют…

Память

Живые мёртвым памятники ставят
на скалах, на холмах и площадях.
Живые мёртвых в реквиемах славят,
ни бронзы, ни оркестров не щадя.
Но помним ли, что каждый павший
вот этот воздух, росами пропахший,
в себя вбирал в миг смерти,
и за смерть
не бронза статуй, не оркестров медь
ему венец, а запах тёплых пашен,
где комковатый пласт росой украшен
и жарким потом сдобрена она,
где семена — как павших имена,
и хлебом станут эти семена…

И лишь за эту славу смерть красна.

 

Стихи о войне. Иван Виноградов

Победа Иван Васильевич Виноградов
(1918—1995)

Член Союза писателей СССР. Профессиональный журналист, прозаик и поэт. Участник Великой Отечественной войны на Псковской и Ленинградской земле. Основные публикации: «На берегах Шелони» (очерк о Ленинградском партизанском крае); «Костры и версты» (стихи и песни); «Не расстанусь с тобой» (стихи); «Дорога через фронт. Записки партизан»; «Строки, пропахшие порохом»; «Душа у памяти в плену» (стихи и проза. В 2 т.) и др.

КЛЯТВА

Окрасил дым волнистые туманы,
Ночное небо стало розовей.
В такую ночь собрались партизаны
И дали клятву Родине своей:

«Родная мать! Мы все полны стремлений
Громить врага, как ночью, так и днём.
Скорей умрём, чем станем на колени,
Но победим скорее, чем умрём!»

Прошёл отряд по просекам знакомым,
С тех пор – могуч и грозен тёмный лес.
Сосновый бор, ты стал родимым домом
Под вечной крышей – куполом небес.

Коварен враг, и цели его зверски,
Он за бронёй, но жмётся у дорог.
Страшны врагу леса и перелески, —
Стреляет в немцев каждый бугорок.

Строчит «максим» — не сунешься в лощину,
Бьёт автомат – свинцовый ураган!
Запомнит враг советскую Псковщину
И не забудет красных партизан!

За нашу кровь нам враг ответит кровью,
Где мы прошли, там путь непроходим.
Мы любим жизнь горячею любовью,
Но если надо – жизни не щадим.

Гордись страна отважными сынами,
Пройдём сквозь дым и лютую пургу.
Навечно жизнь останется за нами,
А злую смерть мы отдадим врагу!

И вздрогнет лес тогда в салютном гуле,
Исчезнут вмиг морщинки у бровей,
Мы встанем все в почётном карауле,
Мы – патриоты Родины своей.

«Родная мать! Мы все полны стремлений
Громить врага как ночью, так и днём.
Скорей умрём, чем станем на колени,
Но победим скорее, чем умрём!»

МОСКВА ИДЁТ НА БЕРЛИН

Гремят бои. Туда все взоры,
Где в кровь окрасились снега,
Где гром потряс седые горы,
Со свистом пуль слилась пурга.
Весь фронт в огне. Какая сила!
От юга до балтийских вод
Шагает грозная Россия,
Как богатырь, идёт вперёд.
Пробил для немцев час расправы.
Им не помог Арденнский клин,
Когда Москва от стен Варшавы
Пошла в атаку на Берлин,
Когда в стремительном движенье
Восточный фронт, бои кругом…
И чёрной тучей пораженье
Нависло грозно над врагом.
Мы помним пепел Сталинграда,
И в Минске вражеский разбой.
Дрожи Берлин! С Москвою рядом
Все города рванулись в бой.
И тени павших в жаркой схватке
Идут незримою стеной…
Вперёд, герои!
Предкам внемля,
Рубите ворога сплеча:
Кто шёл с мечом на нашу землю –
Пусть сам погибнет от меча.
Хоть путь тяжёл, барьеров много,
Но твёрд народ наш, исполин.
Теперь у нас одна дорога,
Дорога эта – на Берлин!

ЗДРАВСТВУЙ, ПСКОВ!

Любимый Псков! Как трудно в этот час
Мне мысли высказать. Ведь ныне
Я вновь с тобой. Не разлучили нас.
Я вновь встречаюсь с древнею твердыней.

Не верится. Неужто наяву
Иду по плитам, с детства мне знакомым?
Как даль, воспоминания плывут,
И горечь к горлу подкатила комом.

Кругом развалины. Бросает в дрожь.
Враги убить тебя, мой Псков, хотели.
Родимый город! Как ты непохож,
Как много ран на непокорном теле!

Не стало прежней города красы –
Всё взорвано, всё в диком беспорядке.
И на дворце Советов замерли часы,
Остановилась стрелка на девятке.

И над рекой Великой вздыблен мост,
Как будто в ужасе застыл от взрыва.
Печные трубы вытянулись в рост,
О страшных днях вещая молчаливо.

Молчат сады, объятые тоской,
Угрюмо дуб нахмурился у склона…
Уж не твоя ли кровь, мой Псков родной,
Разбрызгана по листья клёна?

Сверкает клён, оранжевый, как медь,
Он видел всё, он слёз твоих свидетель.
Но день настал, — опять ему шуметь:
Уже подул с востока обновленья ветер.

***

Да, Псков, я не забыл твоих огней,
В садах и парках шума, ликованья.
Я много здесь провёл отрадных дней,
Меня волнует каждое названье.

Вот так бы взял тебя, да и обнял,
Обвил твой стан горячими руками.
Здесь Пушкин жил, здесь Невский воевал,
И Ленина запомнил каждый камень.

Я встретился с тобой, как с братом брат,
Мы были рядом, были вместе…
Быть может, слышал, как мой автомат
Косил врагов в твоих глухих предместьях?

Тяжёлой тучей немец нависал,
Мы воевали в рощах и долинах,
И разносилась песня по лесам:
«Запомнит враг советскую Псковщину…»

Юнна Мориц. Это касается всех

Юнна Мориц

ГОДОВЩИНА ОДЕССКОГО  ТЕРРОРА

 Террор – латинское слово, означает страх и ужас.

2-го мая 2014 года в Одессе чудовищным образом были уничтожены и в страшных муках погибли граждане «Антимайдана». С тех пор террор, убийства, истребление граждан, не согласных с мракобесием жестокого режима,  —  генеральная линия власти, ведущей Украину в ЕС, в НАТО, в АТО !..

Поэзия – именно то, чего истребить не в силах никто. Не в силах никто истребить Светлую память о гражданах одесского человечества, зверски убитых, демонстративно, для устрашения, 2-го мая 2014года.

 ЭТО КАСАЕТСЯ  ВСЕХ

То, что случилось в Одессе, касается ВСЕХ !
То, что случилось в Одессе, Чудовищный ГРЕХ!
То, что случилось в Одессе, фашизма разврат,
Морда фашизма, фашизма пылающий ад.
То, что случилось в Одессе, не битва идей,
Это – Освенцим, где звери сжигают людей,
Это – фашистам Права Человека даны,
Это Права Человека – войскам сатаны!

То, что случилось в Одессе, касается ВСЕХ!
То, что случилось в Одессе, фашизма успех,
Это – фашизма концерт и фашизма гастроль,
Хохот фашизма, который – свободы король!
Это – свобода, в которую запад влюблён,
Запад, состряпавший этой свободы бульон.
То, что случилось в Одессе, фашистская месть,
Месть людоедов!.. Россию фашистам не съесть!

То, что случилось в Одессе, касается ВСЕХ!
В западной прессе – вранья русофобского цех:
Это – фашистам Права Человека даны,
Это Права Человека – войскам сатаны.
То, что случилось в Одессе, не битва идей,
Это – Освенцим, где звери сжигают людей.
Морда фашизма, фашизма пылающий ад –
Это касается ВСЕХ, и ни шагу назад!

http://www.owl.ru/morits/stih/off-records131.htm

© Юнна Мориц
Опубликовано на Псковском литературном портале с личного разрешения автора

В Одессе обуглилась совесть у тех, у кого была…

329475-1399581099-326x235Сегодня, 2 мая 2015 года, исполнился год одесской трагедии, получившей в СМИ название «Одесская Хатынь». Можно много и долго говорить об этой трагедии, её предпосылках и последствиях, о палачах и жертвах.  Но оставим эти разговоры для других сайтов и СМИ.  На литературном сайте путь говорят поэты, говорят своими произведениями, в которые, как известно, каждый поэт вкладывает часть своей души, своего сердца. В данном случае говорят поэты — участники поэтического фестиваля «Словенское поле — 2014«, который был посвящен памяти Вадима Негатурова, погибшего в пламени Одесской Хатыни.
                                                                                                                                               Андрей Бениаминов

Марш Куликова Поля

Слова Вадима Негатурова, музыка Григория Солодченко. Исполняет Марат Шавалиев


Андрей КАНАВЩИКОВ

УКРАИНСКОЕ ПЛАМЯ

Памяти поэта Вадима Негатурова, скончавшегося в реанимации Одесской городской клинической больницы № 10 от ожогов, полученных 2 мая в Доме профсоюзов

Поэты живут, старея,
Пьют дрянное вино,
И факелом Прометея
Стать им не суждено.

Бывает, один из тысяч,
Провидя свой почерк и стиль,
Сумеет вдруг искру высечь,
Затеплить свечи фитиль.

Всё так.
Но отчаянно больно,
Когда, разбивая стекло,
Дыхнула фашистская бойня,
Дыхнула кроваво и зло.

Пытаясь понять всё и взвесить,
Тьмы чёрный покров побороть,
Вспыхнула в мае в Одессе
Поэта горючая плоть.

И взвилось в полуночи пламя,
И слышал обугленный дом:
Останусь навечно я с вами
Укором, уроком, огнём!

В потоке фашистском, весёлом
Сломаны судьбы и речь,
Если не жечь глаголом,
Поэтов приходится жечь.

И гарь из тяжёлых бессонниц
Подкрадывается из-за угла,
В Одессе обуглилась совесть
У тех, у кого была…


 Мария ПАРАМОНОВА

БАЛЛАДА О СОЖЖЁННЫХ

Посвящается жертвам трагедии в Одесском Доме профсоюзов, всем жертвам агрессии, погибшим в огне за все века, что стоит земля русская.

Гликерья двадцать лет рыдает в келье,
Под Псков-Печорой близких потеряв.
И молится без устали Гликерья
И в келье, и у стен монастыря.

И будто заклинает эти стены
Сестёр-монахинь в горе уберечь,
Христовым Рождеством благословенных,
День ото дня одну заводит речь:

– Молитесь, сёстры,
На пороге враг,
И для него неведом Божий страх!

– Ну, милая, не надо, обойдётся, –
Сестра Аполлинария твердит.
Но вечером поляки и литовцы
Пожаловали с запада к Твери.

Смоленск в осаде, Псков уже потерян,
Безумие и смута на Руси.
– Неужто ты права была, Гликерья!
О Господи! Помилуй и спаси!

– Молитесь, сёстры,
На пороге враг,
И для него неведом Божий страх!

В горящем храме, стоя у иконы,
Гликерья и спокойна, и строга
И Господу – последние поклоны
Пред гибельным нашествием врага.

И бег веков не поменяет сути…
Вскипает зло горючею рекой,
Пылают окна, погибают люди,
Их души со Святыми упокой!

Молитесь, сёстры,
На пороге враг,
И для него неведом Божий страх!


 Эдуард ПЕТРЕНКО

ПАМЯТИ ВАДИМА НЕГАТУРОВА

Не он горел, душа его горела
И разум обезумевший пылал,
Когда в дыму, под снайперским прицелом
Последние он строчки написал.

Они ворвались в мир, как завещанье,
Как миг прозренья той святой борьбы,
Как крик души, рождённой на закланье
Его израненной и праведной судьбы.

И те стихи – как вызов изуверам,
Несущим в мир кровавый отблеск войн,
Погрязшим в блуде, жадности, химерах,
Где слышен сатанинский вой.

А те стихи горят бессмертным светом
И будят совесть в молодых сердцах.
Не потому ль, что он погиб поэтом,
Влюблённым в жизнь оставшись до конца?..


 

Марина АБРАМОВА

ОДЕССА

Будь я проклята, если забуду,
Я – свидетель
На Страшном суде.
Я, Россия, взираю на трупы
Своих зверски убитых детей.
Я – одна,
Мне никто не поможет –
Мир во зле пребывает
И лжи!..
Этот мир
Правды видеть
Не может –
Он в закрытый нас гроб
Положил.
Нас хоронят –
Никто не рыдает,
Лишь исходятся кровью
Цветы.
Ничего! Всё равно
Мы восстанем
И пойдём,
Поднимая кресты,
Как Победы великое знамя, –
Больше к нам не притронется
Смерть,
И убийцы
Сквозь адское пламя
Не посмеют
В глаза нам смотреть.
Помни нас, дорогая Одесса!
Ты жемчужина в наших сердцах!
О Россия! Умрём и воскреснем
И пребудем с Тобой до конца.
Убийцы наши не скрывают лица –
У нас же больше не осталось лиц…
Мы знаем имена своих убийц!!!
И ничего,
Что в землю мы зарыты, –
Мы знаем все,
Что на земле сокрыто.


 

Роман КЛЮТ
ОДА ОДЕССИТАМ

Я не бывал на той войне,
Она приснилась мне во сне.
Среди шумящей тишины
Взывали росичи-сыны…
Глоток-поток и тишина…
И маем мается страна…
Идёт народная молва,
Решимости полна…
Сказать… и в довершенье вдруг
В толпу врывается испуг…
Людей огнём не запугать,
Слова мечом не порубать…
И речи враз не истребить,
Людей забвеньем не забыть…
О Боже, Боже, этот круг
Смыкает вовсе не испуг…
Всех нас сплотила эта боль,
Уже не важно, чья здесь роль…
Нельзя смолчать: кричать, кричать!
И имена их повторять,
Всех тех, кто был, стоял, бежал,
Но рубежи свои держал…
Всех тех, кого застиг обман,
Кто от обиды – не от ран…
Обмяк на белой простыне…
Я не бывал на той войне…
Но это было не во сне….


 

Стихи о войне. Игорь Григорьев

Игорь Николаевич ГригорьевПобеда
(1923-1996)

Член Союза писателей России. Родился в деревне Ситовичи Порховского района Псковской области. Во время Великой Отечественной войны был подпольщиком, партизаном-разведчиком.
В 1954 году окончил филологический факультет Лениградского университета. Автор поэтических книг «Листобой», «Забота», «Красуха», «Не разлюблю», «Жажда», «Стезя», «Крутая дорога», «Боль» и др.

ЧАС ОТМЩЕНЬЯ

НОЧЛЕГ

Так ласково день догоревший,
Так мирно отходит ко сну.
И ветер, как хмель присмиревший,
Прилёг до утра под сосну.

И мнится: в доверчивом мире
Ни крови, ни ярости нет.
Но утро взорвётся в четыре,
И дело зажжётся чуть свет.

Свинцом раскалённым подует,
Свирепый тротил хлобыстнёт,
Разверстая кровь забедует,
И кто-то судьбу проклянёт,

Кого-то надежда обманет,
Кого-то Звезда озарит,
И кто-то вовеки не встанет,
И кто-то в огне не сгорит.

Но это – потом. А покуда –
На целых четыре часа –
Покоя недоброе чудо,
Как веки, смежает леса.

Мы – тоже ведь чада природы,
Нам тоже не грех прикорнуть.
Ещё окаянные годы
Пошлют нас в пылающий путь.

22 ИЮНЯ 1941

Вот такое воскресенье
На святой Руси!
Светопреставленье!..
Боже, пронеси!

Грозна доля наша,
Пробил чёрный час:
Горестная чаша
Не минула нас.

В долгую дорогу –
С нынешнего дня.
Слёзы на подмогу –
Русская броня.

Пропадать зазряшно
Нам не привыкать…
Умереть не страшно –
Страшно умирать.

ПОСЛЕ НАЛЁТА

Нет больше в небе «каменной стены»,
Какой вчера кичиться мы любили:
Три «Юнкерса» — на третий день войны! –
За Плюссой мост и эшелон сгубили.

А их – случись – жаканом из ружья
Смахнул бы вниз, не то что из зенитки…
Мужи и жёнки не кляли вражья:
Совсем молчали. Все в крови до нитки.

7 июля 1941, за Плюссой (у железнодорожного моста)

ПОСТИЖЕНИЕ

Деревню взяли! С виду – люди:
И без копыт, и без клыков.
Казалось, нет ни зла, ни жути
У чужеземных мужиков.

На Мундхармоника¹ верзила
Играл «Катюшу»… Ну и ну!
Беда не шибко загрозила
(Хоть без беды — нельзя в плену).

Но это утро только мнилось –
Явь лихолела проклято:
К полудню всё переменилось,
И мы постигли, кто есть кто.

Не помня, что такое – милость,
Забыв, что есть на свете месть,
В «сверхчеловека» обратилась
Тевтонская тупая спесь.

С чужих ремней любая пряжка
Кощунствовала: «Гот мит унс»².
И к лютой виселице тяжко
Шёл раненый великорус.

 

НЕПОКОРСТВО

Будто матерь горевая
Над сынком, в крови лежачим,
Жжёт метель стеня-взывая
Неподдельным русским плачем.

Словно вдовая невеста
Над любимым соколёнком,
Не находит замять места,
Захлебнувшись в стоне звонком.

Точно горькая сиротка
Над родительской могилой,
Тужит хвиль пугливо-кротко
Над судьбой своей постылой.

А кругом, в ночи-неволе, —
Ворог, проклятый трикратно.
Замерзает наше поле,
Замирают наши хаты.

Но мы слышим, слышим, слышим
Жаркий голос русской вьюги.
Да! Мы дышим, дышим, дышим –
Копим жилистые руки!

1 января 1942, Плюсса

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Постой у разбитой опушки,
Ничуть не боясь, подыши.
«Грохочет!..» — Гуляют лягушки.
«Крадется!..» — Встают камыши.

«Взывают нещадные трубы!..» —
Не рвись: гомонят журавли.
«Над лесом багровые клубы!..» —
Заря доспевает вдали.

«Стенанья протяжные вдовьи!..» —
Не майся: неясыть поёт.
И полнится синею кровью
Раскиданный паводком лёд.

И месяц линём неторопким
Полощется в пенном пруду…
И станешь ты тихим и робким,
Зачем-то с собой не в ладу.

Зачем-то к земле равнодушной
Прижмешься горячей щекой,
Как в детстве сгоревшем, послушный,
Вздохнёшь, что совсем не такой.

Ах, как мы отвыкли от вёсен!
Ах, как мы без них не могли!..
Копейки сиреневых блёсен
На рыжую глину легли.

——————
¹ Губная гармошка (нем.).
² С нами Бог (нем.).

Стихи о войне. Елена Морозкина

Победа Елена Николаевна Морозкина
(1922—1999)

Член Союза писателей России. Родилась в Смоленске. Среднюю школу окончила в 1941 году, в 1942-м добровольцем ушла на войну. В 1951 году окончила Московский строительный институт. Кандидат искусствоведения, преподавала в Московском архитектурном институте.
С 1977 года проживала в Пскове. Автор книг «Псковская земля», «Щит и зодчий: путеводитель по древнему Пскову», поэтических сборников «По Руси», «Распутица», «Осенняя песня» и др.

ГОД 41-й

Ничто
Никакой
Не имеет цены,
Кроме луны и звезд,
Дождя и солнца,
Морской волны
И почки, идущей в рост.
И родниковой чистой воды,
И óтчего очага,
И сердца друга — во дни беды,
И пули — в сердце врага.

* * *

Ты не с палкою суковатой
По Руси пошла босиком,
А пошла, как Ванёк, во солдаты.
Записал тебя военком.

Построенье в тёмной приёмной —
Узелки, узелки, узелки…
Снег и грязь размесили колонны,
Отплывают грузовики…

Отплывают они не за счастьем,
А навстречу суровой судьбе…
И в какой же воинской части
Отслужить придётся тебе?

* * *

Эшелон грохотал — на фронт!
На платформах — орудия.
Пил и пел офицерский вагон…
Люди-люди!
«Всё, что было,
Всё, что мило,
Всё давным-давно уплыло…»
Оторвались от тыла.
Проплывали печей могилы…
Обелиски труб…
«Всё, что было,
Всё, что мило…»
А у станции — труп.

Выбегали девчонки в шинелях:
Брёвна — на дрова!..
Подымали их еле-еле…
Раз-два!
Не мужчины!
На глазах курящего чина.

И мелькали талые дали.
И бежали зигзаги траншей.
И девчонки лежали-мечтали,
Мылись снегом, щёлкали вшей.
И колёса скрипели, скрипели…
И качался, стучал вагон.
И тихонько «Лучинушку» пели.

Эшелон грохотал — на фронт.

* * *

Мы все, как солдаты:
Раз-два!
Раз-два!
Раз-два и обчёлся —
Долой голова.

Мы все, как солдаты:
Налево — кругом!
Налево?
Там выпьем
До встречи с врагом.

Не в службу, а в дружбу —
Достанется на всех!
Ругнём нашу службу,
Соврём про успех.

Но то, что нам свято,
У нас не отнять:
Мы все, как солдаты —
Нам насмерть стоять.