Архив автора: Администратор сайта

Об авторе Администратор сайта

Администратор сайта

Литпортреты от Владимира Клевцова. Валентин Курбатов

Владимир Клевцов
Литературные портреты

 

Валентин Курбатов

Несколько лет назад мы возвращались с Курбатовым на пригородном поезде в Псков из Черняковиц, где находились, хотя и на расстоянии, наши дачи. Валентин Яковлевич был в хорошем настроении, а оно всегда сопровождало его, более жизнерадостного человека на людях было трудно найти, и он принялся рассказывать о своем появлении на свет.
Читаю в биографии: «Родился в 1939 году в Салаван Ульяновской области». Скорее всего в этом неведомом Салаване он был зарегистрирован и выдано свидетельство о рождении, а на самом деле, по его словам, родился он в сторожке на железной дороге, где отец служил обходчиком пути.
— Мама никак не могла разродиться, — рассказывал Валентин Яковлевич, — в голос кричала, ей вторила из-за загородки в углу комнаты наша коза, которая тоже ждала пополнения. За окном шел холодный проливной дождь, в сторожке дуло, отец был где-то на обязательном обходе. Одуревшая от усталости акушерка металась от матери к козе и со слезами только просила: «Миленькие, рожайте, миленькие, рожайте».
Тут, хлопнули двери, и появился отец, с мокрого плаща текла вода. Увидев непорядок и оценив обстановку, он со всех сил гаркнул: «Это что еще за бабьи вопли, а ну, цыц!»
От громогласного крика его или от страха, в то же мгновение все и случилось. И я появился на свет, и козленок. И не успел еще отцовский рык стихнуть в стенах маленькой сторожки, как к нему добавился и мой плач, и «беканье» козленка…
Подобных историй, где все было парадоксально, неожиданно, смешно, я наслушался почти за полувековое наше знакомство множество. В молодости, не без основания, я считал поведение Курбатова позой, актерством, тем более, что окончил Валентин Яковлевич ВГИК, отделение киноведения, жил вместе с будущими актерами, с их бесшабашным актерским бытом, шутками и приколами. И думается, там он был в своей среде, более того, во многом задавал тон, являясь, в отличие от некоторых косноязычных, блестящим оратором и рассказчиком.
После школы и действительной службы на флоте, Курбатов в 1964 году приехал в Псков, и с этого момента начинается его формирование, как личности, того, что со временем сделает его выдающимся критиком и писателем.
Сначала это была работа в областной комсомольской газете «Молодой ленинец», где царил дух свободы и равенства, все говорили друг другу «ты», устраивали посиделки и праздники, рассказывали политические анекдоты, писали, насколько возможно, смело и раскованно (по себе знаю, сам отработал в «МЛ» 12 лет). И конечно, шло негласное, не объявленное, но настоящее соперничество с партийной «Псковской правдой»: чьи журналисты значительнее, кто лучше, интереснее и острее пишет. Когда у меня в 1985 году в Москве вышла первая книга рассказов и я пришел подарить ее Курбатову, он воскликнул:
— Жаль, что ты не работал у нас в шестидесятые годы. Как умыли бы мы тогда «Псковскую правду». Мол, наши корреспонденты книги в Москве издают, а у вас что? А ничего, пустое место!
По рассказам «младоленинца» той поры, великолукского прозаика и краеведа Николая Новикова, работавшего собкором по южному округу, газете была выделена ведомственная квартира, где постоянно жили двое холостяков – Курбатов и Сергей Акимович Мельников. Раз в месяц Новикова вызывали в Псков на большое редакционное совещание и финансовой отчетности.
— Я тоже ночевал в этой гостевой квартире, — говорил Новиков, заранее начиная улыбаться. – Думаю, Валя с Сережей с нетерпением ждали моего приезда, потому что к ним двоим добавлялся третий, а там, где трое, само-собой без застолья не обойтись. Мельников был на костылях, сидел дома и готовил закуску, а мы с Валей по очереди бегали в магазин.
Курбатов остался верен тому журналистскому «младоленинскому» братству до конца. И когда годы спустя случалось непоправимое, говорил мне: «Ты Славу Кима знал? Вчера умер», или «На днях Сережа Мельников умер, а я был в отъезде, не смог сходить на похороны». И чувствовалось, даже по голосу, что он воспринимает это как личную трагедию.
Большое влияние на молодого Курбатова оказал, без сомнения, писатель Юрий Куранов, переехавший в Псков из Костромской области в 1967 или 68 году. Куранов тогда уже имел литературный вес, как писатель нового времени и, случалось, печатался в сборниках современной прозы вместе с начинающим Василием Шукшиным и состоявшимся Казаковым. Встречавший его на вокзале среди других Курбатов сказал тогда Юрию Николаевичу:
— Я читаю только двух современных писателей, двух Юриев – Казакова и Куранова.
А потом попросил, если, конечно Юрий Николаевич позволит, отнести его домой на руках.
Куранов любил вспоминать этот случай, шутливо-нагловатую напористость молодого критика. Но вскоре убедился, насколько тот серьезен, умен, образован, восхищался его трудолюбием, упорством и всем советовал брать с него пример.
Разница в возрасте между ними была в восемь лет, но одновременно и целая эпоха. Куранов родился в Ленинграде, в семье, связанной с искусством (отец – заместитель директора Эрмитажа, мать – художник), пережил арест родителей, воспитывался в Сибири у бабушки и дедушки, хорошо помнил военные годы, и Валентин Яковлевич, вступивший во взрослую жизнь в достаточно благополучные пятидесятые годы, когда дороги были открыты.
С Александром Бологовым, почти ровесником Куранова, Валентин Яковлевич запанибратски дружил всю жизнь, а с Курановым, при внешней дружбе, держал дистанцию ученик-учитель, многому у него учился и всегда был рядом. Куранов получил творческую дачу в селе Глубокое Опочецкого района, туда же на лето перебирался и Валентин Яковлевич, проживая со своей супругой в старенькой баньке, заросшей кустарником до самой крыши. К этому времени он, кажется, уже уволился из газеты и перешел на «свободные хлеба», зарабатывая на жизнь только гонорарами. Приходилось помногу писать, и, хотя печатали Курбатова охотно, заработки все же были случайными.
Я тоже порой живал на курановской даче. Валентин Яковлевич иногда появлялся там по утрам, купался в озере, но быстро уходил, говоря:
— Надо работать. На сухую корочку зарабатывать.
Там я с ним и познакомился летом 1973 года. Относился он ко мне снисходительно, но и благосклонно, как к ученику Куранова, этакому баловню судьбы, который еще ничего на написал, но возможно со временем и напишет. Но тем не менее не Куранов, а Валентин Яковлевич через несколько лет ввел меня в литературу. Именно он по собственной инициативе рекомендовал один рассказ и несколько миниатюр в престижный московский еженедельник «Литературная Россия», и через два месяца в новогоднем номере все было опубликовано. Помогал он мне печататься в газетах и журналах и позже.

* * *

Мало сказать, что Курбатов был человеком занятым. Он был словно надолго заведенный часовой механизм, никогда не дающий сбоя. Сколько людей приезжало к нему из других мест, сколько приходило своих. А если гостей не было, он сам с кем-нибудь встречался. Позвонишь ему домой, супруга или мама отвечают:
— Валя сейчас в Сибири, в Москве, живет в Пушкинских Горах, у Васильева в Борках, ушел в церковь, встречается в Союзе писателей с Бологовым…
А ведь надо было еще заниматься домашними делами и, главное, писать. Оставаться наедине с собой, размышлять, набрасывать на бумаге своим быстрым почерком предложение за предложением.
Бывало придешь к нему, а жил он уже в новой квартире на Завеличье, и по какому-то домашнему уюту в фигуре, мягкой походке, отвлеченному взгляду поймешь, что он сейчас писал, а ты отвлек его от работы. И тут он вдруг радушно заулыбается, заговорит, пригласит гостя в комнату.
Гости обычно размещались на диванчике. Валентин Яковлевич, беседуя, иногда присаживался рядом, но чаще за стол у окна, выходящего на балкон. Впрочем, беседа не всегда получалась. Иногда она ограничивались тем, что гость спрашивал о чем-то с чем пришел, а Валентин Яковлевич начинал говорить. Это были настоящие устные рассказы, блестящие по форме, яркие по языку и образности, полные страсти, юмора или трагизма. И когда рассказ достигал своего накала, вершины – Курбатов вставал и говорил уже стоя.
Гость, слушая, впитывал сказанное, как губка. Хотелось слушать дальше, но чувствовалась и усталость, губка насыщалась и прервать рассказчика можно было только одним способом – задать новый вопрос.
— Я смотрю у вас на стене висит новая картина. Раньше ее не было, — спрашивал, к примеру, гость.
Нисколько не смущаясь, что его прервали во время самого разбега, Курбатов тут же начинал рассказывать и о картине, как она к нему попала, о самом художнике, вспоминать какие-нибудь веселые или грустные истории из его жизни. И все повторялось.
Но бывали беседы и на равных, особенно, если вспоминалось что-то общее, какие-нибудь события, пережитые вместе. Но обычно такие беседы проходили уже на кухне.

* * *

Однажды Курбатов рассказал, как он, будучи корреспондентом «Молодого ленинца» получил редакционное задание и поехал в свою первую командировку:
— Приехал в колхоз, беседую с молодым парнем, трактористом: сколько гектар он вспахал, да сколько зерновых посеял. Тракторист покорно отвечает, а потом сам интересуется: «А ты кто такой будешь? Инструктор из райкома?» «Я журналист!» — отвечаю ему с гордостью. Парень молчит, переваривая сказанное, видимо чувствуя мою гордость, и сам отвечает с восхищением: «Это сколько же надо слов знать, чтобы написать целый журнал».
Каюсь, этот эпизод я без спроса использовал в своем рассказе «Цыганская коммуна», через несколько лет признался в содеянном, на что Курбатов шутливо заметил:
— Вот и хорошо, хоть на что-то я сгодился.
Уже сам работая в газете, не раз, интересуясь, просматривал подшивки «Молодого ленинца» за шестидесятые годы, но фамилии Валентина Яковлевича под статьями почти не встречал. Возможно, он пользовался псевдонимами, это часто практикуется. Единственно, где неизменно появлялась его фамилия – под рецензиями на новые кинофильмы. Сначала в газете шла реклама, что в кинотеатре «Победа» или «Октябрь» демонстрируется такой новый фильм, потом фотография, а еще ниже и сама рецензия. Написана рецензия была киноведом Курбатовым специфическим, профессиональным языком, рассчитанным тоже на профессионалов, а не на обычного зрителя, так что, думаю, обычный зритель до конца и не понимал, о чем этот фильм, стоит или не стоит вообще на него идти.

* * *

В мое время в газете еще оставались журналисты, работавшие вместе с Курбатовым. Они и поведали о тогдашнем редакционном увлечении спиритизмом.
Оставались вечером после работы, выжидали время, зашторивали окна и вызывали «духов». Технических подробностей не помню, но были, наверное, и стол, и кружок спиритов вокруг стола, зажженные свечи, дрожавший свет которых мелькал по напряженным и взволнованным лицам. И был классический набор вызываемых «духов»: Наполеона, Александра Македонского, Сталина, Ивана Грозного, умерших знакомых и родственников. Их спрашивали, они тихо и мирно отвечали, иногда, правда, невнятно и загадочно.
Валентин Яковлевич однажды вызвал «духа» Пушкина и поинтересовался, правда ли, что тот сидел на столе в присутствии императора Николая Первого? На этот раз «дух» взбунтовался и ответил трехэтажным матом, Курбатов, по словам очевидцев, был смущен и растерян.
Впоследствии, человек верующий и воцерковленный, Валентин Яковлевич конечно понял, кто на самом деле ответил ему вместо «духа» поэта, но тогда все-таки был смущен и растерян.

* * *

Александр Бологов не раз выказывал обиду, что Курбатов ничего не пишет о псковичах, имея ввиду в том числе и себя. Это не совсем так. Валентин Яковлевич много писал о С. Гейченко и Лауреате Ленинской премии публицисте и писателе И. Васильеве. Но это были люди всесоюзно известные, далеко не обделенные критикой и юбилейными статьями.
Бологова это, конечно, задевало. К тому же, как могу судить, они были лучшими друзьями – вместе семьями ездили в отпуск, ходили на корт играть в теннис, вместе отмечали праздники, всегда держались рядом и защищали друг друга. Курбатов относился к Бологову заботливо, с некоторой долей иронии, как, впрочем, относился ко всем, кто вызывал у него дружеские чувства. А когда Бологов постарел и стал терять память, какой сыновьей чуткостью, какой заботой окружил он его и всем нам говорил на писательских собраниях:
— Навестите Александра Александровича, кто может, он дома совсем один.
Сам он в это тяжелое для Бологова время бывал у него по два три раза на неделе.
Но все же Курбатов был писателем псковским и сегодня мало кто знает, какое самое живое участие принимал он в работе писательской организации. И как приветствовал рождение новых талантов.
В начале восьмидесятых годов на Псковском литературном небосклоне возникла школьница из Бежаниц Елена Глибина. Открыл ее, будучи в командировке, тогдашний заведующий отделом писем «Молодого ленинца» Володя Толкачев и напечатал стихи в газете. Стихи поразили всех. Это были глубокие, прочувствованные сердцем и уже совершенные пор форме стихи, не школьницы, а сформировавшегося поэта. Валентин Яковлевич, прочитав, только и говорил о Глибиной – и на собраниях, и в личных беседах.
Потом она приехала к нам в редакцию, и мы были поражены еще больше – выглядела она робкой, растерянной, как будто сама не понимала, как могла решиться на такой отчаянный шаг добраться до Пскова.
Вскоре мне пришлось сопровождать ее в Москву на совещание молодых писателей, и это состояние робости и растерянности только усилилось. Поездка была для нее сродни открытию Колумбом Америки. Ехали мы в общем вагоне, спали сидя, и когда я ночью уходил покурить, она отправлялась следом в грохочущий тамбур, боясь, наверное, потерять меня из вида.
Валентин Яковлевич говорил о Лене и со своими московскими приятелями и то, что дело не пошло дальше, не его вина, а скорее самой Глибиной, точнее ее застенчивой скромности не лезть вперед, не заявлять о себе, не толкаться в литературном предбаннике, расталкивая соперников. Много позже я встречал ее в Бежаницах, куда они приезжала погостить к матери. После окончания Великолукского сельхозинститута, она работала где-то в Ленинградской области, на животноводческом комплексе, вышла замуж, имела детей и была совершенно счастлива. Стихи она уже почти не писала. Только через пару лет, уже по настоянию Бологова, она издала сборник своих стихов.
С восторгом было принято Курбатовым и появление Елены Родченковой из Новоржева. Не понимаю, чем привлекла Валентина Яковлевича ее первая маленькая книжка, изданная, наверное, там же, в Новоржеве на газетной бумаге, которую он раздавал почитать всем желающим. Но видимо что-то узрел в ее стихах, потому что уже вторая и третья книги показали, что в литературу пришел настоящий и, главное, по духу истинно русский поэт. Ее приняли в Союз писателей, она собиралась переезжать в Псков, но не сложилось из-за жилья. Сейчас живет в Петербурге, много пишет, помимо стихов, еще прозу и публицистику.
В разные годы на моей памяти (извиняюсь, если кого не припомню или просто не знаю), Курбатов высоко оценивал творчество поэтов Кононова и Артема Тасалов, приветствовал приход в литературу Игоря Смолькина, любил прозу Сергея Панкратова.
На презентации очередного альманаха «Скобари», не самого удачного, Валентин Яковлевич сказал:
— Средненький вышел сборник. Могу отметить лишь двух-трех авторов.
И назвал, в числе прочих, рассказ Сергея Панкратова. Сергей, переживал в то время творческий застой и неуверенность в себе. На презентации его не было, и когда я передал ему слова Курбатова, воодушевился необыкновенно и все просил повторить дословно, что же сказал Валентин Яковлевич.

* * *

Принято считать, что человеку столько лет, насколько он себя ощущает. И еще, как оценивают его возраст окружающие. Мне, например, на всем протяжении нашего знакомства, он подсознательно казался человеком сначала очень молодым, потом моложавым и уже в конце, начинающим стареть. И только на его восьмидесятилетии с горечью осознал – да, это старость.
Разве отчасти не мальчишеством можно объяснить его поведение при первой встрече с Курановым, а ведь ему в ту пору было уже около тридцати.
После женитьбы, Валентин Яковлевич жил в однокомнатной квартире в районе улицы М. Горького. Мы с Курановым иногда приходили к нему домой, заходил я и один. У него были две театральные рапиры, и тогда, выпив немного, мы с ним самозабвенно фехтовали, как дети, изображая мушкетеров. А разница в возрасте у нас была довольно значительная: я появился на свет, когда Курбатов должен был уже учиться в старших классах.
Вспоминаю лето 2000 года, День города, в толпе гуляющих по улицам встречаю Валентина Яковлевича. Он весел, его просто распирает от счастья и, видно, с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться.
— Я уже на пенсии, — поделился он радостью, — и уже несколько месяцев получаю деньги. Понимаешь, странное ощущение – ничего делать не надо, а денежка, пусть и небольшая, капает и капает.
И на самом деле, для великого труженика Курбатова, это было ощущение невероятное. А я с изумлением подумал: «Какая пенсия, ему еще и пятидесяти не дашь».
Тоже самое мне подумалось и позднее. Мы вместе ехали на дачу, сошли в Черняковицах и сначала отправились на мой участок, а потом к нему. По дороге остановились у ларьков, где дачникам продавали продукты.
— Может пива возьмем? – спросил я.
— Пива больше не пью, болею, старость. Семьдесят лет.
Я с недоверием посмотрел на него – так не вязалась старость с его бодрым настроением, его сильной и решительной походкой человека, способного с легкостью пройти десяток верст.
— Неужели семьдесят?
— А ты посчитай.

* * *

В Пскове и области не было, наверное, ни одного интересного и значительного человека, с которым Валентин Яковлевич не был бы знаком: Псково-Печерские настоятели, старцы, писатели, художники, иконописцы, реставраторы, журналисты, издатели, музейщики, чиновники всех рангов, включая губернаторов. Помню, он много рассказывал о Савелии Ямщикове, которого безмерно уважал и ценил, и памятник которому сейчас стоит в Пскове. Или о реставраторе и кузнеце Всеволоде Смирнове, как они, среди разговоров об искусстве, попивали водочку из рюмок в виде унитазов.
Наверное, и в России не было ни одного известного человека, с которым он не был бы знаком, а если не знал лично, то слышал наверняка. Сюда надо включить и людей простых, но тоже интересных. Даже когда министром культуры назначили Швыдкого, выяснилось, что они с Курбатовым учились вместе во ВГИКЕ – или на одном курсе, или даже в одной группе. И когда Валентин Яковлевич вспоминал министра, у него было такое выражение лица, словно он хотел сказать: «Этого мне еще не хватало».
А сколько книг с подписанными посвящениями приходило к нему от писателей, особенно молодых, надеющихся на его рецензию. Когда книг скапливалось много, он складывал их в стопку и относил в дар областной библиотеке.
В сферу его внимания попадали люди не только близкие его интересам, но и те, кто отличался чем-нибудь необыкновенным, выдающе-особенным, к примеру, даже своим происхождением.
В этой связи вспоминается один случай. Будучи в Западной Германии накануне распада СССР, мне удалось взять интервью у Великой княжны Романовой, пра-пра-правнучки императора Николая Первого, и работающей на Дюссельдорфском радио (ее родство проверено и доказано). Это была примерно сорокалетняя женщина, темноволосая, круглолицая, этой округлостью лица немного похожая на другую свою родственницу – Екатерину Великую.
Дело в том, что Великая княжна, чувствуя постоянный и пристальный к себе интерес и внимание, ни разу в жизни не давала никому интервью, и это была ее первая беседа с журналистом. Русский язык она не знала, разговор шел через переводчика, но человеком была, как и положено, православным, верующим и по воскресеньям летала на самолете в Кельн на службу в православный храм. Говорила она о том, о чем все тогда говорили – о перестройке, об окончании холодной войны, о том, что скоро Россию примут в дружескую семью европейских государств.
Приехав домой, интервью я опубликовал, и оно случайно попалось на глаза Валентину Яковлевичу. Оказывается, он уже давно слышал о Романовой, живущей в Дюссельдорфе, и попросил с ней познакомить.
— Не могу, я сам ее едва знаю.
— Как же она тогда согласилась на интервью?
— Так уж вышло. Сам не знаю.
Причина, думается, была в том, что я приехал из СССР, а до этого к ней русские журналисты просто не обращались.

* * *

Не помню, когда Валентин Яковлевич начал стричься «в кружок» или «под горшок». Мне кажется, что всегда, но это, наверное, не так. И если не ошибаюсь, не путаю, стригся он дома. Кажется, говорил в безденежные девяностые годы:
— Мне парикмахерские не по карману. Дешевле купить хотя бы ручную машинку. Машинку я купил и стрижет меня жена.
В старости его волосы все еще были густыми, в старости же и поседели, и это ему шло. Носил он обыкновенно темный сюртучок-китель без воротника, наглухо застегнутый на все пуговицы, делавшим его похожим на интеллигента чеховских времен.
С тех пор эта прическа «в кружок» накрепко запечатлелась в моей памяти с Курбатовым, с его мягкой, легкой, чуть крадущейся походкой, какой он подходил к знакомому, уже издали начиная улыбаться, готовясь сказать что-нибудь доброе, ободряющее или, наоборот, ироничное. Молодого красавца Сережу Панкратова он иногда встречал словами из лесковского «Левши»: «А, вот и появился Апполон Полуведёрный» — и Сережа не знал, гордиться ему или обижаться. Меня молодого называл скромнее – «Соколовым-Микитовым» — в честь моего любимого тогда писателя.
При разговоре Валентин Яковлевич обычно слегка сутулился и склонял к собеседнику голову. Вызвано это было, наверное, тем, что большинство собеседников было ниже его. Сам он был рослым, а в послевоенной, разрушенной, голодной стране так вообще мог считаться гигантом (недаром на флоте служил).
Пальцы на его руках на вид были очень крепкие, мускулистые, цепкие. Трудно было поверить, что такой рукой только пишут. Это был рука рабочего человека, только ухоженная.

* * *

Валентин Яковлевич рассказывал, как пишет. Писал он, по крайней мере, до последнего времени, а скорее всего до конца, от руки, справедливо полагая, что существует неразрывная, даже животворящая связь между головой-умом, сердцем-душой и рукой, выводящей строки. Что пишущий на компьютере эту связь рвет, теряя что-то важное.
Всякий литератор, особенно прозаик, знает, что в момент вдохновения в голову с разных сторон слетаются образы, мысли, даже готовые предложения, порой не связанные непосредственно с эпизодом, над которым он сейчас работает. И он лихорадочно записывает все это на случайно попавших под руку листках, на каких-то обрывках, листки эти разбросано валяются на столе, от неосторожного движения планируют на пол, теряются. Находить их потом приходится с большим трудом, а еще труднее разобрать свои же торопливые каракули. Уходит время, уходит и вдохновение.
Возможно в молодости Курбатов тоже сталкивался с подобной неразберихой, но нашел выход.
— Я в амбарных книгах пишу, — заявил он как-то.
Признаться, я не очень поверил – как-то не вязался утонченный, ухоженный критик и литератор с таким грубым предметом, как амбарная книга. Но Курбатов тут же достал из ящика и выложил на стол самую настоящую амбарную книгу – большого формата, в рыхлом картонном переплете, с разграфленными страницами из серой грубой второсортной бумаги. Такие книги раньше, да, наверное, кое-где и сейчас, были на каждом складе, куда кладовщик заносил поступление и отпуск товаров, их наименование, вес, цену и т.д.
Процесс писания происходил следующим образом. Курбатов открывал две чистые страницы – левую и правую. В левую он заносил предварительные наброски, заготовки, возникшие мысли, и когда все это начинало приобретать цельную картину, возникало что-то осмысленное и законченное, переносил все на правый лист.
Он раскрыл и показал исписанные листы. На левой стороне строчки напоминали бегущие по камням ручьи. Они сворачивали налево и направо, взлетали птицей вверх и падали водопадом вниз. На правом листе строчки-ручьи бежали почти ровно.
— Очень удобно, — сказал Курбатов. – И никакого вороха бумаг.

* * *

И все-таки в молодости Валентин Яковлевич часто грешил актерством, люди, мало его знающие, считали его чуть ли не балагуром-весельчаком. Но это была лишь внешняя сторона, была и другая, внутренняя. Куранов, любивший Валентина Яковлевича и с удовольствием рассказывающий о его чудачествах, эту внутреннюю сторону хорошо знал и не раз говорил:
— Попомните мое слово, из всех здесь сейчас пишущих, он первым добьется успеха. Со временем станет большой личностью.
Так и вышло.
А я сейчас расскажу об одном его чудачестве, чему был свидетель. Как-то Валентин Яковлевич спросил меня, работавшего на ипподроме, можно ли ему покататься верхом на лошади.
— Конечно, можно.
Мы сговорились и в назначенное время я вышел его встречать. Самым удобным способом попасть в то время на ипподром было пройти через Летний сад, спуститься к Пскове, перейти деревянный мост и подняться заброшенным Немецким кладбищем к центральным ипподромным воротам.
Курбатов не опоздал и вскоре я увидел его идущим по широкой кладбищенской тропе. Перед собой он держал раскрытую книгу и, видимо, читал. Иногда его заносило в сторону, он поднимал глаза, выравнивал направление и снова углублялся в чтение.
— Совсем нет времени на книги, — со смехом пояснил он. – Хожу я сейчас много, вот и решил совместить чтение с ходьбой.
— А как же через дорогу переходить. Кругом машины.
— Ну, тогда я книгу убираю.
Я заседлал «орловку» Копанку, лошадь спокойную, он проехал, где шагом, где трусцой, два верстовых круга. И когда уходил, уже в обратном направлении, — через Немецкое кладбище вниз к Пскове, — снова раскрыл книгу, и можно было только догадываться, как смотрели и что думали о нем прохожие.

* * *

Валентин Яковлевич долгие годы приятельствовал с Александром Стройло, считая его, совершенно справедливо, большим и самобытным художником. Мы с Сашей и сами знакомы несколько десятилетий и недавно он мне сказал:
— А я ведь писать начал, — и, заметив мой изумленный взгляд, добавил: — Книжки пишу. Показал недавно Курбатову, он хвалил. Но мучают меня сомнения, что он просто пожалел меня, сказал так, чтобы успокоить. И у меня к тебе просьба. Ты при встрече с ним поинтересуйся, как он на самом деле относится к моей прозе. Не прямо спроси, а как-нибудь исподволь, похитрее, он тебе скажет, а ты передашь мне.
Я пообещал и обещание не выполнил. Встречаясь с Курбатовым, забывал спросить, хотя мне и самому было интересно. Потом спохватывался, откладывал до следующей встречи, и снова забывал.
Было это незадолго до смерти Валентина Яковлевича. Но одно могу сказать точно – Курбатов был лишен в литературе комплиментарности, был правдив. Если говорил хорошо, так и считал на самом деле, если говорил плохо, тут он не щадил автора, даже если это был знакомый, и порой давал жесткие оценки.
А оценки бывали для авторов действительно жесткие. У нас в «Молодом ленинце» работал корреспондентом Всеволод Рожнятовский, он писал сложные, малопонятные неискушенному читателю стихи, которые сто с лишним лет назад, еще до революции, назывались общим словом «декадентские». В редакции Севу любили, но считали человеком не серьезным.
Однажды он попросил меня показать стихи Курбатову.
— Может лучше Александру Гусеву, — поосторожничал я, зная Гусева человеком мягким и чутким.
— Лучше Курбатову.
Стихи я отнес и с тех пор каждое утро Рожнятовский встречал меня на работе вопросительным взглядом. И было понятно почему – начинающий автор всегда пребывает в сомнениях относительно своего дара, или наоборот, в мечтах возносит себя, и Всеволоду не терпелось узнать мнение известного критика. Через неделю он не выдержал:
— Слушай, сходи к Курбатову, узнай.
Я сходил и был обескуражен словами Валентина Яковлевича:
— Обычная по нынешним временам «комсомольская» поэзия. В Москве таких поэтов тысяча.
На следующий день я передал слова Курбатова, предварительно, правда, спросив:
— Тебе в общих словах или дословно?
— Конечно дословно.
Мало сказать, что Сева был растерян и обижен. Наверное, мир перевернулся в его глазах. И обидно было даже не то, что его стихи не понравились – сколько людей, столько и мнений, — а то, что его, модерниста в поэзии назвали «комсомольским» и что «таких в Москве тысяча».
Позже, без ведома автора, я показал стихи Гусеву, и тот дал им очень высокую оценку. Я сказал ему об этом, чтобы утешить, но он только махнул рукой.
С Рожнятовским мы не были особенно близки, даже соперничали в литературе, но относились друг к другу с симпатией. Вскоре он уволился из редакции, и мы несколько раз случайно встречались в городе. Сначала он работал с псковскими кузнецами и хвалился умением выковать розу, что считалось особым шиком. Потом, кажется, был экскурсоводом. Последний раз мы встретились через двадцать лет после его ухода из газеты, поздней осенью, в холодную ветреную погоду, на мосту через Великую. Оба ежились от холода, Сева был очень грустным, точно впереди его ждали тяжелые времена, и сказал, что скоро насовсем переезжает в Петербург.
А еще через несколько лет узнал, что Рожнятовский защитил диссертацию, более того, написал книгу, связанную с псковской архитектурой. В читальном зале библиотеки увидел книгу, очень объемную, просмотрел ее, зачитывая отдельные страницы. Написана она была легко и понятно и даже несведущему человеку становилось ясно, что автор владеет темой. «Вот тебе и несерьезный человек», — подумал я, радуясь, что у него все сложилось.
А стихи Всеволод Рожнятовский продолжал писать до самой смерти, издавая книги. Все-таки поэта в нем было больше, чем ученого.

* * *

Но вернемся к лету 2000 года и к разговору Валентина Яковлевича о своей пенсии. За пределами семьи он редко говорил о деньгах, хотя испытывал в них недостаток. Уйдя из редакции на «свободные хлеба», он лишился твердого приработка, перебивался непостоянными гонорарами. После вступления в Союз писателей в 1978 году стало легче, появилась статусность и льготы, печатали его много и охотно. В начале восьмидесятых он начал литературоведческую книгу о Михаиле Пришвине, работал над ней долго, трудно и охотно, разрываясь между необходимостью писать статьи для заработка и книгой, которая еще неизвестно выйдет ли в свет. Книга вышла.
В девяностые годы писателям практически вообще перестали платить. Валентину Яковлевичу, числившемуся членом редколлегий нескольких изданий, понемногу платили. Он уже известный на всю страну критик, заполучить его статью, которая станет украшением номера, желают многие журналы и газеты. Финансы его поддерживали и премии, которые он получал. Упомяну здесь некоторые. Престижная Всероссийская литературная премия имени Л.Н. Толстого, Всероссийская Горьковская литературная премия, еще ряд премий, в том числе и две Администрации Псковской области.
Они были значительной статьей дохода, могу судить об этом по одной брошенной вскользь фразе Курбатова:
— Кончаются мои премиальные денежки, не знаю, что и делать.
В восьмидесятилетний юбилей ему была присуждена Государственная премия России. В одном из интервью он говорил, что смущен появлением себя в числе людей, получивших Государственную премию до него. И называл имена: Распутин, Астафьев, Белов, композитор Свиридов…

* * *

Его книга «Михаил Пришвин. Жизнеописание идей» вышла в Москве в 1986 году. Название не привлекательное для обычного читателя, но на него и не рассчитанное – труд все-таки был литературоведческий, почти научный. О моей первой книге он был невысокого мнения, да и от своей не пришел в восторг, сделав на подаренном экземпляре надпись, перефразирующую слова Державина: «Непобедителю ученику от непобедителя учителя».
Дарственная надпись давно забылась, но начав писать о Валентине Яковлевиче, вдруг возникла из недр памяти, и мне сейчас приятно, что какое-то время он считал меня учеником, а себя учителем.

* * *

Когда мама Валентина Яковлевича состарилась, он забрал ее к себе в Псков. Это была старушка за семьдесят лет, седоватая, невысокого роста, очень тихая. Она тихо появлялась при гостях, здоровалась и тихо уходила. Иногда подавала что-нибудь на стол на кухне. И была в центре всех перемещений сына на случай, если ему станут звонить, чтобы тут же ответить где он сейчас, когда придет или приедет и что ему передать.
Глядя на нее, нетрудно было понять, что за жизнь выпала на ее долю, на долю почти всех наших женщин ее возраста. Это и губительная война, разруха, голод, уход родных на фронт, страх и за них, и за детей, страх недокормить их, недодать чего-то. И непрерывный, изнуряющий труд до рваных жил на руках. И тем отраднее было думать, что старость ее сейчас окрашена покоем, проходит в тепле и уюте, в семье сына. Что живет сын в хорошей квартире, у него много друзей и знакомых, приезжающих со всех концов страны, и все его уважают.
Прожив в доме сына несколько лет, умерла она во второй половине девяностых годов. Валентин Яковлевич обзвонил близких друзей с просьбой помочь с похоронами. День был рабочий, поэтому пришли только трое: тогдашний руководитель пресс-центра губернатора Сергей Александрович Биговчий, большой друг и будущий издатель Курбатова, его помощник и я, числившийся в тот момент безработным.
Отпевали маму дома, Валентин Яковлевич помогал священнику отцу Владимиру служить. А когда вернулись с кладбища и сели за поминальный стол, начался дождь. Только что светило яркое солнце и вдруг полило, причем солнце продолжало светить сквозь дождевые струи. Мы вышли на балкон посмотреть на это ликование природы. Дождь то ослабевал, то усиливался, заслоняя соседние дома струящейся серебристой стеной, прыгал по лужам, делая их похожими на ощетинившихся ежей.
Никто из нас не сказал ни слова, но, наверное, все подумали об одном – это Небо с радостью приняло маму Валентина Яковлевича.
Испортил дело громыхнувший над головой гром. Все припаркованные во дворе автомобили противоугонно засигналили и Курбатов раздраженно сказал:
— Расквакались, как лягушки на болоте.

* * *

Сергей Александрович Биговчий высоко ценил Курбатова. Был даже им очарован. Рассказывал, что когда приехал работать в Псков, думал, попал в глухую провинцию, а тут жизнь бьет ключом. Тут такие имена, и в первую очередь, среди других, называл Курбатова. Валентин Яковлевич отвечал взаимностью, ценил и уважал его, считал одним из лучших в стране издателем, слова плохого не сказал. Один раз помнится пошутил. Но шутка была доброй:
— Биговчий хороший человек, отличный издатель, одно плохо – детства у него не было.
И на вопрос, почему детства не было, со смехом отвечал:
— Какое детство может быть у сына секретаря обкома партии? Ни подраться толком, ни уроки не прогулять, ни двойку не получить. Разве это детство?
К чести Сергея Александровича надо сказать, что когда позже он дважды работал директором областной типографии, он находил возможность издавать не только книжки Курбатова, но и наши коллективные сборники, в первую очередь ежегодные альманахи «Скобари». Сейчас об этом можно только мечтать.

* * *

Помимо журналистского братства, Курбатов хранил еще и морское. В этом была одна из причин его дружбы с Бологовым, закончившим в свое время школу юнг и мореходку. Евгений Борисов, отслуживший, как и Курбатов, четырехлетнюю действительную на флоте, хотя и был далек от интересов Валентина Яковлевича как поэт и человек, его уважением пользовался. Особенно это было видно на похоронах Борисова, где, переживая, он назвал его своим товарищем.
Приятельствовал Валентин Яковлевич и с московским поэтом Станиславом Золотцевым, тоже, кажется имевшим отношение к флоту и приезжавшим на свою малую родину в Псков навестить родителей. Навещая, бывал на семинарах и собраниях псковских писателей. Держался почти всегда рядом с Бологовым и Курбатовым, разговаривал только с ними, они даже уходили и приходили втроем, а на остальных, особенно литературную молодежь, поглядывал по-московски барственно-отстраненно.
Но взгляды его на остальных и литературную молодежь изменились, как только волею судеб он переехал в Псков. Теперь взгляды были очень даже благосклонные, результатом чего стало избрание Золотцева председателем правления Псковского отделения Союза писателей России.
И вот тут началась катавасия. Кто признал Золотцева, кто не признал, через год-два количество не признавших выросло. Решено было, не дожидаясь сроков, переизбрать Станислав Александровича, а для этого требовалось собрать подписи для внеочередного собрания.
Когда пришли к Курбатову, который к тому времени уже винил Золотцева в устроенном расколе и поменял к нему отношение на резко отрицательное, сначала отказался подписывать:
— Я еще в молодые годы дал себе железный зарок никогда ничего против кого бы то ни было не подписывать. (Молодость его пришлась на хрущевские времена, когда в ходу были выражения: «Я не читал роман Пастернака «Доктор Живаго», но осуждаю его, в чем и подписуюсь»).
Потом, подумав и вздохнув, согласился:
— Ради такого нужного дела нарушу свое железное правило.
И подписал.

* * *

Несколько раз мне приходилось быть свидетелем, когда Валентину Яковлевичу изменял присущий ему юмор, ирония, благодушие и он сердился, сердился серьезно, до злости. В одном случае это касалось Станислава Золотцева, в другом – крупного литературного журнала, членом редколлегии которого он тога был.
— Заказали они мне срочный большой материал. Я забросил все текущие дела, месяца два писал, не отрываясь от стола, написал, а когда опубликовали, заплатили гонорар в сто рублей (в те времена стоимость двух кг мяса). Звоню им, говорю: знаю, что у журнала денег нет, но лучше бы совсем не заплатили. Я бы понял. А так и себя, и меня оскорбили.
Было еще несколько случаев, в том числе и тот, когда его избрали членом Совета по государственной культурной политике и он приехал в Москву на первое заседание.
— Набрали в Совет в том числе и киношников, — сердился Курбатов, — и вот слушаю их разговоры. Один радуется, что ему выделили столько-то миллионов на его новый фильм, другой надеется вырвать у правительства еще больше, остальные им завидуют. Да плевали они, думаю, и на русскую и российскую культуру. Каждый заботится о себе. Два раза был на заседаниях, в третий раз, наверное, не поеду.

* * *

Над книгой от Пришвине, повторюсь, Валентин Яковлевич работал долго. И в разговорах того времени Пришвин, его мировоззрение, философия, его поведение в послереволюционной России занимали много места. Говорил он то увлеченно, восторженно, то чувствовалась усталость и желание поскорее все закончить и свалить груз с плеч.
Позднее он признавался, что задумал книгу о Николае Семеновиче Лескове, начал даже собирать материал, делать наброски, но потом все отложил:
— Устал, чувствую, не потяну.
Скорее всего книга о творчестве Пришвина явилась в судьбе Валентина Яковлевича в какой-то степени переломной. Классика девятнадцатого и начала двадцатого веков была ему интереснее, но рядом уже создавалась новая послевоенная классика, представленная именами Распутина, Астафьева, Белова, Носова, мощной поэзией. Это был живой, пульсирующий литературный процесс, причем накануне, о чем конечно еще никто не догадывался, нового русского разлома, новой трагедии – перестройки и распада СССР, — и Курбатов полностью вошел в него, осмысливая происходящее.
Со временем Валентин Яковлевич познакомился почти со всеми крупными русскими литераторами, писал о них, его с полным основанием можно назвать наиболее глубоким исследователем творчества Виктора Петровича Астафьева, даже его биографом. С восьми лет Курбатов жил на Урале, в городе Чусовой, где окончил школу. В послевоенные годы там жил и Астафьев, там же он начинал писать. Возможно, они не раз встречались на улице города – школьник и начинающий писатель – еще ничего не зная друг о друге, но которых дальше накрепко свяжет судьба. Думается, этим землячеством и был вызван первоначальный интерес Курбатова к Виктору Петровичу, переросший затем в долгую дружбу и переписку.
— Мы с ним земляки, — не раз говорил Валентин Яковлевич и гордился этим.

* * *

Курбатова трудно назвать только литературоведом, критиком, он был еще и писатель, тонкий лирик. Достаточно почитать его книги о Гейченко, Астафьеве, другие книги, статьи. Как-то мне попалась его статья в одном из журналов, кажется о современной русской поэзии, точнее о трагических судьбах некоторых поэтов. И начиналась она с описания природы. Сделано это было настолько мастерски, что будь жив его учитель Юрий Николаевич Куранов – один из лучших описателей природы во всей русской литературе – он бы восхищенно похлопал Курбатову. Предваряя, что речь в статье пойдет о грустном, печальном, даже трагическом, природу Валентин Яковлевич изобразил такой же грустной, печальной. Это мог сделать только настоящий поэт.
***
Спускаясь по высокой лестнице областной библиотеки, Валентин Яковлевич пожаловался:
— Совсем нет времени писать, все читаю и читаю.
Сказано было без иронии и самоиронии, устало, с грустным лицом. Зато пошутил кто-то из сопровождавших его знакомых:
— Неужели на вас так библиотека подействовала, что решили бросить все и заняться чтением.
— Нет, честно, 200 книг за короткое время, это не шутка.
Как выяснилось позже, читал Валентин Яковлевич по необходимости и обязанности. Это были книги писателей – соискателей Всероссийской литературной премии им. Л.Н. Толстого, лауреатом которой он и сам в свое время являлся.
Многие хотят эту премию получить, — рассказывал он, — в том числе и иностранцы. Бывали даже лауреаты Нобелевской премии по литературе. Их понять можно. Они-то как раз хорошо понимают, что Лев Николаевич вершина мировой литературы. Нобелевская премия очень хорошо, но хотелось еще иметь отношение и к Толстому.
Для опытного писателя, а для критика тем более, порой бывает достаточно несколько страниц текста, чтобы понять, стоит книгу дочитывать или нет. Курбатов тогда прочитал все книги от кроки и до корки. Трудно поверить, но это так. Порядочность не позволяла поступить иначе.
— А вдруг там в конце объявится что-нибудь такое особенное, неожиданное, интересное, и вся книга будет смотреться иначе, по-новому, — пояснил он.

* * *

В июне 2019 года в Пскове проходил XXIII областной конкурс на лучшую издательскую продукцию. Пригласили и нас с Курбатовым. Накануне я позвонил ему с просьбой принести почитать что-нибудь из книг Псково-Печерского старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина). При встрече Валентин Яковлевич развел руками – всю библиотеку просмотрел, но ни одной книги не нашел, наверное, уже раздал. И тут же сообщил:
— Зато по дороге сюда вышел из автобуса, заскочил в церковную лавку и купил тебе на память книгу нашего митрополита Тихона «Несвятые святые».
Обязательность его, внимание были просто поразительны. Большинство из нас в подобном случае просто извинились бы. И уж точно никому в голову не пришло бы затратить усилия, время, деньги, чтобы найти замену.
Я не помню ни одного случая, ни одного – и в отношении себя, и в отношении других, — чтобы он не выполнил просьбу, если она была ему по силам. Уже и сам забудешь о просьбе, а он все помнит и через месяц, и через полгода. А если не мог быстро выполнить, заранее предупреждал, что надолго уезжает, или приболел. (В последние годы он часто и бывало подолгу прибаливал).

* * *

Мне не известно, когда Курбатов пришел к Богу. Бог всегда живет во многих из нас и нужно время, чтобы прийти к Нему. Могу лишь предполагать, что полное воцерковление произошло в середине семидесятых или начале восьмидесятых годов, хотя бы по фразе, сказанной в те годы или чуть позже, о его встрече на церковной службе с нашим прозаиком Татьяной Дубровской.
О религии он со мной не говорил, только один раз, когда мы сидели на кухне, и уже не помню, с чем это было связано, он вдруг принес из комнаты молитвослов и прочитал один Икос из Акафиста Пресвятей Богородице, сказав:
— Какая красоты, ты слышишь? Это уже небесное.

* * *

К восьмидесятилетию Курбатова вышла его книга «Дневник», изданная в Москве по настоянию и при участии С.А. Биговчего. Сам Валентин Яковлевич не очень-то хотел издавать свои дневники за почти полвека, считая, что они мало кому будут интересны.
Книга вместила внутренний мир Курбатова настолько мощный, что охватить эту мощь трудно даже глубоко образованному и подготовленному человеку. Валентин Яковлевич был знаком с сотнями людей, не менее ярких, чем он сам, был участником сотни событий. И это не просто рассказ о тех или иных людях, о событиях, а размышления наедине с собой о литературе, живописи, театре, кино, музыке, истории, о прошлом и настоящем, о России и о мире. Написано все тем русским языком, на котором теперь не пишут и, как ни горько, дальше никто не напишет.
В своих воспоминаниях я не коснулся внутреннего мира Валентина Яковлевича, о котором знал лишь понаслышке от самого автора «Дневника», да мне это и не по силам. В числе многих других людей, я был знаком по большей части с внешней, бытовой стороной его жизни. Единственное преимущество, что знакомство наше продолжалось тоже почти полвека.
Воспоминания я начал писать вскоре после ухода Валентина Яковлевича из этой жизни и думал, что будет тяжело. Но чем дальше писал, тем все больше пропадало все трагическое, и Валентин Яковлевич представал передо мной, молодой или пожилой, тем, чем был для меня при своей жизни – человеком-праздником.

Псковская литературная среда. Поэзия. Сергей Горшков

Сергей Горшков

Поэт, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в г. Пскове.

подробнее>>>

 

Чудак

Мир. Провинция глухая.
Город. Ночь. Позёмка злая.
Угол. Новая реальность.
Выброшен в невероятность.

Отогрейте кто в ладошке
Бесприютного Серёжку:
Одинокий бродит гений
По следам своих сомнений.

Непонятные тревоги
Лишь иллюзии дороги,
А архангелы, встречая,
Не укажут путь до рая,

И «игра на выбыванье»
Избавляет от прощанья:
Исчезает странный гений
В переулках сновидений.

Кто-то, кто творит реальность,
Выбросил в невероятность:
Вновь провинция глухая.
Город. Ночь. Позёмка злая…

* * *

Ещё одна зима накрыла простынёй
Угрюмые дома, и двери за тобой.
Всё будет как всегда, как много лет подряд:
Напрасно жду звонка – сломался автомат.
Напрасно жду шагов в полночной тишине,
Каких-нибудь следов на снежной целине:
Разрыв подобен сну в могильной глубине,
И может, я уйду иллюзией во сне.

Удары топоров доносятся с небес:
Упало всё туда, как придорожный лес.
Глухие матюги сменили трубный глас:
Там ангелы дрова готовят про запас.
Разносится порой и звон колоколов,
Сзывая на покой уставших мертвецов:
Бредут по облакам колонны странных душ,
И где-то там я сам… и вечность зимних стуж…

Скит

…обитель света и тепла,
обитель духа и смиренья
плывёт в небесном измеренье,
моля всевышнего добра

для нас, для сирых и убогих,
заблудших в суете веков,
забывших смыслы вещих слов
в стремленьях малых, неглубоких…

…и труд молитвы непрестанной
и словом может излечить,
и всех спасти и сохранить
в годину скорбных испытаний…

* * *

Пришёл на Землю Некто…
Он в рубище ходил,
и в окруженье с кем-то
о жизни говорил.
Он странными словами
неопытных смущал,
пусть Слово и не каждый,
услышав, понимал.
И начались сражения
в полях и городах
от дикого брожения
в несведущих умах.
«Общественное» мнение
решило – «виноват!»
и, от греха подалее,
бродяга был распят.

А Он назад вернулся
с любовью всех простить!
И кое-кто «проснулся»
с вопросами, как жить?
Ведь всё, казалось, просто:
«Люби.… И будь любим»,
к чему тогда вопросы,
коль мы спокойно спим?
Бродяга все сомнения
народов понимал –
одним прикосновением
людей Он воскрешал!
В попытках стать доступным
и всем понятным стать
в насмешку и преступно
Он снова был распят…

И так всё продолжается
тому немало лет,
а Он всё возвращается
и нам приносит Свет.
И в разуме мы вроде,
но гвозди есть, увы,
и тёрн венца стал в моде,
и мастерим кресты….

Окраина

«Русский человек всегда бывает либо с Богом,
либо против Бога, но никогда без Бога»
Г. Федотов

Здесь все давно мертвы:
не проросло Зерно.
Здесь кладбище мечты,
а праху всё равно
что было и что есть,
что станется потом,
ведь времени не счесть,
поскольку время – сон.

Здесь тьма, здесь тишина,
вопросам места нет –
кровавая война
дала на всё ответ.
Здесь боги не живут –
распяты на крестах,
и ветры не поют
в рассохшихся костях.

Здесь вечен чёрный тлен,
и даже стороной
обходит Люцифер
сей призрачный покой.
Ему ли не понять
насколько люди злы:
сумели доказать,
как жечь к добру мосты!

Зачем им то «добро»?
Зачем им те «мосты»?
Пускай горят огнём
заветные мечты!
И боги пусть горят!
И дьявола в костёр!
Зачем пытаться зря
нарушить вечный сон?..

Что было, и что есть?
Что станется потом?
Загадок здесь не счесть,
а время – только сон.
Здесь все мертвым – мертвы,
здесь Слово сожжено
и прах его давно
на кладбище мечты.

Прохожий

Словно в сказках, на распутье
указатель трёх дорог,
и гадает бедный путник,
что ему «предложит» бог.

На Руси что век – неволя,
горьких бед не перечесть:
люди ищут лучшей доли –
может, где-нибудь и есть.

Из тайги в тулупе драном
по морозцу босиком
тихо брёл старик усталый
с непонятным узелком.

Что он нёс? Кому «подарки»?
И куда конкретно брёл?
Но к деревне спозаранку
узелок его привёл.

И у каждой из калиток
из заветного узла
оставлял катушки ниток,
ну а где и два кольца,

А кому алтын положит,
а кому и медный гвоздь…
В общем, странный был прохожий –
не совсем в себе, небось.

Сонно скрипнули пороги
в тесноте морозных уз,
да на паперти убогий
вслед зевнул, крестясь: «Исус…».

И куда, осталось тайной,
так и сгинул босиком
за околицею странник
с непонятным узелком.

Видно, нет душе покоя,
а дорог не сосчитать:
каждый ищет лучшей доли,
только где её искать?..

Слово для души…

Ты, мой друг, отчаялся.
Чаял… да отчаялся.
И вот-вот сломаешься,
будто старый клён.
По свету скитаешься,
не живёшь, а маешься,
не живёшь, а маешься, –
тёплый ищешь дом.

А дорога кончилась.
Под ногами кончилась.
Впереди до солнышка –
колкая стерня.
Ноги сбиты вёрстами.
За спиной погосты… и
жизнь, увы, до донышка
выпита твоя.

Выпита и пропита
в результате опыта,
и перезаложена
с «рваною» душой.
Как душа излечится
без тепла Отчества,
коль не припадёшь к нему
буйной головой?

Да, мой друг, отчаялись,
многие отчаялись!
И вот-вот сломаются,
сколько не тужи.
И они все маялись,
перед Богом каялись,
и просили у Него
Слово для души…

Письмо солдата

Здравствуй, матушка моя!
Сколько долгих лет
ожидаешь ты меня,
а меня всё нет.

Я вернусь! Вот выйдет срок, –
ты утри глаза, –
вновь шагну на наш порог
и под образа
опущусь, перекрещусь,
обниму тебя,
и уйдут из сердца грусть,
страхи за меня.
Я вернусь! Растает снег,
обнажит поля,
и весна с замёрзших рек
скинет якоря,
и с озябнувшей души
сбросит панцирь прочь:
ты лампадку затепли –
пусть горит всю ночь.
Пусть горит! Увижу я,
что ты ждёшь меня,
и вернусь, свой путь пройдя
с верою в тебя!

С верою в любовь твою,
матушка моя,
сотню раз я повторю:
«Здравствуй… это я…».

Ужасные привычки

«Мы не умеем бояться, нас от этого отучили…»

Никто картинно не вставал,
не звал «За Родину», «За Веру»,
поскольку враг стрелял умело
и жажду жизни укреплял.

И бились мы наверняка
с врагом в атаке рукопашной,
и мир крепили кровью павших
на знамя русского полка.

Старые долги

Больничный коридор.
Прививки от мозгов.
Сбежавшая любовь
и стихотворный вздор.
«Дорожка» на руке.
Погоны «отцвели».
Пустые корабли
покоятся на дне.

И хочется сбежать, исчезнуть навсегда
из душной пелены, окутавшей века.
И где искать покой затравленной душе,
затравленной душе, затравленной душе?

И мы идём в кабак.
Налей, бармен, вина!
Помянем, старина,
угасший свет в глазах.
Простим себе долги.
Забудем о стране.
«Дорожка» на руке.
Пустые корабли.

Господа офицеры

Спокойной ночи, господа, спокойной ночи!
Пусть будет пухом вам земля у белой рощи.
И пусть фуражки у крестов напомнят встречным
О том, что Русь всегда была и будет вечной!

Сыны Империи по роду и крещенью,
Вы пронесли наш русский дух через сраженья –
Пускай вас примет, господа, в свои объятья
Земля отцов и матерей, сестёр и братьев.

А нас простите за щелчки курков пустые –
Нужны патроны для врагов Святой России.
Вы долг Отечеству отдать сполна успели –
Покойтесь с миром, господа, в земной купели.

И пусть фуражки у крестов напомнят встречным
О том, что Русь всегда была и будет вечной…
И пухом примет вас земля у белой рощи…
До скорой встречи, господа… Спокойной ночи…

Дожди

Я живу в старом доме.
Он не может никак решить,
Стоит жить ему,
или пора умереть.
Я живу в старом доме,
Продолжая его любить,
Но никто из нас
первым не хочет звать смерть.

Нас дожди бьют по крыше,
Проливая резные сны
На холсты времён,
как и столетья назад.
И на облаке вышит
Старый герб молодой страны,
И вода с небес
кровью рисует закат.

Утро провинциального обывателя

У меня во дворе всё дожди и дожди,
Словно осень навек поселилась.
И весь мир в суете своей мимо спешит.
И дорожку к крылечку залило.

И никто не зайдёт рассказать о судьбе.
И гитара забыла все ноты.
И мой пёс взял «отгул», и затих в конуре:
Нет гостей, значит, нет и работы.

Непривычное утро: машинка в углу,
И бумага чиста – нет ни слова.
Даже кот крепко спит, только я всё брожу
Под дождём по таинственным тропам.

И зыбучесть реальностей гонит меня
По путям в запрещённую память,
Но «привязан» я к точке сего бытия
И не знаю, как это исправить.

Может, в этом и фокус? И время не ждёт,
И сквозь пальцы водой утекает,
И мой адрес тебя неуёмным дождём
Не случайно забыть заставляет?

Камень

Войди в мою безрадостную жизнь,
Зажги свечу, и отогреешь время:
И вслед тебе смахнёт седое бремя
Моих веков божественная кисть.

И дивный свет затеплится в груди,
И мир души исполнится надежды
И веры в то, что только ты поддержишь
Меня в моём назначенном пути.

Откроешь вновь простор родных полей,
И утро ляжет под босые ноги,
И где-то там, на солнечной дороге
Табун крылатых встретится коней.

И белый конь нас вознесёт наверх,
И будем мы парить над облаками
В мечтах о том, как тёплыми руками
Построим мир, и мир согреет всех.

Наверно, ты как прежде молода,
В груди огонь сердечных ожиданий,
А я давно сторонний наблюдатель,
Как бог даёт достойным два крыла.

Но ты сотрёшь безрадостную жизнь,
Зажжешь свечу, и вновь запустишь время…
И, как и ты, смахнёт лихое бремя
С моих седин божественная кисть.

Между прошлым и «завтра»…

И я – где-то здесь: между прошлым и «завтра».
И я – снова есть: появился внезапно.
И ты – тоже здесь: в ожидании встречи.
И ты – тоже есть: разделить этот вечер.

И бог – изумлённо: «Забыл о них напрочь!» –
Исполнит желанье, устроившись на ночь:
Чтоб мир, в неизвестность куда-то летящий,
Помог нам запрыгнуть в вагон проходящий.

И там, на пути, столько слов бы явилось,
Которые прежде бесцельно носились
По ветру, зазря, совершенно напрасно,
А здесь станет каждое слово прекрасным…

Словарь для слепцов мы с тобою напишем
На чистых листах заготовленных книжек:
Пусть люди, касаясь ладони ладонью,
Сольются в рисунке, задышат любовью,

Сорвут покрывала, мешавшие чувствам
Себя проявить в этом мире бездушном.
И снег, ненароком, им ляжет на плечи,
Скрепляя собой долгожданные встречи.

И мы к ним вернёмся, но только «сегодня».
И мы их попросим: «Дышите любовью…».

Перламутровый сон

Постучалась судьба
В мой «берёзовый» сон:
Отворил тихо дверь,
Не спросив, кто же там.
И ворвалась она,
Распахнув горизонт:
Хочешь, верь, иль не верь,
Но узнал по глазам.

Утонул в синеве
Двух бездонных морей,
Словно в божьей росе
Из небесных зеркал.
И уже в глубине,
Среди тысяч огней,
Понял вдруг: это мне
Дал Господь, что искал.

Мы любили весь мир
В перламутровых снах,
И нам мир отвечал
Нежной лаской своей.
И любовный наш пир
Продолжался в веках:
Мы не ведали зла,
Не страшились людей.

И пусть длятся все дни
В перламутре времён,
И не дуют ветра,
Чтоб костёр не угас.
И у нашей мечты
Не закончится сон,
Ведь любовью Христос
Сохранил нас и спас.

Детство

В далёком детстве ночи колдовские
и чудеса над головой,
и за окном миры иные,
и до небес подать рукой.

В далёком детстве можно трогать звёзды
и босиком шагать к луне,
и всё на свете очень просто,
и так легко летать во сне.

В далёком детстве небо голубое
и облака белей, чем снег,
и даже время там другое,
и если дружба, то навек.

Мне немногое надо…

Облаками нависли
невесёлые мысли,
позабыт-позаброшен
на скамеечке лист.
И на огненной тризне
он сгорит, как все листья,
и укроет пороша
белым саваном жизнь.

Как же быстро и споро
угасает природа
и душа обретает
крылья призрачных снов.
И, наверное, скоро
на весенних узорах
уж другой прочитает
наше слово – «любовь».

И пусть всё, что не сталось,
и всё то, что осталось,
как счастливые слёзы
унесут журавли.
А мне много не надо
в этой жизни кудрявой,
лишь бы пели берёзы
всем живым о любви.

* * *

Жизнь не кончается, нет-нет…
Пусть отпевают это тело,
Но если говорить по делу,
То жизнь не кончилась, нет-нет.

Уйду ли я, уйдёте вы,
Уйдут, бесспорно, поколенья,
Но прелесть скрыта в измененьях:
Всегда ждут новые миры,

И кто бы что не говорил
В своих сомнениях о боге,
Смерть – это дверь к другой дороге,
О ней ты знал, да позабыл…

Рождённые под небом красным,
Бессмертные в круженье лет,
Вы не печалуйтесь напрасно:
Жизнь не кончается, нет-нет!

Псковская литературная среда. Проза. Вита Пшеничная

Вита Пшеничная

Поэт, прозаик, публицист, литературный критик, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе Пскове.

подробнее>>>

 

ПОДАРОК
(рассказ)

Всю ночь, как сумасшедший, лил дождь, наверстывая упущенное за жаркие летние месяцы время. Иссохшая земля размякла под мощным натиском воды, и к утру на темные тротуары по корявым прожилкам потрескавшегося местами тротуара стекало вязкое месиво. Ольга неуклюже обходила лужи – в длинной узкой юбке делать широкие шаги было невозможно, то ли дело брюки. Но идти в церковь в брюках никак нельзя, тем более на причастие. Ольга по привычке хотела ругнуться мысленно, но тут же одернула себя – все-таки не на прогулку собралась. До Лавринской церкви местный автобус плелся примерно полчаса, Ольга прикинула время: к девяти поспеет. Доехав до нужной остановки, девушка перебежала дорогу и пошла вдоль деревянных домов частного сектора, которые вскоре сменила широкая натоптанная тропа, невидимая с дороги из-за высоких деревьев с еще густыми, раскидистыми кронами. Следом за Ольгой, опираясь на палку, семенила сухонькая бабка, бормоча под нос абракадабру. Наконец показалась церковь, окруженная крестами и оградками. «Когда-то это место называлось Лавринский погост…» — вынырнула из закутков памяти фраза из старого путеводителя, по которому Ольга, подростком переехав с родителями с Дальнего Севера, знакомилась с городом, в котором ей предстояло жить. Ольга огляделась: бывать здесь прежде ей не приходилось, впрочем, и на причастие она шла в третий раз за свои неполные двадцать три года и то только потому, что припекло, иначе не скажешь. И припекло крепко: до саднящей боли в сердце (или в душе?), до слез в подушку по ночам и повторяющихся редко, но ярких снов с одним и тем же сюжетом, после которых она ходила чужая и чумная несколько дней подряд. И от глупых родительских вопросов «в чем дело? что случилось?» отгораживалась глухой стеной молчания…

Ольга зашла внутрь церкви и прислонилась в стенке. Служба уже началась. Под зычный бас священника прихожане крестились, проговаривая слова молитвы, одна пожилая женщина опустилась на колени и перемежала моление с поклонами. Справа, перед иконой с ясным, открытым ликом стоял, нет, точнее, подвисал на костылях увечный мужчина средних лет – непропорциональная голова, за ухом слуховое устройство, стоптанные башмаки разных размеров… Ольга поежилась и отвернулась.
— Ну что прислонилась, ноги не держат? Не облокачивайся, нечего, молодая еще… — услышала она. – Тебе говорю, тебе. — Приземистая бабуля строго смотрела на Ольгу и едва та отошла от стенки, добавила удовлетворенно: — Вот так-то лучше. Молоденькая же… — И потеряв к девушке всякий интерес, сделала несколько шагов вперед, к горящим в круге перед несколькими иконами свечам. Перекрестившись, бабуля погасила оплывшие, догорающие свечи и сложила их в стоявшую на полу коробку. Внезапно голос священника умолк и прошелестело: «кто на исповедь…», часть прихожан встали в очередь в стороне от остальных. Ольга примкнула к исповедующимся. Из-за большого числа пожилых прихожан очередь двигалась быстро – ну, какие, скажите, грехи могут быть у старого человека? Ольга улыбнулась, прикидывая: «с соседкой поругаться или на службу позапозавчера проспать. Или, к примеру, кошку забыть покормить? Хотя нет, про кошку или собаку они не забудут, это точно». Тут Ольга поймала на себе чей-то взгляд и чертыхнулась. Уже знакомая бабуля, поджав губы, снова с упреком смотрела на улыбающуюся Ольгу. «Вот, зараза, что пристала?». Ольга отвернулась и посмотрела вперед, перед ней осталось всего семь человек: «Ё-моё, что ж так быстро-то, а?». Она беспомощно огляделась и опустила голову. Подступал страх. Ольга чувствовала его приближение и знала, что по-другому не будет, что слезы вот-вот начнут ее душить до тех пор, пока не вырвутся на волю… «Господи, что я скажу?.. Как я скажу?.. Я же не смогу…Это невозможно сказать…».

Чуть больше года назад Ольга «сбегала замуж». Ненадолго, почти на три месяца и случайно, по девичьей дурости. В отместку тому, кому, как оказалось, и не была нужна. А ведь ждала его, ни с кем не гуляла, не встречалась. Подружки смеялись – ну ты и дура, он там у себя на Камчатке поди давно уже сыскал кого-нибудь в утешение, а ты тут киснешь. А Ольге и не нужен был никто кроме ее Стаськи. Стас был вдвое старше Ольги, в разводе, подрастал сын. Познакомились они на свадьбе: двоюродная сестра Ольги Татьяна выходила замуж (а Стас – давний друг ее новоиспеченного мужа Игоря). И завертелось, закружилось: танцы в темноте, под громкое «горько», доносившееся из комнаты, поцелуи в подъезде. Стас был в меру нахален, а Ольга ошалела и осмелела от его близости и нежности, но… Через день Стас уехал на Камчатку. Потом пошли письма — смешные, откровенные письма взрослого влюбленного мужчины к девочке Ольге, которые она зачитывала до дыр и ждала, ждала новых, едва опустив свой ответ в почтовый ящик…
Они случайно встретились спустя десять месяцев. Когда письма перестали приходить, Ольга ничего не поняла, подумала, что Стас просто замотался. Потом, подгадав под новогодние праздники, все-таки рванула к сестре в уютный Калюжин, что под Новгородом. Как сердцем чувствовала, что Стас там. Встретились словно чужие. Вернее, он повел себя странно вежливо, отстраненно, ни словом, ни взглядом стараясь не пересекаться с Ольгой. Это она потом узнала, что у него кто-то там появился. Сестра сказала, как отрезала: не лезь. Ольга и не собиралась лезть, но как же она? Как же письма? А ближе к вечеру посидели они с Татьяной на кухне, поговорили. Хорошо так поговорили, душевно. И выпили. Дальше Ольга плохо помнила. Татьяна рассказала, что она ходила к Стасу домой «отношения выяснять», Стас ее, пьяную, напоил крепким чаем для отрезвления, и выложил все. По полной программе. Да – другая, да – не люблю, прости. Ты же совсем еще ребенок, вырастешь – поймешь…

Задумавшись, Ольга не заметила, как перед ней никого не осталось, машинально шагнула вперед и тут же очнулась — перед ней стоял батюшка. Рукой он подозвал ее подойти ближе, спросил имя.
— В чем исповедаться будешь, Ольга?
Еще не оправившись от воспоминаний, Ольга выпалила, неожиданно для себя:
— У меня аборт был, батюшка. Я не хотела, но… Я хочу иметь детей, когда-нибудь, очень хочу. Простите… — она попыталась еще что-то добавить, но в этот миг слезы ручейками потекли по ее щекам. Ольга провела ладошкой по лицу и, повторив «простите», замолчала, не в силах ничего больше сказать. Батюшка умолк, замер глыбой над хрупкой фигуркой Ольги. Долго молчал, Ольге показалось целую вечность, и она была уже готова сорваться с места и бежать, бежать куда-нибудь, где нет никого-никого!.. Но тут отец Василий жестом указал Ольге поцеловать распятье – она поцеловала. Затем на склоненную голову девушки он наложил епитрахиль и произнес короткую молитву. Ольга, перекрестилась и, не смея поднять глаз, смотрела в пол, и шептала про себя: «Господи, Господи!.. Что же теперь будет-то?..».
— Знаешь, что это?
Девушка подняла голову – священник держал перед ней маленькую книжку в мягком переплете, из-за слез и не рассмотреть толком:
— Нет. Не знаю.
— А молитвы знаешь? – голос отца Василия звучал так громко, что казалось, он нарочно привлекает внимание окружающих. Ольга съёжилась, но ответила:
— Нет… Почти. Только «Отче наш» немного…
Тут священник, лукаво скосив на книжку глаза, спросил:
— А хочешь такую иметь?
— Не знаю. Наверное… — пожав плечами, ответила Ольга.
— Ну что ж. Ладно, ладно. Иди.
Ольга прошла в сторону, и приблизилась к иконе, у которой в начале службы стоял калека. «Никола Чудотворец» — разобрала она церковную вязь. «Никола, вот оно что… Помоги мне, пожалуйста…» — и Ольга трижды перекрестилась…

…На другой день после того разговора со Стасом она наскоро собралась и рванула на такси на вокзал – до отъезда поезда оставалась уйма времени и Ольга честно «убила» его, бесцельно слоняясь по тихому городку. А за полчаса до отхода поезда она еле нашла место в общем вагоне: народу ехало непривычно много, видимо, всем не терпелось успеть домой до боя курантов. Спустя пару остановок вышла в тамбур, покурить. А там Ромка. Правда, тогда Ольга не знала, как его зовут. Мало ли курящих по тамбурам стоит? Но то ли вид у Ольги был совсем несчастный, то ли Ромке было скучно – подошел он ближе и сказал озорно:
— Девушка, что такая грустная, Новый год скоро! — Ольга посмотрела на парня. – Хочешь яблоко, красное, сочное?
— Да.
— А водку будешь?
— Да…
Минут через десять Ромка вернулся в тамбур с яблоком, и впрямь красным и огромным («где только раздобыл?»), с бутылкой водки и двумя стаканами…

Они сошли где-то на полдороге, поймали попутку и за полчаса до полуночи были на месте. Ромка жил в глухой деревушке изб на тридцать, в половине крепкого дома со смешным в своем щенячестве овчарёнком Боссом. А второго января Ольга поутру смоталась домой, сказала опешившим родителям, что выходит замуж и, покидав теплые вещи в две сумки, вернулась обратно. В том, что дома ее отпустят, Ольга не сомневалась. Отец даже рад был, что Олька-обуза с глаз долой уехала, причем, неважно куда. С мамой сложнее вышло, но, в конце концов, и она, устав отговаривать дочь, смирилась.
Так и стали жить: Ромка ходил на ферму, Ольга сидела дома – готовила, стирала в ледяной воде, натасканной из соседского колодца, в общем, хозяйничала, как умела. О себе Ромка почти не рассказывал, а если случайно и заводился разговор, то норовил быстро вырулить на другую тему. От соседей Ольга слышала только, что родители Ромки пили по-черному, а года два назад «сгорели» за сутки, от паленой водки. Ромка кое-как закончил девять классов и устроился работать пастухом, позже – скотником на ферму в полутора километрах от деревни. О том, что Ромка – матерый зек – вор-рецидивист по кличке Монах (почему Монах-то?) с тремя ходками, Ольга как-то не думала, но иногда вечерами расспрашивала Ромку о той его, тюремной жизни. Часто Ромка пропадал с дружками – «зависал» у какой-нибудь сговорчивой молодухи на пару-тройку дней и отрывался на всю катушку. За прогулы, конечно, влетало, чаще рублем, но не выгоняли – на помощников деревни в то время стремительно мельчали.

Поначалу жили дружно, не шумно, как иной раз накачавшиеся самогонкой соседи за стенкой. Правда, выпивать приходилось часто, почти каждый день, и никаких особых поводов не было нужно: встретились, засмолили сигаретами, а там и стаканы зазвенели. Где-то в конце января подали заявление, назначили дату свадьбы – пятнадцатое апреля. В феврале нагрянули Ольгины родители, познакомились с Ромкой, осмотрели жилище. Ольга напоила-накормила их, Ромка был немногословен, но вполне приветлив. Успокоившись, родители обговорили детали предстоящей свадьбы и уехали. А в аккурат восьмого марта Ольга слегла: низ живота боль залила так, что не пошевелиться, не повернуться. И Ромка как назло пропал. Ольга подумала, что он застрял на смене, мало ли дел там, — самый разгар отелов, — но прошло время обеда, потом ужина… Ромка появился спустя два дня, чмокнул Ольгу в щеку, поставил перед ней на стол флакон духов и снова ушел. А к вечеру – старая компания, самогонка, гитара. Пошатываясь от слабости, Ольга нарезала остатки вчерашней вареной картошки, и бросила на раскаленную сковородку. Маринка, молодая женщина из местных жителей, помогала ей, болтая без умолку, а потом ни с того, ни с сего, взяла и брякнула:
— Твой-то Ромка с моим во Власовке гуляли. Там у Ромки давняя полюбовница, еще со школы…
Ольга замерла. Маринка ойкнула, помолчала и зачастила с утроенной силой:
— Да что ты столбом застыла, Оль, подумаешь, мужик гульнул, эка невидаль, забудь. Мой вон тоже пропадает раз в месяц-два, я же через него пустая стала, мне шестнадцати лет не было как согрешили. А в районе у нас коновалы работают, а не врачи, сама еле жива осталась и на том спасибо… Оль, ну очнись ты, слышишь?..
Тут Ольгу резко согнуло пополам – к боли в животе прибавилась тошнота и, еле сдерживаясь, она метнулась к выходу. Потом, потная, на дрожащих ногах она вышла на улицу, присела на ступеньку крыльца, захватила горсть снега и вытерла им лицо. В двери показалась Маринка:
— Пойдем в дом, Оль, а то простудишься, не дай Бог, пойдем…
Они вернулись на кухню, Маринка отнесла мужикам закуску, побыла с ними и пришла к Ольге, гремя грязной посудой. На застиранной помятой юбке расползлось темно-коричневое пятно, видимо, от пролитого портвейна, ворот вязаной кофты съехал набок, но Маринке было не до внешнего вида. Глаза ее уже слегка замутились и движения стали неуклюжими. Она тяжело плюхнулась на стул и забормотала:
— Олюша, ты только не думай ничего, Ромка у нас парень хороший, надежный. А что сорвался, так с кем не бывает, забудь, все равно к тебе придет. Ты только это…с дитем ничего не делай. Ну это…сама понимаешь, а то вдруг как со мной – не дай Бог… Сколько я проплакала… Вот так и сдохну здесь пустая, – Маринка замолчала, шмыгнув носом. Потом мотнула головой и резко стукнула кулаком по столу. – А ты чего за Ромкой увязалась? Где глаза были? Ты что не видишь, девочка-припевочка, что вы – разные? Я Ромке сто раз говорила: кого привез? Она же городская, антилигентная, тебе, парубку, не ровня!.. – Маринка громко икнула и потянулась к пустому стакану. – От, черт, опять к этим иродам топать.
Ольга стояла поодаль и наблюдала за женщиной: «и ведь наверняка старше меня лет на пять, а меньше сороковника не дашь. И я стану такой же, если останусь здесь, среди них…» — от этой мысли Ольга содрогнулась, но тут же взяла себя в руки, подошла к Маринке и, натянуто улыбнувшись, произнесла:
— Ну, так пошли к мужикам-то, а то развели мы тут тоску зеленую. Пошли, выпьем…
Компания угомонилась и разбрелась по домам лишь засветло. Ромка заснул прямо в проходе, одетый, в ботинках. Ольга не стала его будить. Сделала последнюю затяжку и затушила стянутую у Ромки «беломорину», зло, но спокойно приговаривая: «Вот тебе, малышок, от папочки, стаканчик пойла да от меня курева. Вырастешь таким же, есть в кого». Потом постелила кровать и провалилась в сон.

С того вечера Ромка запил по-черному, беспробудно. Ольга, возвращаясь из магазина или с работы – она устроилась в садик, — изредка видела его стеклянный, направленный в никуда взгляд. Ромка пил брагу, которая второй месяц настаивалась к свадьбе в двух больших алюминиевых бидонах из-под молока в дальней, совсем не обжитой комнате. «Чтоб всем хватило» — занося их в дом, со смехом повторял тогда Ромка. Ольга только дивилась – куда столько? Вот и вышло – куда.
Однажды, разозлившись, она, пока Ромка спал, ссыпала в бидоны несколько упаковок слабительного и еще какой-то дряни, думала, проймет до печенок, остановит. Куда там! А потом и злиться устала, да и сил никаких не было – тошнота только усиливалась да голова шла кругом. Отлеживалась целыми днями в кровати и иногда, когда становилось полегче, гуляла с Боськой до леса и обратно. В лесу, стоило зайти чуть вглубь, был (теперь уже нет) их с Ромкой «схрон» — в трех местах у подрезанных снизу берез стояли трёхлитровые банки. Вкусная влага стекала по тонким обструганным прутам, которые Ромка готовил загодя. Ольге это было в диковинку, и первые недели их совместной жизни сбор березового сока стал, пожалуй, самым светлым событием, что-то было в нем от детства…
А еще Ольге нравилось ходить с Ромкой на ферму: коровы телились каждый день (или ночь), случалось подряд троим приспичит и носится Ромка от одной рогатой к другой. Ольгин страх от неопытности и растерянности как рукой сняло, когда однажды Ромка просто разрывался, пытаясь помочь сразу двум коровам. Само собой всё получилось: и ноги ещё не рождённого телка петлёй зацепить, и под Ромку подладиться, чтоб вместе тянуть-помогать скотине. Смешной рыжий бычок стал Ольгиным любимчиком. Она и не заметила, как привязалась к нему, и первым делом спрашивала вернувшегося в работы Ромку: «Как там мой рыжий?»…
Прошел март, радуя подснежниками, наступил апрель. И в один из дней Ольга будто очнулась. Подошла к пьяному, спящему Ромке и внаглую обшарила карманы. Набрав два рубля с копейками: «что ж, на билет до дома хватит и ладно». Когда она выходила из дома, следом увязался Босс, вцепился Ольге в левую штанину и давай тянуть обратно, к крыльцу, скулил, не пускал. А когда отпустил, разразился отчаянным, вперемешку с визгом, лаем …

Дома ничего не спросили, и так было понятно. А на другой день Ольга с матерью пошла в больницу: кресло, укол, чьи-то пальцы там, внизу… Пришла в себя только в палате, когда на живот положили лед. И никаких мыслей, ни плохих, ни хороших, ни-че-го. Одно слово – вакуум. Только причитания Маринкины из головы не выходили, маячили, мешали. И про то, что пустая она, и про «не дай Бог»…
Недели через две, немного оправившись от операции, Ольга, никому ничего не говоря, наведалась к Ромке – оставшиеся вещи забрать и попытаться объясниться. Ромка как раз с фермы пришел, чай пил с сухарями, когда колченогий Босс подбежал к двери, виляя хвостом.
— Здравствуй, Ром, – сказала Ольга. – Я за вещами, скоро поезд.
— Привет. Знаю, что скоро. Чаю налить? – Ромка бегло мазнул взглядом по хрупкой фигуре несостоявшейся жены и снова уткнулся в кружку. Ольга быстро собрала все свое, что попалось на глаза, и села за стол, напротив Ромки. Помолчали.
— Оль, а как там…- Ромка осторожно посмотрел на Ольгин живот. Та чуть вздрогнула от неожиданности вопроса, поджала губы:
— Я была в больнице, ставили девять недель. Теперь – нет. – Тихо ответила она. Потом добавила: — И, знаешь что, ты прости меня, я ведь тогда сдуру за тобой с поезда сошла, со зла, отомстить хотела тому, другому, а вышло – самой себе. Прости. И будь счастлив… С кем-нибудь. Пока. – Ольга встала, подошла к Ромке, поцеловала его в щеку и вышла. Ромка не пошевелился, только сказал глухо:
— Пока…

Постепенно жизнь у Ольги наладилась – и дома упрёки поубавились, и с работой утряслось (до Ромки она была в «свободном полёте», в поисках подходящего места), вроде грех жаловаться, всё как у всех. Правда порой сон один и тот же кошмарный снился, в котором горланила распьянущая Маринка: «Нашёл с кем связаться, мотня деревенская!.. А ты-то, ты-то, антилигенка, что застряла здесь, не ровня он тебе!.. Пустая я, слышишь, пуст-ая-а!!!.. А – ты?!..», и смеялась дразнящим смехом, смахивающим на воронье карканье… После этих-то снов и ходила Ольга притихшая, по вечерам прислушиваясь в своему нутру словно пытаясь понять, что там, как? А вдруг сон – к чему дурному?..
Но никакого ответа не находила.

Однажды уже по осени в тот же год Ольга по дороге на работу встретила знакомую – учились вместе на курсах машинописи, был такой «довесок» для старшеклассников, – обменялись приветами. Валя, так звали девушку, шла в церковь. Ольга про себя ахнула: Валюшка, девчонка, прошедшая, как сплетничали, мусоля пижонские сигаретки по дворовым углам девчонки, огонь и воду, и медные трубы на личном фронте и вдруг – в церковь? Ахнула, но виду не подала. А Валя, будто поняв её, поправила платок на голове и кротко произнесла:
— Да, смешно, наверное, но так получилось. Мне пора, Оленька, пойду я. – Валя виновато улыбнулась и пошла прочь.

После той встречи что-то перевернулось в Ольге, нет-нет, да и потянется к книжной полке, вытащит книги, стопками составит на стул и дальше ищет, ищет. А маму вроде неловко спросить, куда девался маленький темно-зелёного цвета сборник с крестом на обложке, — замучает вопросами, зачем? кому?.. Был же у мамы. Ну, не привиделся же!
По зиме Ольга впервые пришла в ближайшую церковь – окольными путями узнала, что для причастия лучше поспеть пораньше, к исповеди и что с утра нельзя есть. А одеться скромнее – в длинную юбку, и платок – голову накрыть — не забыть. День и вправду выдался каким-то особенным. Что в нём было особенного Ольга не смогла бы сказать, но ощущение лёгкости и приподнятости не оставляло её, даже спалось крепко, без снов. Но, оказавшись перед батюшкой один на один в тесной исповедальне, Ольга испугалась самой себя: как подумает о не рождённом ребенке, так слёзы подступают, не сдержать. Так толком и не исповедалась, священник, спасибо ему, не стал допытываться. Ольга тогда еле до конца отстояла, чтоб к кресту подойти; хотелось не плакать, — реветь белугой, но только чтоб никто не видел, не слышал…
И во второй раз, в той же церкви вышло не лучше, не легче.
Про отца Василия из Лавринской церкви, что стоит почти на задворках города, Ольга услышала случайно, в очереди в сберкассе. Две бабули рассуждали о нём вслух, но благодарно, почтительно. И Ольга решилась. Заранее, три воскресенья подряд она ездила в Лаврино. В первый раз Ольга и церкви-то не заметила – за густо посаженными деревьями, словно ограждённая от посторонних глаз, она возвышалась над обмельчавшей речкой. Увидеть её можно было лишь с другого берега, с пустыря…

***
Вокруг опять пробежал едва уловимый слухом ропот, сравнимый разве что с лёгким дуновением ветра, но Ольга почувствовала его и подняла глаза. Ноги и руки от долгого стояния затекли и Ольга, чуть переминаясь с ноги на ногу, посмотрела вокруг. Священник в окружении прихожан читал проповедь. В церкви стало значительно больше людей.
Тут всё смолкло, и отец Василий обратился к присутствующим:
— Кто исповедался, подойдите ко мне.
Ольге на миг показалось, что слова предназначались именно для неё, и поспешила подойти ближе. Отец Василий обведя всех строгим взглядом, достал из-под полы три маленьких книжки:
— Кто хочет такие же, поднимите руки, чтоб я видел!
Ольга вспомнила, как отец Василий спрашивал её об этом на исповеди и подняла руку, но тут же опустила. Повсюду слышалось просящее разноголосье: «И мне такую обещали… И мне…».
«Ну и пусть. И не надо…» — подумала Ольга, видя, как батюшка раздал книжки, а прихожане становятся друг за другом, теперь на причастие. Ольга тоже встала, украдкой посмотрев, как люди сложили на груди руки – каждый раз она путалась, правую на левую или наоборот, и терялась, а спросить стеснялась. Что за радость показаться перед кем-то совсем уж дремучей в своем незнании?..
Ей нравилась эта часть церковного таинства. Перед тем как пригубить «плоти и крови Христовой», Ольга назвалась, глотнула ложку церковного вина и поцеловала сосуд, перекрестившись. И в тот же миг встретилась взглядом с отцом Василием. Тот пристально посмотрел на Ольгу, незаметным движением вытащил из недр казавшейся безразмерной рясы еще одну книжку и протянул Ольге:
— Последняя. Читай. Все ответы и помощь – там.
Ольга взяла книгу в руки, прижала к груди и, проронив: «спасибо, батюшка», пошла к выходу. На улице она осмелилась – так не верилось! – осмотреть подарок. Именно подарок, как же иначе!.. Она вытащила его из-за пазухи – под лучами солнца ярко блеснул золотистый тисненый крест на темно-зеленом фоне обложки…


 

Псковская литературная среда. Поэзия. Татьяна Рыжова

Татьяна Рыжова

Поэт, прозаик, литературный переводчик,
член Союза писателей России.

Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

Я слов святых растрачивать не буду

Своей любовью докучать не стану
Я Родине — особенно в речах.
К словам, что повторяют беспрестанно,
Доверья нет: в них дух любви зачах.

Не стану о любви кричать повсюду,
Пытаясь, словно, что-то доказать.
Я слов святых растрачивать не буду –
Ты уж прости меня, Отчизна-мать.

Но в чувствах к ней останусь безудержной –
К крыльцу родному, где весной капель,
К воспоминаньям юности мятежной
С рассветами над лучшей из земель,

К грибным дождям над Псковщиной моею,
С её простой Божественной красой…
Я здесь в руках подснежник первый грею
И трепетной любуюсь стрекозой.

Слова девицы Ольги

По Пскову просто так порой брожу —
По улицам, по-над рекой у Храма,
В Великую, как в зеркало, гляжу,
На Ольгинском мосту застыв упрямо.

И так стою, забыв про всё вокруг —
Как будто книгу памяти читаю.
Мне здесь язык воды открылся вдруг —
Который год его я понимаю.

Порой река неспешна и тиха –
Задумчива, иль неге предаётся
И словом первозданного стиха
Чуть слышно уха моего коснётся.

Уж слов таких почти не говорят,
Их многие теперь не понимают!
Вон те, что словно искорки горят,
Девичью добродетель охраняют.

Промолвленные сотни лет назад,
Они в реке остались оберегом:
Вот дерзко речи Игоря звучат,
Вот отповедь девицы Ольги следом.

…А по мосту девчоночка спешит,
Красива так, что мальцам сносит крыши…
Увы, тех слов, что Ольга говорит,
Та девочка в наушниках не слышит.

***

То ли снег, то ль стихи над холмами кружат,
То ли снег, то ль стихи на деревьях лежат,
То ль слова, то ль снежинки соткали ковёр —
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Только здесь это чудо – слиянье стихий,
Только здесь первозданно свободны стихи,
Неуёмной метелью наполняя простор —
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Мне б причастья такого хотя бы глоток –
Из стихов и из снега божественных строк.
Как причудлив в окошках морозный узор
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Девочки на шаре

Девочки на шаре в классики играли,
На огромном шаре с именем Земля,
Белые квадраты мелом рисовали
На асфальте сером, там, где тополя.

Девочки на шаре в «Барыню» играли:
«Да» и «нет» в запрете: скажешь – вылетай!
«Чёрно-с-белым» тоже в той игре не брали –
Чтоб на бал поехать, рот не разевай!

А ещё любили девочки на шаре
Разными цветами быть в игре веков,
Где «садовник» строгий, ну а в жизни – Марик,
Выбирал желанный изо всех цветков.

Девочки на шаре Марика любили
Сильною любовью детской чистоты.
…Говорят, в Афгане Марика убили.
А в квадрате чёрном не растут цветы.

Белые квадраты, чёрные квадраты…
Люди все – фигуры шахматной доски.
Девочки на шаре сгинули куда-то,
Остаётся шару плакать от тоски.

Поэту, лежащему в коме

Бродит робко душа в коридорах слепящего света,
Где маячит Нежизнь, но и Жизни ещё не предел.
Как надёжно ей было под бренною сенью поэта,
Кто немало грешил — только детскую душу имел!

А теперь ей решать: оставаться иль в путь отправляться…
И слеза, а не свет, оробевшую душу слепит,
И зовёт её что-то, а, значит, пора возвращаться:
Это сердце поэта не прерванной строчкой стучит.

***

А я уже оплакала себя –
Когда в груди щемит и слёзы в горле —
Как будто бы не стало вдруг меня,
Ни в мире, ни в квартире этой боле.

Уже надела в мыслях на портрет —
Мой лучший, тот, что вижу ежечасно, —
Я ленту, у которой чёрный цвет…
(Как будто над судьбой была я властна).

Не потому, что я спешу ТУДА –
А чтоб привыкнуть, что случится это
И думать: Смерть? – так это ерунда!
…Вот только привыканья к смерти нету.

В большой игре веков

Он Гамлета играл. Сидели люди в зале. –
Ничтожный эпизод в большой игре веков.
О, сколько гениев глубинный смысл искали
В вопросе из простых коротких слов.

Быть иль не быть — куда Судьба укажет? —
Принц Датский вновь на сцене вопрошал.
Не от него, не от Шекспира даже —
Ждал от Высоцкого ответа зал.

Быть иль не быть? — чуть с хрипотцой звучало
Негромко. Но вбивалась, как набат,
Души ранимой боль в ряды большого зала.
И прятала Судьба стыдливо взгляд.

Он Гамлета играл. Сидели люди в зале. –
Великий эпизод в большой игре веков.
О, сколько доиграть ему не дали!
И досказать не дали сколько слов!

***

О Господи! Ты можешь всё, всесильный.
Молю тебя, мой Боже, воскреси
В сегодняшней расхристанной России
Истоки силы праведной Руси.

О Господи! Ты можешь всё, я знаю:
Забытую народу мысль внуши,
Что не построить на бесчестье рая,
Богатством не спасти своей души,

Что есть герои — но не паразиты,
Кто, с видом благостным, и там и тут
Под стройный хор прикормленной элиты
У своего ж народа кровь сосут.

Быть может, смыслов всех не постигая,
Прошу, О Боже: чудо сотвори! —
Святым дождём, потопов избегая,
Всю скверну без остатка раствори.

Послание природы людям

Люди к озеру едут, где птиц белых стая.
Красотой их любуясь, подолгу стоят.
И доверчиво шеи пред ними склоняя,
С добрых рук благородные птицы едят.

Знай, дитя, знай и женщина, знай и мужчина,
Ощути всем теплом своей кожи и жил,
Что ладони коснувшийся клюв лебединый
В твою руку посланье Природы вложил.

Ты послание это пойми по наитью –
Словно матери голос услышь среди дня :
— Я, Природа, прошу вас: меня защитите!
— Люди! Я вас люблю! Не губите меня!

А над речкой стрекоз не увидишь ты скоро,
А над клевером пчёлы всё реже жужжат…
И глаза лебедей то ль с мольбой, то ль с укором
На людей, воплощеньем Природы, глядят.

Утки на Мирожке

Деревьев ветви в небе синей краски
И синий лёд, сковавший речки ширь,
Предстали взору, словно в зимней сказке,
А сказочник — Мирожский монастырь…

И по его волшебному желанью
Во льду водой проталины блестят,
А в них, да и от них на расстоянье,
Утиный хороводится отряд.

По снежной круче — вверх, где шум и гомон.
А там туда-сюда спешит народ,
И, кряканьем утиным очарован,
Пернатым каждый что-то подаёт.

Ах, это чудо – утки на Мирожке!
Зимою псковской их не устрашишь,
И к уткам по заснеженной дорожке,
Уже бежит знакомиться малыш.

***

Пёс был предан, а ты его предал
И без слов сожаленья и слёз
Вместе с клетчатым стареньким пледом
Тёмной ночью за город увёз.

Бросил где-то за мрачным оврагом.
За машиной он долго бежал,
А потом, измождённый, бедняга,
В грязный снег на дороге упал.
И дыханье у пса прерывалось,
Как мехи, подымались бока.
…Визг колёс, голоса, чья-то жалость
И с любовью по шерсти рука.

О, как важен сей миг обретенья
Вдруг утраченной веры в людей!
Для собаки? – о, да, без сомненья.
Но для рода людского важней.

Новый взгляд на происшествие с вожаком стаи

Акелла промахнулся! Акелла промахнулся!
Акелла промахнулся! — вопило шакальё.
Удав, слегка дремавший, от крика встрепенулся,
И замерло, напротив, другое всё зверьё.

Растерянная стая, глазам своим не веря,
Смотрела, как уходит нетронутая лань…
А вслед за ней исчезли восторги и доверье —
Меж славой и забвеньем тонка бывает грань.

И стал кумир вчерашний вдруг неугоден стае.
Промашек не прощая, за власть вступили в спор,
Глядеть на Волка всё же стыдливо избегая, —
Да что уж там! — не видя экс лидера в упор.

А он не промахнулся! А он не промахнулся!
А он не промахнулся! – То на закате дня
При виде дивной Лани в нём вдруг поэт проснулся,
Ну а злодейство, знаем, поэту не родня.

О, Париж…

Ив Монтана чарующий голос звучал
В ресторане с манящим названьем «Париж».
И, хмельной, уплывал из-под ног наших зал:
Мы танцуем, и ты о любви говоришь.

Наважденье моё: «О, Париж, О, Париж…» —
В моей странной судьбе то ли тень, то ли свет,
Как крылатый фантом, надо мной ты паришь
Там, где город другой, где любимого нет.

Светлоокая ночь в Петербурге царит,
Разлетаются крылья мостов выше крыш.
Только слышится мне, над Невою звучит
Зов далёкой любви: О, Париж, О, Париж…

Сонет о времени

Пока ты юн, то не пришла пора
Понять, что время – главная утрата,
Что змейкою невидимой шурша,
Оно скользит сквозь пальцы без возврата.

Но, если бег часов и дней презрев,
Ты время убиваешь праздной ленью,
То сам ты мёртв, ещё не умерев,
И нет тебе у времени прощенья.

О, время! Научи ценить, прошу,
Твой каждый миг и каждую минуту,
И хрупкий час, когда стихи пишу,
И день, несущий радость или смуту.

А коль союз со временем возник,
То и безвременья не страшен лик.

Шекспиру

Когда с тобой в разладе целый мир
И правда не торопится вмешаться,
Приходит, как спасение, Шекспир
С его бессмертным: «Быть — значит сражаться!»

О мудрый гений! Ты — на все века:
Ты знал людей и был за них в ответе.
Так обрати свой взор из Далека
На нас, живущих в новом лихолетье.

Где королевство Датское — весь мир,
Прогнивший и в бесчестии погрязший,
Где правит то ли Клавдий, то ль сатир,
Всех Гамлетов на шпагу нанизавший.

Дай руку им, чтоб за неё держаться –
Чтоб победить, но и в живых остаться…

О смуглой даме шекспировских сонетов

Красавицей по принятым мерилам
Она, как нам известно, не была —
Смугла, земна, без лёгкости ходила,
Душою, кстати, тоже не светла.

И всё ж о ней учёные толкуют
Уж не одно столетие подряд.
Разгадывая тайну роковую,
Гипотез разных выдвигают ряд.

А сколько дам с молочным цветом кожи,
Не забывали губки поджимать:
-За что она?! На что это похоже,
Чтобы в веках дурнушку прославлять?

Цвет кожи не причём, чтоб будоражить мир –
Довольно, чтоб любил тебя Шекспир.

Сонет о сожаленьях

Вы слышите стенания в ночи,
Глухие бесконечные рыданья?
То истязают память палачи –
Без милосердья и без состраданья

Осколками давно разбитых грёз,
Уколами обид и сожалений,
Растравливая раны солью слёз
И горечью упущенных мгновений.

Но полноте! Зачем её пытать? –
Пусть дремлет наша память безмятежно:
Что не сбылось – бесплотно вспоминать,
Что потерял — то было неизбежно.

Иди вперёд, о прошлом не скорбя:
Есть счастье ЖИТЬ СЕГОДНЯ у тебя.

Сонет о подиуме жизни

Не примеряй чужую жизнь к себе:
Размер не твой – напрасные расходы.
А, может, вовсе не к лицу тебе
Других людей успехи и доходы?

У каждого свой жизни гардероб.
Фактуру и фасоны выбирая,
Вложить в него немало надо, чтоб
Собою стать, других не повторяя,

Чтоб без оглядки по земле шагать
Среди простых и пышных одеяний —
Тогда и шик появится и стать,
И благородство мысли и деяний.

Жизнь – подиум. На нём толпятся все.
Так будь неповторим в своей красе

Ослы при дворе
(басня)

Развесив уши, час стояла
Ослица молча средь двора:
То ли спала, то ли мечтала,
То ль не в себе была с утра.

А жизнь вокруг неё кипела:
Индюк, красуясь, клокотал,
Крича задиристо и смело,
Петух к хохлатке приставал.

Собаку задевал котёнок,
А та из будки цепь рвала,
Шипел гусак, мычал телёнок,
Звенела весело пила.

Хозяйка муженька бранила,
На крики не жалея сил,
Их сын, балованный верзила,
Свой мотоцикл заводил.

И вдруг, как гром средь ясна неба,
Такое грянуло «И-а!»,
Что замер каждый, где б он ни был,
Хозяйка чуть не умерла!

И, заглушая всё в округе,
«И-а!» неслось. И час, и два…
И все подумали в испуге,
Что будет так теперь всегда.

Ослы, ослицы – верь, не верь –
В прайм-тайм допущены теперь.
Как быть? – Нажмите «выкл.», друзья,
И молча слушайте себя.

Глядя клину печальному вслед

Осени себя синью осенней,
Желтизною жнивья пожалей,
На припёке помедли мгновенье,
И – лети, услыхав журавлей.

Созерцая озябшие нивы,
Поредевшую крону лесов,
Обречённость стожков сиротливых
И унылость промокших дворов,

В самый раз погрузиться в мечтанья
О волшебности южных ночей,
Прочь отбросить сомненья, метанья,
Отрешиться от лживых речей.

Всё забыть, ни о чём не жалея,
Словно здесь ты не рос и не жил –
Не смеялся, не плакал, не сеял
И под свист соловья не любил.

Но над домом твоим пролетая,
Станут птицы кричать-тосковать…
Ты простись с перелётною стаей,
Чтобы с родиной зиму встречать.

Пусть даст Бог тебе сил и терпенья –
Тем, другим, до тебя дела нет.
Осени себя синью осенней,
Глядя клину печальному вслед.

Без тебя улетят в край далёкий
Журавли. Но вернутся опять.
И, застыв на весеннем припёке,
Ты их будешь с улыбкой встречать.

Литпортреты от Владимира Клевцова. Игорь Исаев

Владимир Клевцов
Литературные портреты

 

Игорь Исаев

Литературная судьба поэта Игоря Исаева с самого начала складывалась удачно. Стихи, как и положено, начал писать рано, потом были студенческие литературные кружки, литобъединение «Март» — и везде о нем говорили, везде они отличались от других уже зрелостью своих стихов.
Это конечно был не дореволюционный литературный Петербург и не послереволюционная Москва, а провинциальный Псков, но все же, все же… О нем продолжали говорить, кто с завистью, кто с восхищением. Хвалил начинающего еще Исаева и Александр Бологов.
Отличался Игорь от других и внешне. Это был достаточно крупный человек, большеголовый, с круглым, на первый взгляд даже немного плоским лицом, и чувствовалось в нем что-то восточное, древнее, половецкое. А сколько достоинства было в походке, в высоко поднятой и слегка откинутой голове, в выпяченной груди, и даже когда он спешил, все равно походка получалась неторопливо-степенной, важной, как у царственной особы, когда она сходит с трона.
Не знаю, к какой литературной школе он себя по молодости причислял – к футуристам, акмеистам, постмодернистам, декадентам, но в целом к тем, кто в свое время в числе других создавали Серебряный век русской поэзии. И чтобы как-то подчеркнуть эту свою духовную связь с теми поэтами, стихи свои подписывал на старый манер «Игорь Исаевъ» с твердым знаком на конце, и обижался, если при публикации в газетах и альманахах журналисты, редактора эту букву «ъ» изымали. И первая книга его имела соответствующее название – «Время кризиса, или Люди на подоконнике». Когда, помнится, я, посмеиваясь, указал на название Бологову, он отмахнулся:
— Это по молодости, это он дурачится. Все со временем перемелется, настоящий талант всегда найдет свою дорогу.
Но я продолжал еще некоторое время относится к Игорю иронично, и когда глядел на его крепкую фигуру, видел его постоянно бодрое, утверждающее настроение, вспоминал высказывание Льва Николаевича Толстого по поводу декадентов: «Да какие они декаденты, певцы печальных сумерек? Это здоровенные мужики, их бы всех в штрафные роты».
Не помню, когда мы с ним впервые познакомились. Возможно это произошло во время выступления в шестой псковской школе, где кроме нас, была еще поэтесса Ларина Федотова. Прочувственные стихи Ларины Викторовны, обычно пользующиеся в женской среде большой популярностью, но восьмиклассников впечатления не произвели. Потом я, путаясь в словах и сбиваясь, прочитал небольшой юмористический рассказ, но и тут школьники даже не улыбнулись.
Но вот поднялся Игорь Исаев, и как в этот момент он был артистичен! Он не остался за столом, а вышел к классу, к доске, давая себе простор, и начал даже не читать, а декламировать, выделяя каждое слово и строчку, окрашивая их в разные тона, цвета. Он рубяще поднимал голос, а потом понижал до шепота, и по звуку это напоминало то камнепад, то шелест трав. Не думаю, чтобы восьмиклассники вникли в смысл стихов, но само течение действовало на них завораживающе.
— Ты читаешь как Маяковский, — сказал я ему позже.
— А то, это мой любимый поэт.
И тогда я подумал, что он представляет себя Маяковским, не в смысле уровня поэзии, тут он, наверное, понимал разницу, а в громогласном поведении – словно бы стоит, заломив шапку, этакий великан и все дороги перед ним открыты, выбирай любую.
Или знакомство наше состоялось на другой литературной встрече в Новоржеве, куда мы поехали на два дня. Я тогда работал в «Псковской правде» и должен был, помимо выступления, собрать материал для очерка о ветеране войны.
Мы выступили. И поздним вечером Игорь отправился со мной к ветерану. Эта встреча запомнилась хорошо. Старому солдату было лет восемьдесят, войну он начал сержантом и уже на третий день ожесточенных боев в Брестской крепости, попал в плен и оказался в концлагере. Со временем в лагере образовались три подпольные группы, одна из которых, «Союз русских офицеров», поставила задачу восстания, и в состав которой, хотя и не был офицером, вошел герой моего будущего очерка. Возглавил группу плененный полковник Красной армии.
Восстание произошло уже в канун Победы, было почти мгновенным и кровавым. Охрану перебили, после чего полковник ввел строгую дисциплину – поставил вооруженную охрану по периметру лагеря и возле продовольственных складов, забаррикадировал входные ворота, создав из концлагеря боеспособную воинскую часть, благо что оружия хватало.
На следующий день к воротам на двух «джипах» подъехали во главе со своим капитаном американцы, которые, видимо, уже узнали об успешном восстании.
— Открывайте, — закричал капитан. – Мы пришли вас освободить.
— Пошел бы ты на со своим освобождением, — ответил через переводчика полковник. – Мы и без тебя освободились.
Ворота он так и не открыл. Открыл позже, когда пожаловал с полномочиями американский бригадный генерал.
Рассказ бывшего узника концлагеря поразил Игоря. Ночевали мы вдвоем в многоместном номере пустующей новоржевской гостиницы, и он тогда сказал:
— Интересная у вас, журналистов, работа, с кем только не встретишься. Может быть, со временем я и сам попробую перебраться в газету.
В тот поздний вечер Игорь вообще был очень разговорчив и деятелен. Не сиделось на месте, хотелось каких-то событий, и он все порывался идти гулять на улицу.
— Какая гулянка, скоро полночь, — отговаривал я его. – Тут тихие люди, уже два часа как все спят.
Узнал я и его биографию – коротенькую тогда, как гулькин нос. Родился в 1973 году в Пскове, в достаточно благополучной семье вузовского преподавателя. Закончил Псковский педагогический институт и теперь работал учителем в сельской школе соседнего Печорского района.
Вскоре его приняли в Союз писателей, и по возрасту он был самым молодым из псковичей, когда-либо становившимися профессиональным литератором. Относились у нас к нему тогда, да и позже, как относятся в семье к проказливому младшему ребенку – и поругивают порой без злости, когда надо, за некоторые проказы, но и любят больше других.
Видеться после этого, хотя и накоротке, мы стали чаще – в основном на собраниях, где он по молодости исполнял роль секретаря и вел протоколы. Но и это довольно нудное занятие ему поначалу нравилось – давало возможность быть в центре писательских дел.
И уже совсем весомо было его назначение одним из редакторов альманаха «Скобари». Теперь он публикуется в газетах и журналах Москвы, Петербурга, Красноярска. Кроме того, постоянный участник поэтических фестивалей «Каблуковская радуга» под Тверью, куда съезжаются поэты со всей страны, становится одним из дипломантов фестиваля. Знакомится там с какой-то девушкой, поэтессой, и как-то при встрече туманно говорит мне, что у него с ней все серьезно и он собирается жениться. Женитьбы, правда, не вышло.
Примерно с этого времени, с 2007 года, у нас установились почти приятельские отношения. Называть он меня стал по отчеству – Васильевич. По имени, как раньше, вроде бы уже неудобно. По имени-отчеству – просто смешно, да и рано. А Васильевич как раз, и как бы выделяло меня среди других писателей. Стукнуло ему уже тридцать четыре года, для поэта возраст самого расцвета.
Я тогда числился в «Псковской правде» кем-то вроде литконсультанта. Писал иногда для заработка статьи, но основной заботой была ежемесячная подготовка выпуска литературной полосы «У лукоморья».
Стихов в Псковской области пишут много, прозу меньше, да и проза в основном монументальная, не вмещающаяся в газетную полосу. Александр Бологов попросил как-то опубликовать его рассказ с продолжением в двадцать пять страниц, и я представил как это будет выглядеть, как станут печатать его из месяца в месяц небольшими отрывками, так что читатель скоро забудет, с чего рассказ и начался.
Прозы не было и помогли справиться с ее нехваткой Вита Пшеничная и Игорь Исаев. Поэты, они стали писать небольшую по объему хорошую прозу, а Игорь еще и эпиграммы на псковских поэтов. Юмористический и сатирический дар его проявились здесь сполна. Сочинил он примерно десятка полтора эпиграмм, некоторые были настолько удачные, что могли бы сравниться с лучшими отечественными образцами этого жанра. И остается только жалеть, что написал так мало, иначе можно было бы собрать небольшую книжицу, востребованную и через десятилетия.
Года три так и держались втроем – на собраниях, юбилеях, презентациях, даже за стол садились рядом, угощая друг друга, а после долго гуляли по городу.
Закончив учительствовать в Печорской сельской школе, Игорь работал в Пскове и работа эта носила какой-то случайный характер. Одно время, по рекомендации Александра Бологова, числился в библиотеке для слабовидящих, потом в какой-то газете. Что это за газета, я так и не понял, он говорил о ней невразумительно, словно стеснялся.
Денег не было. Однажды мы вместе вышли из областной библиотеки, где брали книги, Игорь набрал целую стопку и, оказавшись на улице, вздохнул:
— Сюда тащился почти час по жаре, теперь обратно час. Денег на автобус нет. Я теперь почти всегда хожу пешком.
Но это оказалось минутной слабостью. Когда я наскреб из кармана мелочь, отказался взять, проявив горделивую независимость:
— Это ерунда. Все равно сегодня надо будет где-то денег искать, хотя бы на сигареты.
В последнее десятилетие, мне кажется, что-то надломилось в нем. Он по-прежнему шутил с нами в «курилке» Союза писателей, много говорил о себе, балагурил, но за всем этим уже виделся человек одинокий и неприкаянный, а все шутки, вся бодрость, готовность сделать, написать что-нибудь такое, важное, рассчитано лишь «на публику».
Писал ли он? Наверное писал, но мало, от случая к случаю, да и печататься стало негде. Литературная полоса «У лукоморья» со страниц газеты исчезла. Альманах «Скобари» после отъезда директора типографии С.А. Биговчего в Москву больше не выходил.
Теперь он снова работал учителем – место нашлось в Карамышевской школе, куда надо было ездить за 25 километров. На какое-то время в нем вспыхнул интерес к новой жизни, и он снова стал похож на молодого Игоря Исаева, с его уверенностью в себя, в свое предназначение, словно бы по-прежнему стоял на пороге жизни и с надеждой смотрел в будущее.
При встрече он теперь говорил только о школе, о своих учениках, какие они умные и послушные, какие планы у него на них, что он собирается создать литературный кружок, краеведческий. Но, вспыхнув, интерес быстро угас.
Положение его усугубилось со смертью родителей и получилось так, что ему пришлось перебраться из родительского дома в коммунальную квартиру на улице Стахановской. Я никогда не был у него, но двухэтажный дом свой, построенный в середине пятидесятых годов, он однажды показал. И я был изумлен. Мое детство и юность прошли поблизости от этих мест и дом мы все хорошо знали. Мы называли его «цыганским». Там жила цыганская семья, к которой в праздничные дни собирались многочисленные соплеменники, и тогда шум и веселье стояли по всей округе, как в настоящем таборе.
Сейчас дом был капитально отремонтирован, он принял тихий и ухоженный вид, но все же, когда я увидел, где Игорь живет, это представление о его одиночестве и неприкаянности невольно только усилилось.
Последний раз мы встретились в феврале 2020 года. Погода была сырой, с дождем и мокрым снегом. Я ждал автобус на остановке, а он проходил мимо.
Шел он торопливо прихрамывая, со страдальческим лицом, держался деревянно, с наклоном вперед, как человек, готовый упасть. Одет был небрежно, какие-то боты, месившие грязь, полузастегнутую куртку, без шапки, в волосах таял снег.
— Болею, — сообщил он. – Болит нога, спина, двигаюсь через силу. Ладно, давай, я спешу.
Куда он шел, куда спешил в воскресный день, не знаю. Через несколько месяцев его не стало.

Стартовал VII конкурс чтецов посвящённый творчеству Станислава Золотцева

Стартовал VII конкурс чтецов «А Слово остаётся…»,
посвящённый творчеству писателя
Станислава Золотцева

Конкурс организован библиотекой «Родник» им. С.А. Золотцева МАУК «ЦБС» г. Пскова и  Псковским региональным отделением Союза писателей России и проводится в онлайн-формате, в двух номинациях:
1. «Зажги свое сердце» – лирика Станислава Золотцева;
2. «Сквозь вечность и добро я с вами говорю» – стихи псковских поэтов.

Онлайн-площадкой проведения конкурса станет группа библиотеки «Родник» им. С.А. Золотцева МАУК «ЦБС» г. Пскова в социальной сети ВКонтакте: https://vk.com/rodnikpskov

В конкурсе могут принять участие все желающие старше 12 лет, независимо от места нахождения.

Победители конкурса будут награждены дипломами 1, 2, 3 степени и призами.

Лучшие выступления будут размещены на видеоканале Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский писатель» https://www.youtube.com/channel/UClnt1-8LzsFqnoTqqxVlNHg?view_as=subscriber

Ознакомится с положением о конкурсе и скачать форму заявки на участие в нём можно по ссылке: https://pskovpisatel.ru/wp-content/uploads/2021/09/Положение.docx

Псковская литературная среда. Проза. Владимир Клевцов

Владимир Клевцов

Прозаик, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

Матушка-берёза
(рассказ)

Она росла на самом верху, обхватив холмик корнями, как земной шар. Может, для неё он и был всем земным шаром и уж точно – её домом, её родиной.
Птица или ветер однажды осенью занесли на это место берёзовое семечко. Нужно было великое везение, чтобы оно не попало на камни, не зацепилось за траву, а угнездилось в земляной ямке. Зиму семечко пролежало под снегом и, когда снег сошел, продолжало безвольно лежать в ямке, отдыхая от долгого сна и чувствуя лишь влагу земли и тепло солнышка.
Снова счастливо перепадали теплые дожди, грело солнце, земля дышала паром, и семечко зашевелилось. Удобнее переворачиваясь с боку на бок, оно наконец пустило робкий, почти невидимый росток корня — так купальщик, вытянув ногу, пробует воду в реке. Корешок темнел, крепчал, проникая в бесконечную глубину земли, а с другого края к не менее бесконечному свету тянулся еще не отличимый от обычной травы стебель. С тех пор мир для нее разделился на темную, земную сторону и светлую, солнечную, и чем сильнее, давая отводы, разрастались корни, не позволяя холмику размыться в весенних потоках, тем выше взлетал берёзовый ствол и шире распрямлялись ветви.
Пришел срок, и берёза стала взрослым, гибким деревом. Весенний снег сходил с её холмика первым. В низине и лесной чащобе он еще ноздревато лежал потемневшими пятнами, сочась талой водой, а на холмике уже вовсю припекало, и она чувствовала корнями, как оживают в земле личинки жуков и роют тоннели червяки. Вокруг неё выстреливали стеблями подснежники и раскрывали навстречу солнцу свои синие бархатистые глаза.
У неё первой в округе появлялась листва. Другие деревья еще стояли окутанные фиолетовой дымкой, а на берёзе лопались почки. Понуро висевшие было ветви за один теплый день озеленялись мелкой листвой, к которой, привлеченные запахом, липли мошки, и берёза с этого дня начинала шуметь на ветру, отправляясь под парусами в долгое летнее плавание.
Деревья в лесу хорошо знают друг друга. Вынужденные жить в неподвижности, они чувствуют соседа, особенно если сосед одного семейства и тем более от одного семени. Под холмиком уже раскинулась роща берёз: маленьких, побольше и совсем взрослых, и все они были от её семени. Плотно прижатые телами, они росли вверх, стараясь одна перед другой побыстрее дотянуться до солнечного света; нижние ветки за ненадобностью отсыхали, оставляя узловатые отметины на коре, а стволы, высокие и тонкие, зеленели только верхушками.
Ей не надо было торопиться, она росла как ввысь, так и в ширинуветвями, которые отсыхали неохотно, и тень от её листвы, как шатром, покрывала всю небольшую вершину холмика. Она была одинока, не зная соседей, даже движущиеся существа — люди и животные — не навещали её. Ранней весной по снежному насту еще прибегали зайцы и, встав на задние лапы, кормились кончиками нижних ветвей. Летом появлялись волки, чтобы осмотреть окрестности. Однажды поднялся медведь, долго стоял, внюхиваясь в дым далекого пожарища, недовольно ворча, затем принялся нервно точить о её кору когти.
Люди появились, когда шла война. Она ничего не знала о войне, и представления о ней были связаны только с грохотом и взрывами, от которых сильно дрожала земля, и дрожь передавалась корням. Земля, такая прочная и незыблемая, казалось, была готова встать на дыбы и скинуть её вниз.
Люди были солдатами. Они пришли однажды после особенно сильного грохота и отрыли внизу по обеим от неё сторонам окопы.
Вскоре из полевой кухни поднялся дымок, и по берёзовой роще вместе с дымом поплыл запах сытного кулеша. Вечером к ней поднялся пожилой солдат, сержант-снайпер. Сначала он, как волки и медведь, осматривал с высоты окрестности, потом обратил внимание и на неё. И тут случилось то, чего с ней никогда не случалось. Он вдруг обнял её за ствол и погладил по коре шершавой ладонью, шепча ласковые слова:
— Матушка-берёза, страшно небось? Подожди немного, скоро станет тихо. Я тебя сразу приметил, как пришли. У нас дома во дворе такая же берёза стоит, я её с детства помню. А ты не бойся, я с тобой рядом.
Она не понимала слов, но общий доброжелательный тон ей был ясен. И этот тон, и это движение по стволу шершавой ладони были приятны, и она вся, от начала ствола до верхних веток и последнего листа, отзываясь на ласку, невидимо затрепетала.
В следующий раз он пришел под утро, когда в небе бледнели гаснущие звезды, осторожно забрался на берёзу и сел на сук посреди ствола. Но и теперь, перед тем как подняться, снова погладил её по коре и ласково сказал: «Матушка-берёза, не бойся, я рядом». Он сидел, обхватив ствол одной рукой, а другой придерживал на коленях винтовку. Когда рассвело и солнце ярко залило землю лучами и пели, перепархивая в её ветвях, птицы, он сделал три негромких выстрела.
Потом быстро, едва касаясь ветвей, спустился и, топоча, бросился вниз с холма.
На следующую ночь она снова ждала его. Он был не из её семейства и не от её семени, он двигался и топтал землю, но берёзе представлялось, что он свой, как берёзы внизу под холмом, как земля у корней и солнце в вышине, и что её и его вырастила и напоила соками стволы одна и та же земля и согрело одно солнце.
Приходил он и во вторую ночь, и в третью, неслышно сидел до рассвета, стрелял и уходил. Но всякий раз не забывал прикоснуться ладонью и прошептать: «Матушка-берёза, не бойся, я с тобой».
После его выстрелов, доставлявших противнику большие неприятности, на той стороне начинался суматошный, беспорядочный шум, прилетало и разрывалось перед окопами несколько мин. Стрелял он и на четвертый день, но не спустился, как обычно, а, вскрикнув – она стволом ощутила, как по его телу прошла судорога, — и задевая её ветки, упал. Следом, запаздывая, со звоном скатилась винтовка.
Она чувствовала верхними корнями тяжесть его тела и надеялась, что он встанет и скажет ей ласковые слова. Но он не поднялся, зато пришли другие люди и унесли его. В сумерках они вернулись и взялись копать на холмике яму. Она встревожилась, что её зачем-то хотят вырыть и сбросить вниз. Но люди только положили что-то в яму, завалили землей и долго говорили, и в звуках их речи она улавливала горечь, печаль, обиду и нетерпеливую злость. Но эта злость не была направлена против неё.
С того дня солдат больше не приходил. А потом, с торжествующей и нетерпеливой злостью прокричав «ура», исчезли и другие солдаты.
На той стороне, где заходит солнце, раздался далекий грохот и взрывы, но они почти не достигали корней и мало тревожили её. Затем и этот грохот пропал, и наступила, как предсказывал солдат, тишина.
Ближе к зиме берёза засыпала, а когда просыпалась весной, когда по жилкам ствола, раздувая его, как бока бочки, бежал и струился сок, она начинала как бы жить заново, и мир для неё был внове. Внове была теплая земля, дожди, свет солнца и просторы, безбрежность которых она чувствовала разросшимися ветвями. Но когда это приходило, она вспоминала, что все уже было много раз, просто повторяется. И в древесной памяти возникали смутные воспоминания о солдате — двигавшемся и топтавшем землю, — и застарелая тоска по ласке волновала её.
Поднимались на холмик зайцы, волки и медведь, по-прежнему точивший когти, не причиняя, впрочем, затвердевшей коре большого вреда. Но солдата не было. Каждое лето она вспоминала о нем, пока вдруг неосознанно ощутила, что солдат не ушел тогда вместе с другими в сторону, где заходит солнце, а остался рядом с ней. Он и сейчас лежит среди её корней и оттуда, из глубины и мрака, продолжает шептать, просто она не слышит: «Матушка-берёза, не бойся, я с тобой». И благодарность охватила её, и вся она, от корней до верхушки, хотя ветра не было, вновь затрепетала листьями, что-то бессвязно и радостно бормоча на своем древесном языке…
Прошло тридцать лет после войны, а берёза была жива. С одной стороны она начала понемногу сохнуть, зато другая, обращенная к солдату, густо зазеленела и в ветреный день шумит, полощется ветвями над размытым, почти стершимся бугорком земли.
Она давно стала приметным местом, и теперь местные жители так объясняют прохожим дорогу:
— Как добраться до Шемякине? Да очень просто. Доходишь до Берёзы и сворачиваешь по тропинке налево.
Покупая билет в автобусной кассе, ягодники говорят: «Нам два билета до Берёзы, пожалуйста». И кассирша знает, где эта Берёза и сколько надо взять с пассажиров денег.
От берёзы ведут две дороги — одна налево в Шемякино, а другая все вниз и вниз к болоту. И когда ягодники выходят к вечеру из болота, усталые, измученные, нагруженные корзинами с клюквой, первой их встречает на холмике берёза. Осенние листья полыхают, как костер, и она ласково и бессвязно бормочет им что-то на своем древесном языке.

 


 

Наездник
(рассказ)

Бывшему мастеру-наезднику, пенсионеру Ивану Антоновичу Рябову, живущему в деревянном домике поблизости от ипподрома, заехал по пути на юг с женой и сыном племянник Георгий, которого он, понимая свою старческую ненужность, не надеялся увидеть. Подростком племянник часто гостил у дяди, но вот уже лет десять как не был.
За столом, ошеломленный важностью события, Иван Антонович говорил не останавливаясь. Он был счастлив, ему хотелось, чтобы все были счастливы, и не замечал, как смущен его болтовней племянник, как сердится, накрывая стол, супруга. Своих детей у Рябовых не было, и ее возмущало, что муж называет мальчика внуком, а жену племянника Светлану дочкой. Когда она поставила на стол к селедке тарелку вареной картошки в мундирах, сидевший на коленях у матери мальчик сказал:
— Это лошадиные какашки.
— Так нельзя говорить, Вадик, — ласково укорила ребенка Светлана, а племянник смутился еще больше, теперь за сына, сказавшего за столом нехорошее слово.
— Внучок, — тут же радостно откликнулся Иван Антонович. — Это не какашки, а картошечка, первейшая еда после хлеба и мяса.
Было воскресенье, беговой день, и Ивана Антоновича это тоже радовало, потому что там, на ипподроме, он развернется. Он покажет гостям, на что способен старик. Жалко, конечно, что он уже не ездит, но дай такую возможность, не будет ему на дорожке равных, не подросла еще молодая смена.
— Как только покушаем – сразу на бега, — продолжал он. – Сегодня разыгрывается Большой четырехлетний приз, дерби по-ихнему. Будет сеча, будут гром и молния на весь белый свет.
— Это по какому «ихнему»? — подала голос жена племянника Светлана, молодая крупная женщина с ярко-белыми, точно неживыми волосами. Она почти не поднимала головы, занятая ребенком, но, оказывается, прислушивалась к разговору.
— По-ихнему — это по-английски. А по-нашему — Большой четырехлетний, до революции он еще назывался Большим Императорским.
Рука крепка, лошадки наши быстры, — неожиданно пропел он на мотив танкистского марша.
На него удивленно посмотрели, а Иван Антонович так сморщил лицо, что было не ясно, смеется он или хочет заплакать. Решили, что все-таки смеется.
— Георгий, у тебя деньги есть? Знаю, что есть, на юг едешь. А теперь поедешь богатым, — и продолжал, обращаясь к одной Светлане, человеку, в ипподромных делах несведущему: — Бежит Гепард, он фаворит, все будут ставить на него в паре с Красной Гвоздикой. Но дело в том, что Гепард разладился, в смысле, что не на ходу. Никто не знает, а я знаю, видел на тренировке. Зарядим десять билетов, но не на Гепарда, а на Паприкаша с Красной Гвоздикой. Выдача будет один к двадцати. Поставишь, к примеру, сто рублей — получишь две тысячи.
— А если ваш Паприкаш не победит? — Светлана теперь заинтересованно смотрела на старика. — Если проиграет?
— Риск, конечно, есть. Но я-то на что?
Окна были распахнуты в сад, и там на ветвях тесно белели еще не созревшие яблоки. Ясно слышалось, как перед каждым заездом звонит на ипподроме колокол, и Рябову казалось, что это нетерпеливо стучат ему в дверь, требуя на выход, и он ерзал на стуле.
Наконец выбрались на улицу. Деревья почти не спасали от солнца, подобрали тени, лежавшие на земле чернильными пятнами. Георгий с семьей шли неторопливо, Иван Антонович то и дело забегал вперед и, останавливаясь, ждал, не отрывая взгляда от белых волос Светланы, под солнцем похожих на блестящую жесть. Вскоре ему предстояло перекрывать крышу, и его давно мучил вопрос, чем крыть — шифером или жестью. Теперь ясно, что надо жестью, крыша будет выглядеть очень красиво, освещая, как прожектором, всю округу.
На ипподроме он снова не мог успокоиться. Посадив родственников на трибуну, сбегал в кассу за программкой бегов. По дорожке, запряженные в качалки, проезжали лошади из разных заездов. Зрители и игроки в тотализатор издали уважительно, даже заискивающе здоровались с Иваном Антоновичем, словно надеясь, что только одно его присутствие принесет им удачу.
— Наш заезд седьмой, — почему-то шепотом сказал Рябов, разворачивая программку. — Вот они, голуби ласковые: Гурзуф, Гепард, Копанка, Паприкаш, Опал, Красная Гвоздика.
— А какие наши? — Светлана подсела к Ивану Антоновичу вплотную.
— Паприкаш и Гвоздика, четвертый и шестой номера. Стартуют полем, это не очень хорошо, но терпимо.
Жена племянника склонила над программкой голову, и Рябов снова подумал, что, если покрыть крышу жестью, она не только будет сверкать прожектором, но, возможно, еще и пахнуть духами.
Неожиданно он толкнул Светлану в бок:
— Смотрите, вот Паприкаш. И Гвоздика. Спущусь-ка я вниз.
— Дедушка, я с тобой, — попросил мальчик Вадик, который уже понял, что Иван Антонович человек здесь важный и ему лучше держаться рядом.
— Внучок. — Рябов быстро-быстро заморгал, лицо его опять сморщилось в непонятную гримасу, и по завлажневшим глазам Георгий со Светланой поняли, что на этот раз старик готов заплакать. — Внучок, голубь ласковый. Да я ради тебя. Да я ведь… Пошли с дедушкой, пошли.
У изгороди, отделявшей беговую дорожку от зрителей, они остановились.
— Ерофеич! — закричал Рябов ехавшему на Паприкаше наезднику.
— Держи хвост трубой, не подведи, Ерофеич! — Он знал, что перед призом с наездником разговаривать нельзя, но удержаться не мог.
А бега все продолжались и продолжались. Прошли пятый и шестой заезды. Светлана вскакивала, прижимала ладони к щекам, лицо ее раскраснелось, волосы растрепались; она то и дело хватала старика Рябова за руку, а он, не менее взволнованный, толкал ее, как лошадь, локтем в бок. Начинался седьмой заезд…
— Как бы фальстарта не было, — озабоченно сказал Иван Антонович.
— А то лошадки перегорят. У нас, к примеру, был случай. Один наездник, назовем его Петров, выпоил свой лошади перед самым призом чекушку водки, ну, вроде допинга. А Ерофеич откуда-то узнал и давай на старте фальшивить — то вперед вырвется, то отстанет. Крутились раз пять, пока не стартовали, а лошадь Петрова к тому времени — хмель-то выветрился — и выдохлась, перегорела, пришла последней за флагом.
— Разве такое возможно? — Светлана смотрела на Рябова, как на знатока, с восхищением.
-У нас все возможно…
Тем временем из застекленной, маленькой, похожей на голубятню судейской вышки высунулась рука и позвонила в колокол, сначала часто-часто, требуя внимания, а потом весомо ударила три раза, призывая наездников на старт. Оттуда, с высоты, четырем судьям было видно, как крутанулись, разбираясь по номерам, лошади, как неровной шеренгой побежали все быстрее и быстрее к кафедре стартера, невысокого мужчины с поднятым флажком. Опустился флажок, та же рука ударила в колокол, заезд начался, и вскоре все шесть лошадей вошли в поворот.
— Первая четверть пройдена за тридцать три секундуы! – торопливо крикнул один из судей, щелкая секундомером. — Идут в две двенадцать. Лошади приближались к трибунам, топот копыт стал слышнее, хорошо были видны лошадиные головы и сидящие сзади в качалках наездники с поднятыми хлыстами. Еще никто не вырвался вперед, никто не отстал, но тут одна из лошадей резко закинулась в сторону.
— Гепард сбоит, — крикнул уже другой судья, вслух считая число сбоев. -Два, три, четыре… Проскачки нет, по-о-ошел!
А сбившийся с рыси на галоп Гепард, одернутый наездником вожжами, на мгновение отстал и, злобный в беге, с завернутой набок головой, с оскаленной мордой и словно напоказ выставленными зубами в окровавленной пене, снова бросился догонять основную группу.
Судьи нервничали, картина заезда теперь менялась каждую секунду, за всем надо уследить, и они кидались от окошка к окошку, так громко стуча по полу ногами, словно были подкованы. Сейчас впереди Опал, но его достают Паприкаш и Красная Гвоздика. Но вот и Гвоздика сбоит и отстает… И все резвее и резвее бежит Гепард.
— Вторая четверть — в тридцать одну секунду, — торжествовал судья с секундомером. — Идут в две ноль четыре. Это почти рекорд!
— Подожди с рекордом, — осторожничал главный судья, веселый полный человек с приставленным к глазам биноклем.
Из нового поворота Гепард вышел уже первым. Его наездник сидел в качалке почти без движения, как замерзший. Он не кричал ободряюще, не поднимал вожжи, не бил хлыстом по крупу, его поведение, наверное, было непонятно и самой лошади. В шлеме, в больших мотоциклетных очках на отрешенном лице, наездник очень походил на какое-то инопланетное существо и, казалось, гнал жеребца вперед одним своим пугающим видом. Лошади промчались мимо конюшен, откуда минуту назад стартовали, и все, кто смотрел на них с трибун, видели, что бегут они не плотной группой, а вытянулись в цепочку.
А судья с секундомером снова ликовал. Не в силах справиться с волнением, он схватил микрофон и объявил на весь ипподром:
— Третья четверть снова пройдена в тридцать одну секунду. Впереди вороной жеребец Гепард, вторая — темно-серая кобыла Копанка, следом Гурзуф и Опал.
Паприкаша и Красной Гвоздики впереди не было. Но еще до того как объявили результаты третьей четверти, Иван Антонович понял, что это все, это проигрыш. Когда в начале заезда Гепард засбоил и казалось, уже не сможет нагнать упущенное время, он порадовался своей проницательности. Но это было минутное торжество. Сейчас он видел, как мощно, без устали рвался вперед Гепард, как распластался над землей, почти не касаясь ее ногами, и в этом всепоглощающем бегедля него уже не было преград.
Ударил колокол, заезд окончился, и суетившийся весь день Рябов устало закрыл глаза. Но самое страшное было впереди. Что теперь скажет племянник, как посмотрит Светлана, так верившая ему?
Но ему ничего не сказали. Домой возвращались еще медленнее.
Вадик все время убегал, и внимание родителей было обращено только на него.
— Вадик, вернись, Вадик, подожди, — окликали они мальчика.
Иван Антонович брел сзади, как привязанный, не человек брел, а сплошной красный сгусток стыда. Когда они шли мимо ипподрома, за решеткой ограды пасся рабочий мерин Мишка, потом он поднял хвост, и на землю посыпались дымящиеся култышки. Стоявший рядом Вадик радостно закричал:
-Дедушка, смотри, картошечка падает!
Племянник, почти весь день молчавший и стеснявшийся дядю, придя домой и вспомнив, что скоро уезжать, приободрился, досада его прошла. Вместе в женой и сыном он отправился в спальню, чтобы отдохнуть перед дорогой и начать собираться. Посмотрев на племянника, понемногу успокоился и старик Рябов.
На вокзал поехали на такси. Вечерело. Из-за косых лучей солнца, бьющих сквозь деревья, в воздухе висел золотистый туман. Иван Антонович обрел уверенность окончательно, забрался на переднее сиденье рядом с шофером, чтобы указывать дорогу.
— Без вас знаю, куда ехать, — огрызнулся таксист.
— Голубь ласковый, тут кратче будет.
На улицах уже лежали тени от столбов и деревьев, и казалось, что по крыше машины мягко бьют палками. Таксист ехал неторопливо, останавливался у светофоров.
— Если так вожжи натягивать перед каждым столбом, приза тебе не видать, — насмешливо заявил Иван Антонович, привыкший, как наездник, выражаться по-своему. — Всю жизнь будешь приходить на финиш за флагом.
Таксист ничего не понял из сказанного, но догадался, что его осуждают за медленную езду.
— Не боись, папаша, — недружелюбно покосился он на старика, — приедем вовремя и со всеми твоими флагами.
На вокзале долго прощались. Георгий со Светланой обещали заехать на обратном пути, но мыслями своими были уже по другую от старика сторону, где-то в дороге к теплому Черному морю. И Рябов, слушая, улыбался, понимая, что никогда они не приедут. Мальчик Вадик держал его за руку и был еще как бы на его стороне. Но когда его забрали, чтобы идти в вагон и он снизу так ласково и доверчиво взглянул на Рябова, что у него в третий раз за день сморщилось лицо и по щекам побежали слезы.
— Внучок, голубь ласковый, — шептал он и махал на прощание рукой.
Хотелось Ивану Антоновичу тихонько поплакать и дома, мешала лишь супруга, возившаяся по хозяйству. Он дождался ночи, лег в кровать, но вместо слез и жалости к себе в голову полезли другие мысли.
Представилось, как мчится в ночи поезд, где едут племянник с семьей, как радостно гудит этот поезд, вырвавшись из города на простор, тревожа леса грохотом колес, скользя по деревьям светом из окон, — огромное, огнедышащее чудовище, и когда промчится дальше и стихнет шум, еще долго певуче будут звенеть ему вслед рельсы. Но машинист, конечно, не даст поезду хода, натягивает вожжи, тормозит у каждого столба, и ему, как и шоферу такси, никогда не выиграть приз.
А потом вспомнилось, как он ездил сам, сколько традиционных призов выиграл за сорок лет. Сколько кубков получил, сколько грамот, сколько раз после выигрыша к уздечке его лошадям прикрепляли бант с красной лентой, и, пока он проезжал круг почета, ленточки вились на ветру, радуя глаз, наполняя сердце торжеством, В спальню, грузно ступая, пришла супруга, легла на кровать у противоположной стены и сразу устало затихла, заснула. Рябов не обратил на нее внимания. «А ведь если посмотреть, я прожил хорошую жизнь, — взволнованно подумал он. — Мастера-наездника достиг, дай Бог каждому». И тихонько счастливо смеялся, тревожа супругу. Только одно было нехорошо: никому сейчас его особенная, важная жизнь не интересна — ни супруге, ни молодым наездникам, ни племяннику Георгию, а это особенно обидно, потому что племянник родная кровь, у них одна фамилия. И вскоре его часть фамилии бесследно развеется в воздухе, рассеется над беговой дорожкой, не оставив следа.
В ту ночь Иван Антонович так и не заснул. Поднялась непогода, за окном шумел ветер, мотая тяжелые ветви яблонь. В свете уличного фонаря вся комната наполнилась мелькающими тенями, и Рябову казалось, что он на своей кровати-челне куда-то плывет и плывет среди бушующих волн.

Псковская литературная среда. Поэзия. Юрий Иванов-Скобарь

Юрий Иванов-Скобарь

Юрий Анатольевич Иванов родился в г.Омске. Окончил истфак ОмГУ. Публиковал стихи и юмористическую прозу в омских СМИ.
С 1996 года живёт в Псковской области. Печатался в журналах «Литературная Кабардино-Балкария», «Дети РА».
Автор  сборников стихов «Хронология обстоятельств» и «Годовые кольца», сборника литературных статей «Две Ольги и другие». Лауреат и дипломант ряда литфестивалей и конкурсов.

В мае

А ночи – заметно короче.
Бреду переулком случайным.
Как воздух прозрачен и сочен,
а дом засыпающий – тайна.

Я мимо пройду, не узнаю,
что в доме, в такой-то квартире
по вечному правилу мая
я – чей-то единственный в мире.

* * *

Я подвержен обычным порокам:
целованью отвергнутых жён,
сигаретой отмерянным срокам
я не верю. И пью самогон.

К смерти я отношусь не серьёзно,
в русских весях – отпетый буддист;
словно в кроне родимой берёзы
закачался вдруг пальмовый лист.

Мне простят православные предки
бритый череп и жёлтый халат;
предки сами собрали объедки
со стола иудейских ребят…

Я ведь тоже искал Беловодье
от Амура до псковских болот.
Знал людей, но знавал и отродье,
совершая свой жизневорот.

Под звездой, под судьбой или богом
тени будд в свой назначенный час
растворятся в небесных чертогах,
призывая туда же и нас.

Но когда надоест изученье
жизни, смерти, любви и окрест –
всё равно — без мученья, с мученьем –
лягу в землю под русский я крест.

* * *

Всё громче мёртвых голоса,
всё ближе час посмертной встречи.
Семейных снимков образа
глядят внимательней и резче.
Глядят из глубины времён
жильцы ушедших измерений.
Быть может, там, где Орион
стоит в своём извечном крене,
они собрались на совет
решать судьбу своих потомков…
А нити жизни тонки-тонки,
«и от судеб спасенья нет».

Метафора

…Колодец и дом полусгнивший,
сарай из пропитанных шпал.
Свой мир в этой жизненной нише
кто-то в трудах создавал…
…Заброшенный сей полустанок –
метафора жизни иной.
Очнувшись от девок и пьянок,
бреду по железной прямой,
которая где-то коснётся
вокзала…Народу – орда! —
в билетные ломят оконца:
куда и когда поезда?..
Кто – в небо, а кто – в никуда…

Ложь

Как бог после акта творенья
сползаю с жены и по краю
двухместно-кроватного рая
рассыпанное оперенье
ангела собираю –
одежды, чувства и ночи,
мысли, дни и надежды…
Закон расставанья не точен,
параграф «Прощанье» отсрочен,
но всё…всё не так, как прежде.

Я утром жене налажу
крылья и всё такое,
лететь ей в одну из башен
офисных новостроек.
Она у других в ответе
за освещенье улиц –
ловят электросети
деньги кварталов-ульев.

А я в ожидании ада
сниму и улыбку и сердце.
Дьявол не носит «Прада»,
ему ни к чему маскарады.
И если огонь – расплата,
то мне, и сгорев, не согреться…

Старик

Он знает, упрямый старик,
что жаждет его богадельня;
что чёртова старость — смертельна,
что к Богу уже через миг…

Готовит последний парад:
строгает себе домовину;
как некогда выстрогал сыну,
жене, и родне – всей подряд.

И с накипью стружек верстак,
где царствует строгий рубанок,
его призовёт спозаранок
трудиться – теперь и за так…

Он верит, упрямый старик,
в своё божество – руки в деле.
Начало начал – понедельник,
и дальше по дням, как привык.

И жёстко он ставит костыль,
как будто бы гвозди вбивает.
Идёт, не летит – ковыляет…
И время усталое тает,
часов осыпается пыль…

Похороны

Впрягли кобылу: «Н-н-но, родная!»,-
к полудню дело, что ж, пора.
Телега — плавно со двора,
песок дорожный проминая.
Везём соседа в домовине,
дощатой крышкой он прикрыт.
Я перед ним, в понятном сплине,
по горло водкою залит,
сижу возницей, вожжи – в руки,
такое дело,
без кнута
везу отторгнутое тело
душой, ушедшей в никуда.
Держась руками за телегу,
бредёт печальный караул –
пяток старух, остатки века.
Любви их прошлой тихий гул
плывёт за гробом, над деревней,
и над Землёй, и в небесах…
И тот, который не Бес ах-
нет салютом грома с высоты.
Сосед и Бог теперь на «ты».

Пастьба

Сапог, плаща и шапки груда –
пастух копной сидел в седле.
Анатомическое чудо
его держало на земле.
Хромой, кривой, мосластый мерин
стоял, губами шевеля.
И зрак его смотрел в поля,
и мир на этот взгляд был скверен:
никто ни в чём здесь не уверен.
Звучит начальственное мненье –
то пастырь щёлкает кнутом.
И всё отходит на потом:
и хмарь, и хворь, и дурь сомненья.
Так начинается движенье –
парнокопытные стада,
заводов кухонных руда,
богов двуногих утоленье…
И нет надежды на спасенье.
И жизнь уходит в никуда…

Добрый ангел

Он был поэт, он видел небо,
и умел читать между строчек;
на работе прикован был к Apple,
и начальником был задрочен.

Он жене, как прекрасной Даме.
мир дарил по утрам, как розу.
А жена всё плакалась маме:
неудачник – такая заноза!

Лишь один только в небе ангел
понимал, где поэту место;
соблюдая ранжиры и ранги,
сообщал по начальству честно:

есть такой, мол, он Вами отмечен,
и живёт он по Вашему плану.
Но конечен ведь путь человечий,
и на сердце поэта – рана…

Получив в небесах отмашку –
честь по чести, печать на бланке –
как бы ни было это тяжко,
взялся рьяно за дело ангел…

Полицейские сводки чётки:
ДТП – где, когда и сколько…
В них отмечен поэт наш кроткий,
оказалось, бордюр был скользкий…

В общем так (не хотите, не верьте),
добрый ангел был ангел смерти.

Женщина с характером

Ты не паинька, ты – мятеж,
и сердечком карминных губ
ты любви не даёшь надежд
чёрным криком тревожных труб.

Ты не пляжей дитя – баррикад,
и когда в клочья мир вокруг,
для тебя это рай, не ад –
мазохистская радость мук.

Ты бросаешь героя под танк
не с гранатой — с одним ножом.
Ты со всеми идёшь ва-банк
и считаешь: так – хорошо!

Для него ты – тайфун в судьбе,
для тебя он – ночной причал,
горький отдых в твоей борьбе
разрушения всех начал.

Из-под танка герой ползёт,
оставляя кровавый след.
Он не знает, что его ждёт
безнадёжность ложных побед.

Сад

Юле

Бывали поляки, ходила литва,
и немцы – гореть им в аду!
Но каждой весною трава и листва
в моём оживали саду.

Крушили меня и тюрьмой и сумой,
песчинка в потоке судьбы.
И он леденел, сад, колючей зимой,
ни птичьих следов, ни тропы.

Я редко влюблялся и честно любил,
разлука – крушенье надежд…
Но каждое лето я в сад выходил
в доспехах рабочих одежд.

Но если родная и верит, и ждёт,
что годы нам вместе нести,
цветник разведёт, разобьёт огород –
то саду и дальше цвести…

…Опустится небо, накроет земля,
и примет нас вечный покой.
Мы там голубые постелим поля
и вырастим сад голубой!..

Полночь

нежданный стук в дверь
любовь?
судьба?
смерть?
угадай с одного раза
другого может и не быть

Деревенская дорога

зима
темнота
постоянство Полярной звезды
путь далёк
только три фонаря на пути
тишина
словно времени не существует
то мерещится что вот сейчас
лавой татаро-монголы ворвутся в село
или выскочат волки навстречу
сволочи воют в окрестных лесах
то что-то лежит впереди
и становится страшно
пока не увидишь сена охапку
выпавшую из саней
или бревно

Поздравляем Сергея Горшкова с 60-летием!

Поздравляем с юбилеем!


Сегодня празднует шестидесятилетие наш дорогой друг, коллега,
поэт Сергей Игоревич Горшков –
талантливый художник слова, тонкий ценитель прекрасного, неутомимый искатель Истины. И в этом поиске он неизменно остается рыцарем без страха и упрека, готовым с открытым забралом отстаивать ее во всякое время и на всякий день.

«Многие становятся на путь её (истины) поиска, — говорит поэт Сергей Горшков… — Кто-то сдаётся. Но остаются на этом Пути упорные, верующие в Свет, в Любовь, в Жизнь. На разных языках они говорят, но объединяет всех одно: они в поисках Бога во вселенных, но, в первую очередь, в себе самих…».

Пусть же Ваша вера, дорогой Сергей Игоревич, делает стопы ваши непоколебимыми, пусть дороги Ваши будет прямы и светлы, пусть талант Ваш рождает такие же, как и всегда, прекрасные, возвышенные стихи!

С Днем Рождения Вас, с Юбилеем!
Радости благополучия, здравия духовного и телесного на многая и благая лета.

 

От имени писателей Псковской области,
председатель правления
Псковского регионального отделения Союза писателей России

Игорь Смолькин

 


Подробнее о юбиляре >>

Псковская литературная среда. Проза. Валентина Алексеева

 

Валентина Алексеева

Прозаик, поэт, публицист, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

ЖЕНЩИНА ИЗ ПЛЕМЕНИ ДЕЛАВАРОВ
(рассказ)

Сестре моей Елене Александровне
посвящается

Вы хрен на терке тёрли? А на мясорубке? Или хотя бы в современном кухонном комбайне, закрытом? Все равно, когда переваливаешь получившуюся массу в кастрюлю, надо делать это как можно быстрее, тут же закрывать крышкой и при этом задерживать дыханье, иначе рискуешь получить ожог верхних дыхательных путей. Опытные люди занимаются этой процедурой на даче, на открытом воздухе. На худой конец, на балконе, не застекленном. А то еще на мясорубку полиэтиленовый мешок надевают. Идеальный вариант – противогаз. Только где его взять-то? Я только раз и попробовала сделать эту домашнюю заготовку. С тех пор предпочитаю покупать хрен в магазине, в маленьких баночках. Да и сколько того хрена и надо-то?
К чему этот разговор про хрен? А к тому, что тереть хрен на терке – это детская забава по сравнению с приготовлением 10%-ого раствора хлорной извести.
В первую же неделю службы своей в должности старшей медсестры поликлиники Верочка с этим процессом и столкнулась. Вообще-то приготовление 10%-ого раствора хлорки не входило в ее обязанности. Это была задача сестры-хозяйки. Но Таня, однажды взявшаяся за это дело, чуть не умерла (во всяком случае, она так утверждала, и это вполне походило на правду). Верочка Таню очень уважала, так как та много читала. А Верочка с детства предпочитала дружить с людьми умнее себя, чтобы самой от них набраться уму-разуму. А Таня!… О, Таня читала Фолкнера. Если б ни Таня, Верочка и знать бы не знала, что таковой существует. Таня читала Драйзера, Уайльда, не говоря уж про наших родимых Толстых, Чехове и Достоевском. Таня мечтала прочесть «Красное колесо», так как всё остальное (или почти всё) Солженицынское у нее было позади. Верочка же с трудом одолела только «Архипелаг ГУЛАГ». Не потому, что такая уж дремучая, а потому, что в этом «Архипелаге» слишком всё страшно и не романтично. Сама она тоже много читала, особенно в детстве (на том с Таней и сошлись). Но ей нравились «Три мушкетера», «Всадник без головы» и особенно про индейцев. Прерии, вигвамы, мустанги. Благородные, честные, отважные, стойкие, верные индейцы. «Ни один мускул не дрогнул на его лице». Племя делаваров. Она сама словно существовала в тех прериях и вигвамах.
С Таней они подружились еще когда Верочка была медсестрой врачебного кабинета. Они были одного примерно возраста. И даже дети их были ровесниками. Таня сидела в своей маленькой кладовочке за столиком, отгороженным стеллажами с казенными простынями и халатами. И читала. Верочка предупреждала подругу, если шла какая-нибудь проверка.
И вот вдруг Верочка оказалась начальницей над своей умной подругой. Она сразу решила, что будет делать вид, что знать не знает о ее нарушении трудовой дисциплины. Дружба дороже. Однако же маточный раствор хлорки заканчивался, а Таня словно и не знала об этом. Верочка как бы между прочим сообщила, что раствор заканчивается. «Да?», — спросила Таня. И всё. Развести хлорку могли и санитарки, но отдать им распоряжение полагалось опять-таки сестре-хозяйке, так как санитарки были в ее непосредственном подчинении.
И что было делать? Верочка решилась сама попросить санитарок. Самая молодая из них, Зинка (а все равно лет на десять старше Верочки), курила на крыльце. Она сразу поняла, в чем дело, и даже не дослушав начальницу, отрезала: «Тебе надо – ты и делай». Верочка в растерянности онемела. Зинка, как ни в чем не бывало, спокойно докурила свою сигарету. С высоты крыльца сощелкнула окурок в клумбу и удалилась, напевая.
Верочка расстроилась окончательно. Однако с детских лет она привыкла всё делать основательно и добросовестно. Недаром и в школе, и в медучилище она была бессменной старостой. Пришлось искать других санитарок. Но они все куда-то исчезли. В ту пору еще не было мобильных телефонов, потому поиски кого бы то ни было превращались в проблему.
Короче говоря, проще было самой сделать этот раствор.
В полуподвале, в специальной каптёрке хранилась сухая хлорка, стоял бак с палкой, ведро. Кран с раковиной. Все предельно просто 10 % — это 1 килограмм хлорки на ведро воды. Хорошо, что хлорка была расфасована в килограммовые мешки. Не надо ничего взвешивать. Верочка, как человек добросовестный, прочла маркировку на мешке и обнаружила, что хлорка просрочена. Да не на день, не на месяц, а на целых четыре месяца. И что делать? Спросить у Тани? Ладно, это ж не для внутривенных инъекций, а всего-то для мытья полов. Авось и так сойдет. Она надорвала пакет и бухнула хлорку в бак…
О!!!
Она вылетела из каптерки, захлопнув дверь. Кашель, слезы, сопли. Похоже, Таня, и вправду, чуть не умерла при приготовлении маточного раствора. Хорошо, что каптерка находилась далеко от кабинетов врачей, лабораторий, персонала, пациентов и вообще кого бы то и чего бы то ни было. Неизвестно, сколько времени Верочка приходила в себя, пока не рискнула заглянуть в каптерку. И снова поспешно захлопнула дверь. Белый дым висел в воздухе. Похоже, сегодня продолжить приготовление 10%-го маточного раствора не придется.
— Ты, что, плакала? – спросил Гена, муж, вечером за ужином.
— С чего ты взял?
— Глаза красные.
— А, это я раствор хлорки делала. Вернее, пыталась сделать.
— Ну и как результат?
— Не получилось. Придется завтра доделывать. Это ужас какой-то, хлорка эта. Представляешь, она в воздухе повисла облаком таким и не оседает. А дышать невозможно.
— Ну ты, мать, даешь! Так и отравиться можно. Что у вас там, техника безопасности не соблюдается? Респиратор, противогаз.
— Точно! Противогаз. Только я не знаю, наверное, у нас их и нет, в поликлинике.
— У завхоза спроси.
На другой день после долгих поисков и расспросов Верочка забрела на хоздвор, где четыре мужика в кочегарке играли в домино. Одного Верочка радостно узнала. Он лечил отит, когда она сидела в ЛОР-кабинете на приеме.
— Ой, здравствуйте! Ну как ваши уши?
Мужик очень удивился.
— А у меня зубы болят, девушка. Вы мне их вставьте, пожалуйста.
— А у меня в боку колет. Вот потрогайте сами, потрогайте, — радостно загалдели мужики, позабыв про домино.
Верочка немного растерялась, хотя понимала, что они шутят. Значит, есть надежда на успех переговоров.
— Говорят, у вас есть противогаз.
— Для вас хоть бомбу атомную на блюдечке. Вот только зубы золотые мне вставьте.
— Нет, я серьезно, — заулыбалась Верочка, — мне хлорку разводить надо, а она…
— Противогаз у нас на балансе. Мы за него материально отвечаем, — сердито прервал ее мужик, который с ушами.
— Да ладно тебе, Митрич! – загалдели мужики. – Что она, съест его, что ли! Он нам и нужен-то раз в год. И в этом сезоне мы котлы каустиком уже промыли.
Короче говоря, противогазом Верочка все-таки обзавелась. Пришлось, правда, написать расписку сердитому Митричу.
Теперь Верочка ни за кем не бегала. Всё делала сама. Ведро с раствором ставилось в служебном туалете. Санитарки добавляли его в свои ведра с водой. Вопрос был решен. И Верочка всегда четко соблюдала пропорции.

Когда-то Верочка мечтала быть врачом. И непременно стала бы. Медучилище она закончила с красным дипломом. Но в девятнадцать лет она вышла замуж за курсанта Гену, главным достоинством которого было внешнее сходство с кинематографическим Чингачгуком. И хотя стройный красавец Гойко Митич разве что лишь благородным загаром мог отдаленно сойти за краснокожего (как известно, индейцы, в основном, низкорослы, коренасты и кривоноги – как-никак с пеленок на мустангах скачут), Верочка сразу вспомнила любимых персонажей Фенимора Купера. Ну а уж к Чингачгуку, а заодно и к курсанту Гене, как само собой разумеющееся, полагались благородство, отвага и верность. Что уж тут было раздумывать?
В результате в двадцать лет у нее уже была Машенька. И жили они с Геной-Чингачгуком за много верст от родного и любимого Ленинграда в гарнизоне в небольшом районном городке, где никакого мединститута не было и в помине. Мечта стать врачом отодвигалась на когда-нибудь потом.
Не секрет, что подавляющее число медработников (в том числе и врачей) работают на полторы, а то и на две ставки. Верочка не была исключением. И как только Машеньку определили в детский сад, она стала работать на две ставки медсестрой врачебного кабинета. То есть помогала врачам принимать пациентов. Так как всегда кто-то из медсестер был либо в отпуске, либо в декрете, либо на больничном, приходилось подменять отсутствующих. Верочке даже нравилось работать с разными врачами. Она с удовольствием расширяла свой медицинский кругозор, стараясь таким образом определиться с будущей специализацией. Кем быть, окулистом, гинекологом или отоларингологом. Она все еще не оставляла надежды стать врачом.
И как-то так получилось (она и сама не заметила, как), что ее стали посылать вовсюда, где кого-то или чего-то не хватало. Однажды из-за эпидемии гриппа не вышли на работу сразу несколько медсестер поликлиники, и Верочке пришлось работать одновременно сразу в пяти кабинетах. Она носилась из кабинета в кабинет, из кабинета в регистратуру. Мерила давление и температуру, выписывала направления. И опять – из кабинета в кабинет. В коридоре ее хватали за полу:
— Девушка, у вас в кабинете осталась моя карточка.
— Девушка, я принес снимки.
— Девушка, мне не найти своих анализов.
Врачи ворчали, что она где-то ходит.
А вообще-то врачи ее любили. Да и не только врачи. За расторопность, за добросовестность, за легкий характер.
Так продолжалось несколько лет. Жизнь шла своим ходом. Гена уже был майором. Машенька ходила в третий класс. Сыну Денису исполнилось три года.

Поликлинике не везло со старшей медсестрой. После ухода на пенсию Нины Гавриловны старшие медсестры менялись едва ли не каждый месяц. И не удивительно: зарплата больше на одну копейку (фигурально выражаясь), работы наваливают на целый рубль. Верочку сватали на эту должность особенно настойчиво. И вот в очередной раз, когда ее вызвали аж к самому главному врачу, она с единственной целью, чтобы от нее отвязались, брякнула языком:
— А вот дадите место в детском саду – пойду.
Через неделю Денис пошел в садик. Хотя до этого Гена тоже ходил по своим начальникам. Безрезультатно. Одни обещания.
Верочке ничего не оставалось, как стать начальницей. Впервые ей пришлось иметь дело с подчиненными. Медсестры, сестра-хозяйка подруга Таня, санитарки. К санитаркам Верочка относилась особенно трепетно. Уйдет – попробуй найти другую на ее место! С медсестрами тоже было много хлопот. Раньше Верочка и не предполагала, что опытная медсестра может набирать в шприц лекарство, не глядя на маркировку ампулы. Как?! А вдруг оно просрочено! А вдруг на каком-то заводе медпрепаратов какая-нибудь работница по рассеянности вместо одного лекарства положила другое! Сама Верочка всегда четко следила за этим. Так ее в медучилище учили. И других ведь тоже этому учили. А на деле… Приходилось доучивать ей. Нет, не все, конечно, были такими безответственными. Тамару Федоровну, Анечку, Людмилу она не проверяла, те были добросовестными людьми. А вот какая-нибудь Аникеева… За той глаз да глаз. Руки крюки и никакого старания. Всё али бы как. Легче самой сделать.
Поступали новые препараты, новая аппаратура, новые дезинфецирующие средства. Всё необходимо было доводить до сведения медперсонала, предварительно проштудировав всё самой. А в дальнейшем еще и контролировать, чтобы все исполнялось, как полагается. Это было самым трудным – контролировать. И потому приходилось делать замечания с глазу на глаз, ну и как-то так, чтобы не обидно было.
Помимо ставки старшей медсестры Верочка оставалась и на ставке медсестры врачебного кабинета. Но так она продержалась всего месяц. Пришлось отказаться от полставки приемной медсестры, иначе ей пришлось бы и ночевать в поликлинике. Тут уж и Гена взбунтовался. Однако как замещала она всех декретниц, отпускниц и болящих, так и продолжала замещать. Плюс, само собой, обязанности старшей медсестры. Пришлось только бегать побыстрее да получать поменьше.

За официальный рабочий день Верочка еле-еле управлялась с самыми необходимыми текущими делами. Всю бумажную работу приходилось делать после. Табель учета рабочего времени работников поликлиники, график отпусков, график работы медперсонала (совмещения и замещения), заявки на получения препаратов, аппаратуры, дезинфицирующих средств, канцтоваров, а потом и отчеты по их списанию. А еще и противопожарная безопасность входила в ее обязанности. А еще и обучение персонала по этой самой противопожарной безопасности. Верочка покидала поликлинику, когда сторож уже смотрел футбол по своему маленькому переносному телевизору.
Дениса из детского сада забирала Маша.
Однажды в субботу главврач Самсонов зашел по каким-то своим делам в поликлинику. Возвращая ключ от своего кабинета сторожу дяде Леше, он вдруг заметил пустой гвоздик на щитке.
— А это кто у нас тут сегодня находится?
— А, это? Это Верочка.
— Что за Верочка?
— Старшая медсестра.
— И что она здесь забыла?
— Не знаю, — пожал плечами дядя Леша. – Вообще-то она каждую субботу приходит. Я думал, это по вашему распоряжению.
— Да? – удивленно поднял брови Самсонов и больше ничего не сказал.
С тех пор Верочке стали доплачивать за работу в субботу.

Однажды Маша (она тогда ходила в восьмой класс) сказала:
— Мам, ну ты хоть постель свою утром застилай.
Верочку словно обухом по голове огрело. Хотя Маша сказала это тихо, не грубо, наоборот, вроде как бы извиняясь, просительно.
Работа, работа, графики, отчеты, хлорка, шприцы, медсестры… Верочка и не заметила, как вся другая работа, работа для дома и семьи легла на плечи дочери. Она обняла свою Машеньку, чмокнула в макушку.
— Ты прости меня, доченька, я все на тебя взвалила. Ты у меня такая умница.
— Да ладно, мам. Я все понимаю, ты вся в своей работе. Хотя папа прав, стоит ли так упираться за эти копейки.
— Ох, доча, папа, конечно, прав. Только если уж работать, так работать хорошо, на совесть. По-другому не получается.

Когда Верочка устраивалась на работу в эту поликлинику, она была самой молодой среди своих сослуживцев. Но теперь по истечении многих лет она давно уже прозывалась Верой Андреевной. И разве что только один окулист Сергей Павлович, с кем больше других она любила работать на приеме, по-прежнему звал ее Верочкой.
Ввели новую форму оформления больничных листов. Возникла необходимость еще в одном штатном работнике, которому и предстояло освоить это новое оформление. Предложили Вере Андреевне. Она подумала и согласилась. В конце концов, сколько можно отвечать за всё и всех, писать бесконечные бумаги, разводить хлорку и мыть полы за отсутствующих санитарок – они ведь тоже иногда болели и уходили в декретные и очередные отпуска.
Новый ее кабинет находился рядом с регистратурой. И теперь ей предстояло иметь дело, в основном, с пациентами. Никаких тебе хлорок, никаких санитарок со швабрами, никаких занятий по противопожарной безопасности.
А старшей медсестрой назначили… Аникееву! Самую бестолковую, самую безответственную рохлю. Ну и ну. Как же она будет справляться с таким объемом работы?
В первый же день своей новой должности Аникеева заменила табличку на дверях своего кабинета. Вместо безликого «Старшая медсестра» было означено: «Старшая медсестра Аникеева Н.О.». раньше и по имени-то ее толком никто не звал, всё «Аникеева» да «Аникеева». Теперь же она прозывалась Ниной Олеговной.
Следующим удивлением для Веры Андреевны было появление шофера Спиридонова с аптечными коробками в коридоре поликлиники. А потом и не только с аптечными. Как?! Раньше Вера Андреевна сама носила эти коробки из спиридоновского «уазика». Ну разве что ящики потяжелей, с аппаратурой, помогал носить Спиридонов.
А потом прибежала заплаканная санитарка Галя.
— Верочка Андреевна, расскажите хоть, как эту хлорку чертову разводить. Я чуть не задохнулась.
— Противогаз надевала?
— Противогаз?
— Да, противогаз. Он там же, в каптерке, в тумбочке лежит. И сначала обязательно в бак воды налей, а то и в противогазе намучаешься.
— А может, вы покажете, а? Хотя бы разок.
— Нет. Ну видишь, у меня народ стоит. Куда я пойду? Да и ты сегодня туда не ходи, еще траванешься, не дай Бог. Да, еще вот что. Хлорка там оставалась просроченная. Так ты обязательно еще стакан из другого пакета добавляй. Поняла? Обязательно добавляй, слышишь!
Вера Андреевна все равно продолжала переживать за порядок в своем бывшем хозяйстве.
Сестру-хозяйку Таню теперь нередко можно было видеть со шваброй в руках.
Тамара Федоровна, самая пожилая из медсестер, тоже приходила к Вере Андреевне.
— И на кого ж ты нас кинула, Верочка! На стерву эту. Вчера новые препараты поступили. Она нас всех к себе вызвала. Да, нас всех теперь на ковер вызывают, пред светлы очи. Аннотации нам сунула: «Ознакомьтесь». Мы про тебя вспомнили, что ты нам все сама объясняла. А она, представляешь, что заявляет? «Я вам не Вера Андреевна, прописные истины разъяснять!» Ничего себе, прописные истины. Ты погляди, чего тут понаписано! Как тут в этом разбираться? Нет, я, пожалуй, на пенсию пойду. Надоело нервы трепать. А в бухгалтерии говорят, она себе надбавку выбила за противопожарную ответственность.
«Да, вот тебе и рохля! Рохля-то я, — думала Вера Андреевна. – Это я не умею руководить. Умею только работать. Начальником нужно родиться. Это уколы она ставила хуже всех, а командовать, руководить — тут она мастер.»
И в самом деле, с приходом Аникеевой на должность старшей медсестры поликлиника не рухнула, полы намыты, препараты получены, больные как болели, так и продолжают себе болеть на здоровье. И даже Тамара Федоровна не ушла на пенсию, как грозилась, а продолжала работать под новым руководством.
Вот только санитарки стали увольняться. Причем увольняла их сама Аникеева. Ну, точнее сказать, с ее подачи увольнялись. А Вера-то Андреевна так всегда дрожала за санитарок. Только бы не уволилась! Где потом замену искать? Сколько полов перемыто за них ее руками. Не один гектар, поди. Особенно однажды был случай. Тетя Лида разругалась в пух и прах с молодым, только что пришедшим в поликлинику хирургом, Вишняковым, кинула тряпку в ведро так, что на халат его брызги попали, что его еще больше разозлило, и хлопнув дверью перевязочной, вообще ушла домой. И что было делать? Пять кабинетов и туалет мыла в тот вечер Вера Андреевна. Всё по всем правилам, влажная уборка, тщательная, во всех труднодоступных местах, с чисткой раковин, а в туалете – и не только раковин. Всё, как полагается. Домой явилась в девятом часу. Еще и конфликт с хирургом пришлось улаживать.
— Пожилой человек. Столько лет в поликлинике работает.
— Что с того! – брызгал слюной молодой хирург. – Это перевязочная, здесь все должно быть стерильно.
— Я вас полностью поддерживаю и понимаю. Однако и вы войдите в положение. Надо как-то необидно делать замечания. Ну хотя бы с учетом возраста. На будущее, я вас очень прошу, все недовольства по поводу уборки высказывайте мне.
Слава Богу, тетя Лида не уволилась, но убирать перевязочную наотрез отказалась. И другие тоже не желали иметь дело с занудой Вишняковым. Еле-еле удалось уговорить Галю.
Аникеева не боялась терять санитарок. И действительно, приходили новые. Хотя, чему удивляться – времена переменились. Сейчас всякая работа драгоценность.
А у Веры Андреевны появилась привычка принюхиваться, достаточно ли сильно пахнет хлоркой в кабинетах и коридорах. И, к сожалению, нередко отмечала, что не достаточно. Понятно, как только 10%-ный раствор подходил к концу, в него плюхали еще воды, чтобы лишний раз не возиться с хлоркой. Аникеевой же было наплевать на такие мелочи. Разумеется, Вера Андреевна не собиралась никого обличать в недобросовестности, однако переживала, что нет порядка в ее прежнем хозяйстве.
Конечно, заполнение больничных листов было куда легче разведения хлорки в воде. Только до чего ж это было занудно! После положенного сидения в своем кабинете возле регистратуры она с удовольствием отправлялась на приемы – полставки медсестры врачебного кабинета оставались за нею.
— Ой, Вера Андреевна, что про вас больные-то говорят! – сообщила как-то санитарка Люся.
— Что говорят? – встревожилась Вера Андреевна.
— Говорят, что у нас не хирург больных лечит, а его медсестра.
Всё понятно. Хирурга Вишнякова не любили все. И пациенты, и сослуживцы. Потому и пришлось Вере Андреевне работать с ним на приеме – другие находили причины для отказа. Наверняка слухи о том, что лечением занимается его медсестра, породила одна интеллегентная бабуля, не лишенная чувства юмора, что на днях была на приеме по случаю вросшего ногтя на ноге. Брезгливо глянув на бабулину ногу, Вишняков сказал, что ей нужен ортопед (он любил отфутболивать пациентов к ортопеду) и операция по выпрямлению пальца.
— Замечательно! – воскликнула бабуля, — выпрямлю пальцы на ногах на восьмом десятке лет – и сразу на подиум, на конкурс красоты!
Вишняков пропустил мимо ушей острόту, а может и не понял даже.
Бабуля, кряхтя, покинула кабинет.
Вера Андреевна вышла вслед за нею.
— Вы не расстраивайтесь. Попробуйте ванночки и компрессы с физраствором. Ну, это крепкий раствор обыкновенной соли. Или же мазь левомиколь. А самое главное, ногти правильно подстригайте, не срезайте углов.
— Спасибо, милая, спасибо, — похлопала бабуля Веру Андреевну по плечу.
И это был не единственный случай, когда Вере Андреевне приходилось как-то сглаживать огрехи своего незадачливого начальника.

То ли дело было работать с окулистом Сергеем Павловичем.
Если бы вы встретили Сергея Павловича где-нибудь в автобусе или на улице, не в белом халате, вы вряд ли приняли бы его за врача. Деревенский дедуля, борода лопатой, приехал навестить внуков, откуда-нибудь с пасеки.
Они сразу понравились друг другу, еще когда Верочка только устраивалась на работу. Она тогда сильно тосковала по оставшимся в Ленинграде родителям и привязалась к нему, как к родному. Сергея Павловича любили все, включая больных. Несмотря на свой угрюмо-бородатый облик он был хохмачом. Он умудрялся рассказывать анекдоты, даже принимая пациентов. Всегда кстати, подходящие к ситуации. У него была целая серия и медицинских анекдотов, в том числе и по его специальности.
«Нижнюю строчку прочесть можете? Могу: типография такая-то, тираж сто тысяч экземпляров».
Он уверял, что это случай из его практики.
Верочка была вхожа в его семью. Серафима Ивановна, жена, просила ее следить за Сергеем Павловичем, чтобы тот не сидел на сквозняке, так как у него слабая спина. И Верочка по-родственному ворчала на него за открытую в кабинете форточку.
— А я что, виноват, что ли, что я мужик горячий. Мне бы в сугробе посидеть, — бурчал в бороду Сергей Павлович.
На день рожденья Верочка подарила ему специальный пояс из собачьей шерсти. Она дружила с его дочерьми, знала все их дни рожденья. Короче, была своим человеком.
Ко всему прочему, он был еще и хорошим врачом. И решил он на склоне лет поделиться своим богатым опытом, засесть за научные труды по глаукоме. Это как раз пришлось на время работы Веры Андреевны по оформлению больничных листов. Конечно же она поддержала любимого своего Палыча и принялась ему помогать: составляла эпикризы, опросы больных, анкеты для научных изысканий. К тому же Сергей Павлович, как человек каменного века (так он сам себя охарактеризовывал), не дружил с компьютером. Веру Андреевну тоже нельзя было назвать замечательным пользователем, но в должности старшей медсестры ей приходилось составлять заявки и писать всевозможные отчеты в электронном виде. Так что, хочешь – не хочешь, а с компьютером пришлось ознакомиться. И вот теперь это пригодилось в работе с Сергеем Павловичем.
Присвоение ученой степени кандидата медицинских наук обмывали всей поликлиникой. Второй тост Сергей Павлович провозгласил за «нашу Верочку», без которой не было бы никакого новоиспеченного кандидата, что степень ему присвоена незаконно, что на самом деле это она кандидат наук и всё в том же духе. Потом, подвыпив, он рассказал свой любимый профессиональный анекдот про нижнюю строчку. Что это, якобы именно Вера Андреевна ее смогла прочесть, а очки, это он ей по блату выписал, для солидности и в качестве оплаты за оказанную помощь в научной работе.
Пару месяцев спустя он подарил ей на день рожденья электро-мясорубку. Bork-овскую, дорогущую.
Только зря он так нахваливал ее на своем банкете. Медвежья получилась услуга. Потянулись к ней за помощью и другие врачи. И как откажешь Ольге Ивановне, если она дважды принимала роды у Маши? И главному врачу тоже не откажешь. И опять она корпела за компьютером и брала работу домой.
«А ведь могла бы и сама врачом стать, — вздыхала Вера Андреевна, сидя в своем маленьком кабинетике возле регистратуры. – Не получилось».
Конечно, не выскочи она так рано замуж, не покинь Ленинград с его вузами в двадцать лет, вполне могла бы осуществиться эта ее мечта. Красный диплом медучилища; и поработать успела в районной больнице, в травматологии.
И припомнился ей один эпизод. Первые шаги в трудовой биографии.
Довелось ей тогда дежурить в праздник, 7 ноября. А в те годы его праздновали с большим размахом. А как известно, скорая помощь в праздники особенно востребована. К тому же был гололед. Все палаты в отделении травматологии были переполнены. Пациенты с переломами, вывихами и гематомами лежали в коридорах и даже в клизменной на топчане.
И вот привезли еще одного, Степанова Е.Г. Вера Андреевна по сей день помнила его фамилию и инициалы. Коек больше не было. Пришлось положить Степанова прямо на пол, на матрац. Дежурный врач был в операционной, занимался какими-то сложными переломами, и Верочке пришлось самостоятельно заниматься пациентом. Степанов был в беспамятстве, только мычал. Потом у него показалась пена изо рта. Правда, немного. Верочка совсем перепугалась, а вдруг это эпилепсия! Он может прикусить язык. Всю ночь она держала наготове ложку – вдруг приступ повториться. Тогда нужно вставить ложку между зубами, и вообще держать больного крепко-крепко, чтобы не было новых травм. Всю ночь напролет Верочка мерила Степанову артериальное давление, считала пульс и ЧДД (частоту дыхательных движение). Так ее в медучилище учили.
Все эти действия осложнялись тем, что Степанов лежал на полу, а Верочка была на пятом месяце беременности. А тут еще — бат-т-юшки! – лужа потекла из-под пациента Степанова. Ну что делать? Пришлось с нянечкой тетей Шурой ворочать здоровенного Степанова с боку на бок, вытаскивая из-под него простыню, а потом обратно подстилать сухую, менять его родимые трусы на казенные. И если б это один раз было… Три! Трижды меняли ему трусы и простыни Верочка с тетей Шурой, благо казенного белья в советском государстве было предостаточно.
— Ох, Верочка, ты бы побереглась, — переживала тетя Шура, сама-то маленькая и сухонькая, как кузнечик, старушка-блокадница.
Утром еле живая после бессонной ночи Верочка сдавала смену. И всего-то побыла в ординаторской минут десять, не больше, а когда вышла в коридор, ахнула. Голый матрац одиноко лежал на полу.
— А где же?… – Верочка затруднялась озвучить страшное. И почему так быстро увезли? Может, могли бы еще спасти.
— Ушел, — сказала тетя Шура, сворачивая матрац, — ушел наш родимый.
— Как ушел? – не поняла Верочка.
— Так и ушел. Проснулся и ушел. Может, на роботу опаздывал.
Вот это да! А они-то с тетей Шурой всю ночь на коленках вокруг этого бугая ползали. А он, оказывается, просто, спал. Напился и спал.
Верочкины сослуживицы еще долго подтрунивали над ней. Стращали: смотри, как бы баба его не пришла с тобой разбираться, почему ее Евлампий не в своих трусах домой заявился.
— Почему, Евлампий? – не понимала Верочка.
— Степанов-то твой Е.Г.? Стало быть Евлампий.
— А может, Евгений.
— Да ну, какой с него Евгений – Евлампий. В крайнем случае Еремей.

Вера Андреевна вспомнила этот эпизод начала своей трудовой биографии, вздохнула. Как была она дурой, так, видно, и помрет дурой. Только вот как умным людям без дураков-то жить? Вот и получается, что на дураках земля держится.

Псковская литературная среда. Поэзия. Ольга Сереброва

Ольга Сереброва

Сереброва Ольга Васильевна родилась в 1977 г. в Ленинграде. Окончила геологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета.
Работала в экспедициях. Самостоятельно освоила редакторское дело. Сейчас работает внештатным литературным редактором Издательского дома «Нигма». Собирает слова для Псковского областного словаря и материал для диалектологов.
Живёт в д.Трубино Себежского района Псковской области

Стихи для детей из сборника «Лето на ладошках»

Я к дедушке приехал

Я к дедушке приехал! Здесь всё не так, как дома.
Здесь всё мне неизвестно, но будто бы знакомо.
Как будто ближе небо и маленькая речка…
Я так давно здесь не был, но вспомнил в доме печку.

И вспомнил, как тут пахнет — такой хороший запах!
Стоял я на пороге, стоял — и вдруг заплакал.
И мама огорчилась, и дедушка мой тоже.
Он думал: внук, конечно, без города не сможет.

А я стоял и плакал, мне было очень грустно:
Без дома с этой печкой, без леса — было пусто.
А я про них не помнил — играл, гулял, катался…
Я чуть было без леса навеки не остался!

Без голубого неба, без этой мягкой речки,
Без дедушки и хлеба, без дома. И без печки.

Что значит «ясный»

Я слышу, мама говорит,
Что ясный день настал.
Я понял так, что солнечный —
И спрашивать не стал.

Я сразу выбежал во двор —
Пора кормить цыплят.
Как говорит мой дедушка:
Вот дело для ребят!

И я согласен с дедушкой:
Я птиц кормить люблю.
Проснусь — и сразу же во двор,
И сразу всех кормлю.

Но вот закончен ясный день,
Всем птичкам спать пора.
И я на печку тёплую
Забрался до утра.

И вдруг заходит дедушка
В избу и говорит:
«Какая ночка ясная,
Аж сердце мне бодрит».

С меня весь сон тут соскочил,
Я думал: как же так —
И ночка ясная, и день?
Ну что за кавардак!

Я слез и сам пошёл во двор.
Хотелось посмотреть —
Какой же свет, когда темно?
Что может там гореть?

Там были звёзды — над двором,
Над крышей, над трубой…
Куда бы я ни поглядел —
Их видел над собой.

Стоял и всё смотрел на них,
И не хотелось спать.
Я и не знал, что можно так
По-ясному сиять.

Про Бородино

Мне дедушка читал «Бородино»,
Ведь мне ужасно нравится оно —
Такой красивый стих!
С утра я бегал, прыгал и играл,
Стакан разбил и пенки все слизал,
Но только лишь начало услыхал,
Как сразу весь затих.

И молча слушал, вспоминал слова,
И вдруг передо мною представал
Весь-весь огромный бой.
И я был то Кутузов-генерал —
Полк за полком в атаку посылал,
А то отважно штык в руках держал,
Подняв над головой…

Я помню наизусть «Бородино»,
Ведь мне ужасно нравится оно,
Хоть дядя и ворчун.
А дедушка мне рассказал про бой,
В котором на войне был на другой.
Я знаю, что мой дедушка — герой,
И тоже так хочу.

Лесовик

Мы с дедушкой были сегодня в лесу,
Мы там собирали малину.
Собрал я так много, что еле несу,
И дедушке дал половину.

А дедушка мне по секрету сказал,
Что мы с ним так много набрали
Не сами, а нам лесовик помогал —
Хоть мы его и не видали.

Живёт лесовик в самой-самой глуши,
Но знает про всех, кто приходит.
И если ты добрый и чистой души,
То он тебя к месту подводит,

Где ягод-грибов хоть косою коси,
И все как один — наотличку.
А если ты злой, то проси не проси —
Не даст и поломанной спички.

И я положил для него на пенёк
От бабушки нашей съестное —
Красивый, румяный с малиной пирог.
Пусть кушает он на здоровье!

Облака

Как здорово, что на Земле есть облака!
Вот как без них мы жили бы на свете?
Если б вода не превращалась в пар
Нигде и никогда на всей планете?

И ни дождя бы не было, ни туч,
Не видели б мы разноцветных радуг,
И не сверкал бы ярко солнца луч
На всех сугробах после снегопада…

И предок первобытный не гадал,
Откуда в небе белый пух и вата.
А если б голову над этим не ломал,
То стать разумным было б трудновато.

Как здорово, что на Земле есть облака!

Мой друг поползень

Вдруг поползень у нас разволновался!
Мы дружим с ним уже четвёртый год…
Сначала он, конечно, опасался,
А нынче семечки с руки берёт.

Смотрю — а он не зря разволновался:
Под деревом соседский кот сидел,
Как к домику пробраться, примерялся —
Ствол лапой трогал и наверх глядел.

А поползень за всю семью боялся:
Ведь в домике — жена и пять птенцов.
Кричал он мне: мол, я же приручался!
Так помогай, мой друг, гонять котов!

Пропала трещотка

Рядом с озером лесным,
Где растёт малина,
Каждый раз я оставлял
Свой велосипед.

И всё время слышал там
Песенку трещотки —
Больше всех её люблю
Из лесных примет.

Но вот нынешней весной
Песенка пропала.
И не сразу понял я,
Что же тут не так.

Вроде те же все кусты,
Вон большая ёлка,
Видно озеро, но здесь
Словно пустота.

Всю неделю ездил я,
Но не на рыбалку —
Я ту песенку всё ждал,
Я скучал по ней.

Я у дедушки спросил,
Где моя трещотка, —
Дедушка задумался:
— Может, попоздней…

А однажды я пешком
Шёл тихонько мимо.
Слышу вдруг — она поёт!
За весничкой вслед.

Но когда я подбежал,
Птичка замолчала,
Словно удивилась вдруг —
Где ж велосипед?

Отцветают прострелы

Пушистые, мохнатые,
Снаружи серебристые,
С прицветниками — лапами,
В серёдке золотистые.
Прострелы.
Сон-трава.

Пушистые, мохнатые,
Как небо утром, синие.
И с лепестками мятыми
Вы всё равно красивые.
Прострелы.
Сон-трава.

Пушистые, мохнатые,
Как будто улыбаетесь.
И я шепчу: «Ребята, вы
И без цветов мне нравитесь!»
Прострелы.
Сон-трава.

Мечтаю о паруснике

Я люблю корабли —
Те, что видел на старой картинке:
Как они от земли
Отплывают, все в облачной дымке…

Я хотел бы быть там —
В парусах, и на реях качаться,
И в большой ураган
Между морем и небом промчаться…

Знаю я наизусть,
Как зовутся все мачты и реи,
Объяснить вам возьмусь,
Что такое марсель и форштевень…

Жаль, что нет их сейчас —
Тех, старинных, как белые птицы.
Мне б три века назад
На одном из таких очутиться…

Охотник

У дедушки сосед — охотник.
Ну, и вообще — лесной работник.
Принёс он показать трофеи
И говорит прямо от двери:
— Смотри, вот вальдшнеп, заяц, утка…
Охота, брат, — это не шутка.
Чуток бы повезло с погодой…
А я спросил:
— Вы что — голодный?

Про смешных насекомых и серьёзных учёных

Если мне бывает вдруг
Не проснуться поутру,
Толстый том про насекомых
С книжной полки я беру.

Ну названья! Вот потеха!
Просто лопаюсь от смеха!
Больше спать я не хочу —
Во всё горло хохочу.

Ведь названья — сочинённые
Всё серьёзными учёными.

Капюшонники, сверлилы,
Гребляки и пыльнокрылы,
Трухляки и горбогрудки,
И безглазые верблюдки,

Кругляки, эмпузы, бабки,
Трубачи, трещалки, дедки,
Притворяшки и козявки,
Кувыркалки, мягкотелки…

Таёжники, морщинники,
И хрущики мохнатые,
Ещё щитоныряльщики,
Пилюльщики и лакомки…

Кого здесь, в общем, только нет —
От энтомологов привет!

Слоновые вши и бобровые блохи,
А вот — муравьиные львы.
Идёшь и не знаешь, какие там крохи
Глядят на тебя из травы!

Слоновые вши и бобровые блохи,
А вот — муравьиные львы.
Идёшь и не знаешь, какие там крохи
Глядят на тебя из травы!

Или присядешь на пень пообедать,
А рядом с тобою — изволь! —
Сидят скрытноеды, едят мертвоеды,
Сахарный жук или мрачная моль.

А где-то деревья грызут древогрызы,
Бумагу таскают бумажные осы,
На солнышке нежатся пляжные мухи,
А моли-минёры — подумать боюсь!
Названья читаю и всех представляю,
И сон пропадает, и громко смеюсь!

Лето на ладошках

Мне мама сказала: «Сынок, посмотри,
Ну что у тебя за ладошки!
Возьми хоть мочалку и с мылом потри,
Отмой их хотя бы немножко!»

Я глянул — и правда, все в пятнах они,
И чёрные даже местами,
Ведь столько случается в летние дни!
И стал я рассказывать маме:

«Я дедушке чистить трубу помогал,
И сажа мне въелась под кожу!
Потом одуванчики я собирал —
Их сок не отмоешь ведь тоже.

Ещё за черникой с утра я ходил —
И пальцы совсем посинели,
А раньше сосновую смолку сушил —
Ещё не прошло и недели.

А к смолке налипло так много всего,
Что я уже даже не помню!
И пятна ведь не у меня одного —
Такие же точно у Коли!»

Тут мама вздохнула, и я замолчал,
И взял поскорее мочалку…
Тёр с мылом ладошки и тоже вздыхал —
Мне лето смывать стало жалко!

Градинка на счастье

Мы ехали с папой по лесу,
И солнце светило нам вслед.
По мягкой дороге катился легко
Мой синенький велосипед.

А позже надвинулась туча,
Где старые ёлки стоят.
Мы тоже там встали, и падал на нас
Не дождь, а увесистый град.

Весёленьким белым горошком
У нас в волосах застревал,
Он был прямо всюду — на ветках, в траве,
И даже в карман мне попал!

Мы с папой ловили горошки,
Ладони подставив под град.
И папа смеялся, и я вместе с ним —
Я граду ужасно был рад!

А папа вдруг градинку слопал —
Вот правда же — я не шучу!
А я стал дурачиться и торопить:
«Скорей побежали к врачу!

Теперь у тебя скарлатина,
Ангина, ветрянка, отит!»
А папа смеялся и градинки ел,
Хоть вспомнил я аппендицит!

Вдруг градинку — очень большую! —
Он мне на язык положил.
Я думал, она — как сосульки весной,
Хоть вкус их слегка подзабыл.

Но градинка — честное слово! —
Совсем не такая на вкус:
Она пахнет летом и синей грозой…
Нет, я описать не возьмусь.

Я градинку долго сосал.
На счастье — так папа сказал.

Каким бывает лес

Какой весной разнозелёный лес!
Ну правда же — как много в нём зелёных:
Слегка салатовый — в листве берёз,
Зеленовато-охристый — у клёнов,

Зелёненький с рыжинкой — у осин,
А у дубов — коричнево-болотный.
А ёлки, как обычно после зим,
Всех оттеняют зеленью добротной.

А на земле — разнозелёный мох:
То светленький, то тёмный, то с краснинкой…
Весенний лес в зелёном знает толк:
Ивняк вдоль речки — даже с серебринкой…

А летом — разносветлый лес! Гляди,
Как много в нём теней и ярких бликов…
Вон что-то там сверкает впереди!
А, это зайчик солнечный запрыгал…

А лес осенний — разноцветный лес:
Коричневый, багряный, красный, жёлтый…
Ну а зимой он, думаешь, облез
И лысым стал? Нет — стал разноузорным!

Узор ветвей — у всех деревьев свой.
Свой у берёз, у липы, у осины…
Мне уходить не хочется домой,
Ведь круглый год мой лес — разнокрасивый!

Детство нашей речки

Какое детство у моей реки?
Я это не узнаю никогда.
Вот детство Волги — маленький родник
Недалеко от города Валдай.

И крошка-ручеёк от родника,
Вбиравший силу моховых болот…
А дальше — полноводная река,
Что в море себя медленно несёт.

Бывает детство — в единенье рек,
У каждой из которых свой исток.
А есть река, как взрослый человек:
С начала до конца — большой поток.

Из озера, а не из родника
Выходит «сразувзрослая» река.
И её детство скрыто в глубине,
Неведомое ни тебе, ни мне.

Если бы…

Если б я был ветерком,
То деревья бы качал:
Сел на кроны бы верхом
И по лесу быстро мчал.

Если б дождиком был я —
Капли бы бросал на всех:
На леса и на поля,
На людей… Вот был бы смех!

Если б тучею я стал,
То сгустился б над землёй,
Словно дым, а может, пар,
И пугал бы всех собой!

Ну, а если б стал Землёй,
То деревья бы растил!
Ягоды, траву, цветы —
Мне б на всех хватило сил!

А ещё, во тьме, ночами
Я б за небом наблюдал
И тихонечко боками
На орбите бы качал…

А я — всего лишь человек,
Но всё люблю я на земле:
И ветерок, и солнце, гром,
И тучу синюю с дождём,
Деревья, звёзды и траву —
Весь этот мир, где я живу!

 

Псковская литературная среда. Поэзия. Ирина Потапова

Ирина Потапова

Потапова Ирина Сергеевна родилась в г. Великие Луки, окончила Бежаницкую среднюю школу. По образованию – педагог и журналист.
Более 20 лет работает в журналистике: радио («Седьмое небо», «Пилот»), телевидение («Телеком»), газеты («Стерх», «Комсомольская правда – Псков», АНО ИД «Медиа 60»), информационные агентства («Центр деловой информации», «Псковское агентство информации»).
Автор книги стихов «Жажда моя» (лирика, 2012 г.), лауреат конкурса «ЛитоДрама» в номинации «Мини пьеса» (2015 г.).

* * *

Ехать или не ехать?
Пожалуй, возьму билет.
Мне ведь уже не десять,
И папа не даст совет.
Достану яркое платье,
Закину в большой чемодан.
Ну, где вы, друзей объятья?
Есть грандиозный план.
На полках пустых вагонов,
В стеклах больших витрин,
В шуме чужих перронов
Он будет на всех один –
Давайте чаще встречаться!
Каким бы не вышел год!
Кричать, веселиться, влюбляться!
Я еду, держись, народ!

* * *

Подставляя лицо небу
И летящему с неба снегу
Мы застыли,
Мы растворились.
Разбежались,
Взлетели,
Раскрылись.
И в огромном окне
Мироздания
Ты и я,
Два случайных мерцания,
Стали облаком белых звезд.
Нарисуй мне хрустальный мост,
Чтобы больше не расставаться
Не терять,
Не рыдать,
Не срываться,
И не слушать чужие сердца.
А идти с тобой до конца.

* * *

Утренний ветер терзает
Хрупких надежд моих стаю.
Снова не провожают.
Снова одна улетаю.

Стрелки часов застыли.
Замер зал ожидания.
Частицами звездной пыли
Люди пронзят расстояния.

И вырванные растворятся
В новых объятиях встречи.
Так здорово возвращаться,
Когда тебя время лечит.

* * *

Посмотри: на огромной карте
Крохотная полоса…
Мы сидим с тобою в палате
Долгие полчаса.
Я рисую дальние страны,
Ночной прибой,
Луну над морскою ванной
И нас с тобой.
Мы смеемся, тревожа соседей.
Им не уснуть.
Мы поедем, конечно поедем,
Рисуем путь.
От точки с названием столицы
До островов.
Полетим как белые птицы
От докторов.
Так легко рисовать на карте
Цветную нить…
Мы сидим с тобою в палате
И мечтаем жить.

* * *

В холодном свете лимонной лампы
Дрожит окольцованная рука.
Сердце дает прощальные залпы
После длительного гудка.

Линолеум пыльный, точно бумажный.
В бархате пыли — след каблука.
Тени на полках многоэтажных
Карабкаются до потолка.

Порваны нити, брошены слезы
В глубины обиженного зрачка.
В предвкушении бабской прозы
Дрожит окольцованная рука.

 

* * *

Вот так садишься иногда и начинаешь ждать.
Часы идут. Они не ждут. Им на тебя плевать.
А за окном бежит народ. Торопится домой.
Уж скоро будет Новый год. Салютов будет бой.
А ты все ждешь. И не встаешь. Не зажигаешь свет.
И только тянешь на диван большой и теплый плед.
И наблюдаешь, как зима искрится и снежит…
Я знаю, Он ко мне придет. Я слышу — Он спешит.

* * *

Мы мечтали когда-нибудь сами
Стать огромными маяками.
И сквозь дождь и плотный туман
Путь показывать кораблям.

Нам казалось, все так и будет,
И останутся живы люди.
Прижимаясь щекой к щеке
Мы застынем у моря в песке.

Время стерло прибрежные камни,
Как и все, что жило между нами.
И теперь с фонарями в руках
Мы на разных стоим берегах.

* * *

Жаждала.
Ждала каждого.
Брала бережно,
Крылами нежила,
Губами грешными
Целовала трещины.
Необутая
Нагое тело кутала,
С теплой мятою
Чай к столу сватала.
Прятала
Сердце под ватою.
И до тонкого месяца
Стояла на лестнице.
Мерзлая,
Но такая взрослая.
А потом тонкою
Рукою-иголкою
Узорила
На небе лазоревом.
И плакала:
Пошли мне не всякого,
А того главного,
Доброго, славного,
Для кого жажда моя –
Самая важная,
Для кого я сама –
Солнце ясное.

* * *

Она жила в чужой квартире.
И все мечтала о своей.
Романы были — три, четыре…
Ей так везло на кобелей.
И вновь придумана причина,
Чтоб что-то в жизни изменить,
И надоевший ей мужчина
Идет на лестницу курить.
Она не провожает взглядом,
И молча запирает дверь.
Пусть никого не будет рядом
Чем прирученный кем-то зверь.
Так продолжалось больше века.
И снова появлялись те,
Кто в ней не видел человека,
Но говорил о красоте.
Был переезд и возвращение,
И мысль была родить детей.
Вся жизнь как чье-то повторенье,
А ей мечталось о своей.

 

* * *

Вдоволь наигравшись, прыгну в окно.
Не спеши пугаться – первый этаж.
На роду написано, значит, дано,
Даже если стерся твой карандаш.

И плевать на реплики про забор,
И что лучше прыгать на гаражи.
У меня таможенный коридор.
Так что ты не бойся и не держи.

Если станет страшно, ты позвони.
Может я не сразу, но подойду.
Мы ведь не чужими были людьми —
Друг о друге писано на роду.

Псковская литературная среда. Проза. Геннадий Моисеенко

Геннадий Моисеенко

Прозаик, поэт, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе Великие Луки.

подробнее>>>

 

ТОРЧИЛОВСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

Добро пожаловать в мир мистики, здесь не врут, здесь – мечтают!

ПРОЛОГ

Медленно падал первый снег. Убежавшее за горизонт солнце уступало свои владения подступающим сумеркам, и вдоль дороги зажглись фонари. Было прохладно, но из-за того что ветра на удивление не было, холод не забирался под одежду и потому случайно оказавшиеся под открытым небом люди не чувствовали дискомфорта. Этот прозрачный, словно застывший, воздух на многие метры вверх пронзался скупым светом фонарных ламп, и в этом свете падали слипшиеся в хлопья снежинки. При этом они не мельтешили, как это бывает при малейшем движении воздуха, но падали ровно, словно задумчиво. Ничто не предвещало резких изменений, но в тот момент, когда спокойствие поглотило, казалось бы, всю природу, в небе блеснула молния, и в дальнем от дороги доме, на самом краю деревни Торчилово того, что стоит под лесом, раздался беспомощный детский плач. Вмиг природа пришла в движение, подул ветер, снежинки хаотически заметались, что особенно было заметно в лучах света, а те, которые успели упасть на землю, заскользили по незамёрзшей грязи.
Это было начало большой истории, но об этом в этот момент никто не догадывался.

ДОРОГА В ДЖИГОРОДСК
(Как я попал в Торчилово)

Солнце коснулось горизонта, украшенного зубчатыми очертаниями леса, и стало проваливаться. Небо над ним раскрасилось всеми цветами радуги, плавно перетекающими в чёрную бездну ночи, а редкие облака плыли багровыми пятнами, очерченные золотой каймой. Этим захватывающим видом можно было бы любоваться часами, если бы не несколько «но». Продолжается это феерическое представление не более получаса, но самое главное, что мне сейчас было далеко не до него, потому что я стоял на трассе т ловил попутную машину.
У тех, кто ходит от города к городу автостопом есть не писаное правило: если солнце убежало за горизонт, то голосовать бесполезно, в темноте вряд ли кто-нибудь рискнёт остановиться.
Именно поэтому я смотрел краем глаза на убегающее солнце и почти проклинал его за неуёмную спешку. Что оставалось мне? Мысленно я готовился к тому, что эту ночь мне придётся провести на трассе. Не самое приятное времяпровождение. Стоять на одном месте не рекомендуется: ноги затекут быстро. Оставалось одно, идти медленным шагом вдоль дороги и пытаться остановить машину. Всё это было мне понятно, вот только впереди меня трасса ныряла в лес, а в лесу даже луна со звёздами не подсвечивает твоё одиночество.
Делать нечего, стемнело быстро, и я обречённо шёл по дороге через лес. Мимо меня пролетали машины, которых становилось всё меньше. Я пытался голосовать, отчаянно показывая на вытянутой руке большим пальцем вверх, но шофёры, словно не замечая меня, проносились на машинах мимо. Особенно было неприятно, когда мимо меня проезжали большегрузные фуры. Они создавали такой вихревой поток воздуха, что меня просто выталкивало с дороги. Единственное что немного выручало, так это то, что приближение машин выдавало свечение фар, и я успевал повернуться и приготовиться к тому, что очередная машина пронесётся мимо не остановившись.
В те моменты, когда на дороге я оставался один, наступала тишина. Точнее, сначала я думал, что становилось тихо, но чем меньше проезжало машин, тем яснее я слышал, что по сторонам от дороги, в лесной чаще, далеко не тихо. То тут, то там раздавались хруст, рык, рёв, к которым я всё более и более стал прислушиваться. Я ясно различал, что с наступлением темноты жизнь в лесу не замерла, но наоборот, стала более активной. Кто-то от кого-то убегал, кто-то его догонял. А самое жуткое, что кто-то кого-то ел. И от всех этих зловещих звуков, доносящихся из леса, становилось жутко. Я невольно шарахался на середину дороги, опасаясь, что следующей жертвой могу стать я.
Идти в темноте стало чрезвычайно трудно, возникла опасность сбиться с направления и попасть в кювет, а туда мне абсолютно не хотелось, ибо там начиналась территория, на которой шёл постоянный бой за выживание.
Те редкие машины, которые проносились мило, мало помогали в освещённости трассы. На какое-то мгновение они высвечивали кусок дороги, но потом ослепляли ярким светом фар, а когда они обгоняли меня, то ещё несколько секунд я вообще ничего не видел. И только после этого впереди меня мелькали два красных огонька убегающей в небытие машины.
Сколько я так шёл? Часа два, и уже был настроен встретить на трассе безрадостный рассвет, до которого было ещё далеко. Позади меня над деревьями замелькали лучи от фар. Приближалась очередная машина. Я по инерции поднял руку, но не надеялся, что машина остановится. Уже когда она приблизилась, по звуку я определил, что это фура. Машина пронеслась мимо, и вдруг я услышал визг тормозов. В фургоне что-то заскрежетало и машина, покачивая контейнером с бока на бок, остановилась.
Я, не веря свалившейся на меня удаче, побежал за ней. Краем глаза я увидел, что правая дверь кабины открылась настежь, и стало тихо. Даже мотор машины заглох.
В тот момент я не обратил внимания на всё это. Подбежав к кабине, я взобрался по ступенькам вверх, и плюхнулся на сиденье. Дверь кабины захлопнулась сама. Только услышав хлопок двери, я стал понимать, что происходит что-то непонятное. Кабина была пуста, хотя я видел, что из неё никто не выходил. Я соображал, что это могло быть, и попытался открыть дверь. Не тут-то было, она не поддалась.
В этот же момент, когда я пытался выйти, заурчал мотор и машина, легонько дёрнувшись, тронулась с места. Мне стало жутко, ведь за рулём никого не было. Но машина набрала скорость и отъехала с обочины на свою полосу. Впереди на встречной полосе показались огни, и я понял, что неуправляемая машина сейчас начнёт гулять по трассе и столкновения не избежать.
Дрожа от страха, я полез к водительскому сиденью, протягивая руки к рулю.
Не тут-то было!
Сзади меня схватили за шиворот, дёрнули назад, и противный голос спросил:
— Куда торопишься? – и после этого меня усадили на место. Сзади меня на лежаке за сиденьями кто-то был. На моё левое плечо легла бледная, с узловатыми пальцами, рука, покрытая вздувшимися венами.
Я повернул голову. Передо мной было морщинистое старушечье лицо, обрамлённое седыми спутавшимися космами. Кожа лица блестела, словно покрытая слоем жира. На огромном кривом носу прилепилась большая бородавка с торчащими из неё жёсткими волосами. А из слюнявого рта торчал одинокий зуб. Старуха осклабилась и захихикала:
— Попался! Хорошенький. Давно я тебя ждала.
Я попытался отстраниться, но старуха крепко держала меня за шею.
— Что Вам надо от меня? – залепетал я.
— Тебя милый, закряхтела ведьма.
После этих слов старуха впилась смердящими устами в мои губы. Её язык стал протискиваться между моих зубов, и меня стало тошнить. Я стал дёргаться, пытаясь освободиться, но был крепко зажат, словно в тисках. Мне не хватало воздуха, и ещё немного я задохнулся бы. Я сделал последнее усилие, и почувствовал толчок в плечо:
— Парень, проснись! Джигородск! Тебе, кажется, надо было сюда.

ВЫНУЖДЕННЫЙ НОЧЛЕГ

Моя любовь к постоянным путешествиям когда-нибудь меня погубит. Занесёт в какую-нибудь несусветную даль, и найдёт там моё бездыханное тело. И даже если причиной смерти будет не само путешествие, то всё равно как-то не по себе от осознания что буду я лежать никому не нужный с биркой на ноге.
Но даже эти мрачные мысли не останавливают меня, и всякий раз, когда предоставляется возможность, я ухожу в дорогу.
Путешествовать можно разными способами: купить чуть ли не многостраничный и очень цветастый билет на самолёт; а можно более скромный, но тоже многостраничный жёлтый билет на поезд. Билет на автобус скромнее – беленький квадратик – Но этот квадратик, как и его воздушные и железносопричастные собратья придают уверенность, что ты доберёшься до пункта назначения.
А есть ещё один способ путешествовать: демократичный, романтичный, но более сложный. А говорю об автостопе. Выходишь на трассу; есть цель где-то в убегающем вдаль сером разрезе на лике природы, и есть проносящиеся мимо машины. Ты стоишь с вытянутой вперёд рукой и «голосуешь». Возникает невидимый, тихий конфликт: возьмут – не возьмут; чьё энергетическое поле сильнее. И ты, одиноко стоящий на обочине, всегда в проигрышном положении: ведь от тебя мало чего зависит. А они, прилипшие к кожаным (и не очень) сиденьям вспотевшими спинами, нежась в тепле автомобильных салонов, решают: снизойти или нет, не подозревая, что ты делаешь мощнейший энергетический посыл, чтобы остановить несущуюся мимо железяку. Как много энергии тратится впустую!
Опасности на трассе подстерегают на каждом шагу, но самая реальная, и достаточно неприятная, это застрять в дороге ночью. У нас не калифорния, ночами, даже летом, под открытым небом не уютно.
Был поздний вечер, когда я смирился с мыслью, что я застрял на трассе. Впереди ночь, и надо думать, где и как её провести. Был конец лета, и даже днём жара не испепеляла, а уж ночью… Так я размышлял стоя у дорожного знака с названием населённого пункта. Сначала я не обратил внимания на название, но безнадёжно отстояв больше полутора часов, конечно же, прочитал его. Для той ситуации, в которой я оказался, это название звучало как издевательство. На белой жестянке было гордо написано: Торчилово. И я торчал как перст один одинёшенек.
В наступившей полутьме трасса словно вымерла. Ни одной машины не оживляло сереющий пейзаж. Было тихо… В прочем, тихо относительно шума проносящихся мимо машин. На самом деле из леса, в который вросла своими избами деревня, всё время доносились звуки, и если, пока светило солнце, преобладало пение птиц, то с наступлением темноты птицы умолкли, и из леса стал слышен скрип и треск, которые ничего хорошего не предвещали. Все эти слагаемые: отсутствие машин, темень, жуткие звуки – привели меня к тому, что я это название деревни начинал ненавидеть. Так уж мы устроены: любим мы списывать наши проблемы на ни в чём не повинные обстоятельства.
Но надо было на что-то решаться, и я пошёл к ближайшему дому, чтобы напроситься на ночлег. Свет в окнах ещё горел и потому я смело постучал в окно. За воротами послышался лязг открываемых дверей и грубый голос спросил:
— Кого на ночь черти принесли?
Я робко ответил:
— Извините, я…
Но меня оборвали:
— Бабка Аглая живёт в крайнем доме на другом конце деревни. Уж, коль ездите к ней, так соизвольте разузнать, где её дом стоит. Надоели, ходивши тут.
Я понял, что здесь меня не примут, но загадочный дом бабки Аглаи меня заинтриговал и потому я не стал терять время на обход всех домов и сразу же пошёл на другой конец деревни.
Я чуть не ошибся домом. Я уже хотел зайти в, как мне показалось, крайний дом, когда неожиданно заметил, что под старой сосной, прикрытая раскидистой кроной, стоит покосившаяся избёнка. Сомнений не было, это был дом бабки Аглаи, и, почему-то, я сразу почувствовал, что меня здесь примут.
Я постучал в ворота, глухо гавкнул пёс и тут же замолк. Ни кто не открыл. Тогда я постучал в окно. За воротами скрипнула дверь, и женский голос спросил:
— Я, вроде, никого не жду.
— Извините, — ответил я, — я застрял на трассе, если можно, мне бы переночевать.
— Эк, как тебе не повезло, — пожалела меня бабка и стала открывать ворота. – А я уж испугалась, что не увидела просителя.
Странное упоминание «просителя» меня удивило, но меня занимал другой вопрос: где бы переночевать, и потому я ничего не спросил.
— Ну, заходи, не оставлять же тебя под небом. Только не пугайся, у меня беспорядок, – и, обращаясь к псу, — А ты чего молчишь, голос не подаёшь?
Пёс высунул из конуры морду, один раз гавкнул, и положил морду на лапы.
— Постарел ты, дружочек, — сказала со вздохом бабка, — скоро нам уходить. Уже костлявая косу наточила. Не бойся, умирать не страшно, страшно оставаться одному.
Прошли сени, где я чуть было не сломал ногу так как провалился на прогнившей доске.
— Ой, забыла предупредить, — запричитала бабка, — хозяина нет, некому поправить, детей нет – не родила, Бог обидел, а сама ремонтировать уже не в силах.
— Ничего страшного, — успокоил её я, — даже не ушибся.
Хозяйка усадила меня за стол и неожиданно спросила:
— А ты, я вижу, недавно снова влюбился.
— Интересно, а Вы откуда знаете?
— Я всё знаю. Рассказывай.
— Это было вчера в городе. Я сел в автобус и увидел…
У неё был вид одинокой женщины. Она была слишком ухоженной для замужней дамы. Мне не надо было смотреть на руку в поисках кольца, чтобы понять, что семейными обязанностями она не обременена, и это не смотря на более чем сорокалетний возраст, который выдавала сеточка морщинок у глаз, которые не скрыть никакими кремами и массажами.
В ней было то обаяние, которое исходит от женщины, пребывающей в постоянном поиске. Тут важно всё: от поддержания фигуры до мельчайших нюансов оттенков макияжа, когда каждая чёрточка (даже если это морщинка) зовёт: я хочу тебя, любого, лишь бы сейчас, и лучше надолго. Не верьте! Она уже не способна на долгие отношения. Её страсть так же холодна, как блеск её призывно манящих губ, Эти губы лгут…всегда! Эти губы помнят много и многих. Это уставшие домохозяйки, обрюзгшие за приготовлением пищи, потерявшие вкус к одеванию за ненужностью, в какой-то момент осознавшие безысходность своего существования, ещё верят, что могут найти своё счастье во взаимной любви. И только они готовы безвозмездно отдавать душу и тело…полностью, без остатка. Но не она. За этим феерическим взглядом читается длинный список стоимостей услуг. Каждый шаг суррогат-любви должен быть оплачен. Скидок не бывает, даже не мечтайте. Такие фразы типа: «Я тебя люблю» здесь не являются волютой. Хочешь тела – плати реальными деньгами. И не забудьте про дресс-код. В старых джинсах Вам ничего не светит.
— …Вот так.
— Да ты романтик. И угораздило же тебя. Не бойся, это быстро пройдёт. Сейчас я тебя покормлю. Небось, есть хочешь?
— Мне неудобно вас стеснять, — попробовал отнекаться я.
— Никаких стеснений, настояла бабка Аглая. – Тараканов кормлю, и для тебя найдётся.
Она наложила тарелку горячей картошки, такой горячей, что над тарелкой стоял небольшой пар, и ароматный дух распространялся по избе.
— Извини, всё постное, нечем сдобрить.
— Спасибо и так хорошо, — поблагодарил я.
Я не кривил душой. После дороги, с голодухи, даже пустая картошка идёт как изысканный деликатес.
Бабка села напротив и, посмотрев на меня, спросила:
— Так тебе точно ничего от меня не надо?
Я несколько удивился её вопросу:
— Ничего, а что такое?
— И ты даже не знаешь обо мне ничего?
— Ничего. Я в этих краях впервые.
— То-то я не вижу ничего, не чувствую. Когда ко мне просители идут я заранее знаю всё. А тут ничего! Удивительно. Чудеса, да и только.
— Что за просители?
— Ерунда всё это, не бери в голову, — и добавила: — А может быть самогоночки с дороги?
— Не откажусь.
— Вот и славненько. А то у меня давно простых гостей не было. Посидеть поговорить не с кем.
Бабка открыла большой амбарный замок на кованом сундуке и достала бутылку. Пока она возилась с сундуком, я рассмотрел убранство комнаты. На первый взгляд всё было обычно и скромно. Бревенчатые стены, стол возле окна. Но приглядевшись, я заметил, что в углах висят летучие мыши. Они с любопытством смотрели на меня, но абсолютно не проявляли ни какого беспокойства от присутствия незнакомого им существа. Я думаю, они вряд ли различали человек я или нет. Для них я просто существо и не более.
Бабка Аглая заметила мой удивлённый взгляд, и, налив стакашок, сказала:
— Не обращай внимания, это мне надо для заговоров.
— Вы колдуете?
— Что значит «колдуете»? Что за стереотипы у всех вас? Я людям помогаю!
— Заговорами? И Вы сами верите в это?
— Раз ходят ко мне, значит помогает, а раз помогает, значит верю.
— Но по Вашему разговору не скажешь что Вы из глухомани. Говорите по-современному.
— Ты что думал, что заговор может сотворить серость неучёная? Эх, милок, молод ты ещё, и глуп. Я, если хочешь знать, в городе училась в медицинском институте. И закончила его с отличием. А кроме того ходила в разные кружки по психологии. На пустом месте ничего не бывает. Давай ещё выпьем.
Мы выпили. Чуть мутноватая жидкость обожгла внутренности, медленно опустилась вниз, и стало тепло.
— А чего ж Вы в городе не остались?
— Что ж, всем, что ли в городе оставаться? – но подумав, добавила, — Хотела и я остаться в городе, да не получилось, сама сбежала.
— Надо же, обычно за город все цепляются.
— И я бы цеплялась. Всё любовь проклятая. Сначала, вроде, всё хорошо было, а потом не сложилось. Вот и убежала из города сюда. Ну, да ладно, давно это было. Думала, от людей подальше буду, а оно вон как получилось. Всё едут и едут.
— Значит, нужны Вы им.
— Значит нужна.
— А чего ж дом не справите ладный?
— На новый дом денег много надо.
— Так если едут можно заработать.
— Нет. Как только ты на этом станешь деньги делать, дар пропадёт. Да и не надо мне ничего. Скоро уже уходить. Там ничего этого не пригодится. Это от меня всем чего-то надо, а мне – ничего. Вот ты первый пришёл просто так. Подумай, может быть, всё-таки хочешь чего-нибудь? Я помогу.
Я подумал и ответил:
— Нет, ничего не хочу.
— Плохо. Когда человек ничего не хочет, тогда он мёртв. Человеку ничего не надо когда у него или есть всё или ничего нет. Ты думаешь, если я тебя не ждала, так я ничего не вижу? Я тебя чувствую. Нет у тебя в душе покоя. Мечешься, куда-то стремишься, а достичь не можешь.
— Все мы бежим куда-то и от кого-то.
— Всё правильно, вся наша жизнь побег… побег от себя. Вот я вижу, что ты любишь доказывать людям их правоту. По идеи, ты правильно делаешь. Но скажи честь по чести, кого ты убедил?
— Может быть кого-нибудь и убедил.
— Вряд ли! Но сколько врагов ты нажил через это? Никогда никого не убедишь прямыми доказательствами, а вкрадчивости в тебе нет. Отсюда все твои беды. Видишь ли, мир устроен не так как этого хотелось бы, и с этим приходится мириться. Вот ты много путешествуешь, расскажи мне, что ты видел интересного, жизненного.
— Недавно это было. Занесло меня в такую глухомань, что и представить страшно, хотя оказалось, что недалеко от этого места есть известный санаторий. На въезде в Опухлики есть автобусная остановка, которая называется «Опухлики – 1» На этой остановке построена кирпичная будка от дождя, раскрашенная в четыре цвета. Всем она хороша, да вот только крыша с железным покрытием, и в одном месте её зияет дыра. И вот на этой крыше, если смотреть от дороги, то справа, ближе к краю, проросли два деревца: берёзка и сосёнка. На вид, судя по размерам, им два – три года. И проросли они совсем рядышком. Жмутся друг к другу, а ветер теребит их. И не понимают он, что очень скоро либо крыша сама прогниёт, либо они своими корнями доломают её и рухнут они на землю.
— Глубоко ты видишь, в суть проникаешь. Не будет тебе покоя на Земле.
— Но вот Вы… Вы же помогаете людям. Они идут к Вам и верят каждому Вашему слову.
— Они идут заранее запрограммированными на то, чтобы верить мне. Заметь, не я их настраиваю верить. Ты думаешь, им заговоры помогают? Ерунда! Тут психологом надо быть. Хороший совет помогает реальнее, чем глупые нашёптывания.
— Значит, Вы сознательно идёте на обман?
— Почему обман? Люди получают то, что хотят. А каким способом, в данном случае не имеет значения. Ладно, давай по последней и ложись спать. Тебе завтра в дорогу.
Мне предложили место на печи. Как я не отговаривался, но бабка Аглая настояла на этом, убеждая меня, что у неё ещё есть дела. Какие дела у бабки ночью? Но спорить было бесполезно.
Я почти сразу же заснул, но вскоре меня разбудила вспышка света. Хотя от комнаты меня отделяла стенка печки, но сквозь щель между нею и потолком блеснул ярчайший как молния свет. Я перевернулся на другой бок и, наверное, сразу же продолжил бы сон, но тут я услышал тихий разговор. Первый голос был бабки Аглаи, обладателя второго я так и не узнал.
— Ты пришёл, я долго звала тебя.
— Зачем ты тревожишь мой покой?
— Мне явилось, что предыдущий хранитель умер полчаса назад. Пора найти нового.
— У тебя есть кто-нибудь на примете?
— Он здесь, спит на печке.
— А он надёжен?
— Думаю, что надёжен.
— И ему ничего не надо?
— В том-то и дело, что ничего.
— Если ты считаешь, что нашла хранителя, то я согласен с тобой.
— Тогда принеси мне его.
Незнакомый голос замолк на несколько секунд, после чего продолжил разговор:
— Вот он. Держи и помни, на тебе ответственность, в какие руки попадёт он. В нём наша сила, и если с ним случится беда, то начнётся хаос. Жаль, что никто из посвящённых не может хранить его. Многие века мы скрываем его в руках случайных людей, и единственное что мы можем делать, это наблюдать за хранителем и помогать в трудных случаях.
— А когда Вы придёте за мной? – спросила бабка.
— Ещё не наступило время, ты не всё исполнила из предначертанного тебе.
— Я устала.
— Потерпи, час придёт. А мне пора уходить, на Земле для меня много дел.
От этого странного и непонятного для меня диалога стало жутко. Но, как это часто бывает в таких случаях, я очень быстро снова заснул.
Когда я проснулся, по деревне пели петухи, солнце пробивалось сквозь замутнённое стекло окна и щекотало мои глаза. Голова немного кружилась с похмелья, но плохо не было. Бабка Аглая хлопотала на кухне.
— Проснулся, бродяга? – окликнула она меня.
— Спасибо, доброе утро.
— Выпей простоквашки, — бабка протянула мне стакан, — с утреца полезно.
Густая простокваша даже под наклоном не хотела покидать стакан, но всё же отрывалась большими кубиками и приятно растворялась во рту.
Я наскоро поел, поблагодарил бабку за щедрость и направился к выходу. Но бабка Аглая меня остановила:
— Я тут подумала, покумекала… Ну, в общем, я тебе дам одну вещицу. Носи её с собой, поможет.
— Спасибо, но я ни в Бога, ни в заговоры не верю.
— Я знаю. А ты просто носи как подарок, а там разберешься, что к чему, — и она протянула мне то, что я сначала принял за миниатюрный чурбачёк.
Как только я взял его в руки, то сразу же увидел, что это не простой кусок палки, а небольшая резная статуэтка. Тонкая ручная работа была явно старинной. Дерево за долгие годы и от бесконечных прикосновений стало коричневым, почти чёрным. Но это был не библейский персонаж, а какой-то неизвестный языческий божок. Вместо традиционного полотняного хитона его тело прикрывала, как я понял, козлиная шкура. Окладистая борода достигала груди, руки он протягивал ко мне, но больше всего поразил его взгляд: простой и наивный он проникал в глубину души и завораживал доверием, которое бывает только у детей, когда они смотрят на мать.
Я спрятал божка в сумку и ещё раз поблагодарил бабку за подарок и гостеприимство. Когда я повернулся к ней спиной чтобы выйти, то явственно ощутил, что бабка Аглая меня перекрестила. Она не дотрагивалась до меня, но её движения, отмечающие концы креста, словно огнём обожгли моё тело.
Я вышел за скрипучие ворота, дошёл до большака, поднял руку, и первая же машина увезла меня прочь от Торчилова.
В тех местах я бывал не часто, Чему-то свидетелем стал сам, а так же много слышал о бабке Аглае. Все эти истории я расскажу вам.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

— Ребята, смотрите, лопоухий! – с такими криками встречали в школе Ваську. – Бейте его!
Били не сильно, больше для того чтобы унизить, но часто. В ответ Васька только беспомощно улыбался. Дело в том, что кроме несуразной внешности он обладал слабым умишком, что было видно сразу по глупому выражению его глаз.
Дети по сути своей жестоки, а когда они объединены в дикую толпу под названием школа, то они становятся беспощадны. К тому же школьная среда обладает долговременной памятью, и уж если кого-то начнут гнобить, то это до конца обучения. Ну, а если большая часть одноклассников поступит в один институт, то и там бедолаге жизни не будет.
Беда, как известно, одна не ходит. В комплект к судьбе изгоя на своё несчастье Васька ещё в школе влюбился в первую красавицу класса и школы Лену, недосягаемую как звёзды на небе.
Даже записные красавцы пытавшиеся ухаживать за ней всегда получали отворот-поворот, а уж Ваське точно ничего не светило, и он это прекрасно понимал, несмотря на не очень большой ум. Лена, к слову сказать, пару раз обожглась на отношениях с парнями, и потому столь резко всех отшивала. Но, право, разве в наши дни два-три «романтических» увлечения как-то меняют отношение к девушке? Видимо, у Лены где-то в глубине души теплились искорки другого воспитания, того, в котором любое прикосновение разнополых людей обязывало к браку.
Так и жил Васька, получая тумаки и сгорая от неразделённой любви. В Васькиных мечтах ему грезилось, как они с Леной идут по институту, а все обидчики в зависти оглядываются. И ни кто больше не посмеет дать ему оплеуху.
Даже на последнего идиота иногда снисходит просветление в виде какой-нибудь глобальной идеи. А уж если к просветлению подталкивает любовь, то это серьёзная мотивация чтобы задуматься.
Задуматься это одно, а вот что реально делать? Помогло телевидение. На многих каналах идут передачи о знахарках, колдуньях, заговорах и приворотах. Найти ворожею было трудней. Долго пришлось вычитывать объявления, расспрашивать якобы очевидцев. В глухом районе, далеко от города, в деревне Торчилово по самым надёжным слухам жила такая бабка.
Всеми правдами и не правдами отпросился дома Васька. Да и кто ж отпустит такого одного, он же потеряется.
Под вечер приехал в деревню, а там ему дом бабки Аглаи показали. На самом краю, там, где вековые сосны нависли над крышами, стоит покосившаяся избёнка о тесовых воротах.
Постучал Васька в вороты, а из-за них голос скрипучий:
— Ты что ли, лопоухий?
— А Вы почём знаете?
— Я всё знаю! Ты языком лишнего не лопочи, заходи, коль пришёл.
Зашёл робко во двор, в сарае куры кудахчут, пёс во дворе из будки рычит. А Аглая в дом его подталкивает:
— Иди, иди, не сумневайси. Я всё про тебя знаю, давно тебя жду.
— Вы ничего не путаете?
— Не, не путаю, В доме поговорим.
Переступил порог, да головой о косяк тюкнулся, дверные проёмы в деревнях низкие делают. Да, что Ваське, привыкать, что ли к подзатыльникам?
А в доме вонища, не подохнуть. Васька по глупости своей природной возьми и ляпни:
— Фу, кислятиной воняет! Вы чего, пукаете в доме?
— Это ты пёрднешь – кислыми щами завоняет, а если я, так духом святым повеет. Так что ты шибко не умничай.
— Это почему Вы думаете, что Ваше не воняет?
— Да потому, милок, что я по утрам чай из чертых-травы пью, а ты пересушенную труху завариваешь. Ладно, помогу тебе в горе твоём. Дам я тебе башмаки волшебные, быстро доберёшься.
— Так я ж ещё не сказал что мне надо… Ах да, Вы ведь всё знаете.
— Вот именно.
— Скороходы что ли?
— Эк, Вы, городские, всё умничаете. Книжек начитались и думаете, что всё знаете. Скороходы – они ж сапоги! Что ты с ними делать будешь? На них ведь только равновесие держать полгода учиться надо. Ты ж на них нос расшибёшь, а я отвечай.
— А с башмаками легче? – не унимался Васька.
— В чём-то легче. Тут главное помыслы чистые иметь, иначе в беду тоже попасть можно. В них главное каблуками лишний раз не щёлкать. Лучше вообще на носках ходить. А принцип такой: задумал, куда ты хочешь попасть, ясно представил себе это место, каблуками щёлкнул и в миг ты там окажешься.
— А в чём опасность?
— Ну, представь себе, что ты думаешь о девушке любимой… или не очень, и в этот момент щёлкнешь каблуками. Что будет?
— И что будет?
— Да то и будет, что окажешься ты в ней. Хорошо если не полностью. Может быть, отделается она испугом да срамом. А если полностью? Её ж разорвёт. Да и тебе не поздоровится. Так ведь задохнуться можно. Поэтому я и говорю, что надо иметь чистые помыслы, чтобы душа твоя была чиста, как лист бумаги перед экзаменом по ворожбе, который я тебе дам.
— А он что, всегда чистый?
— Какой ты бестолковый. Если на нём что-то будет, то либо ничего не наворожишь, либо такого наворожишь, что двадцать преподавателей не исправят. Так что лист бумаги, как взял ты чистым, так и вернуть должен чистым, как будто и не был он в употреблении.
— А результат экзамена как узнают?
— Кому надо тот узнает. А тебе того знать не положено, не нашенский ты.
— А зачем мне тогда бумажка?
— Так ты ж за ворожбой пришёл. Вот мы и узнаем, что у тебя получилось. Ты не задумывайся, не твоя это забота.
— И что мне с башмаков?
— Тебе приворожить Ленку надо?
— Надо.
— Вот то-то и оно. Хорошо хоть лишние вопросы перестал задавать.
— Перестал.
— А как я тебе её приворожу? Мне для этого вода самого гнилого болота нужна. Вот и сгоняешь туда.
— А Вы не можете?
— Я-то могу, только на кого я хозяйство оставлю? – возмутилась Аглая.
— Так с такими башмаками это ж мигом можно доставить.
— Можно. Только хозяйство ни на миг оставлять нельзя. Да и ворожба будет крепче, если ты сам воды добудешь.
— Тогда я мигом.
— Э-э, постой чуток. Ты мне вот что скажи: ты точно уверен что тебе это надо?
— Уверен, — воскликнул Васька.
— Эх ты, бедовая голова, большие уши. Тогда представь самое гнилое болото. Только хорошо представь.
— Представил.
— Не перебивай! Запомни: вот тебе банка, в неё наберёшь воды, а потом представишь мой дом и сюда вернёшься. Понял?
— Понял, кивнул Васька.
— Тогда действуй.
Зажмурился Васька, каблуками цок, и исчез. А появился на коряге посреди какой-то трясины. Дух гнилостный над жижей над жижей парит. Хуже чем в доме у бабки Аглаи. Черпанул воды, да снова каблуками цок, и вернулся назад.
Взяла банку Аглая, языкам щелкает:
— Ай, дурак, так дурак, а болото правильно выбрал. Ну, ничего, будет тебе приворот. Жалко, конечно, бедняжку, да ничего, стерпится. И хуже бывает. Дай-ка я у тебя волос срежу.
Нагнул Васька голову дурную, бабка ножницами клац, клочочек небольшой выщипнула.
Долго колдовала Аглая над водой, что-то шептала, что-то жгла. А потом протягивает ему банку, но не отдаёт:
— Скидавай башмаки.
Запечалился Васька, но виду постарался не показать. Думал, забудет бабка про башмаки, ему останутся. Не тут-то было. У Аглаи всё под присмотром. Делать нечего, снял башмаки, в свои кроссовки переобулся.
— Вот так лучше будет. Ты из этой банки попрыскай на объект своих желаний, всё и будет по-твоему. Много прыскать не надо, и чуть-чуть достаточно.
Схватил заветную банку Васька, к груди прижал.
— Ну, а теперь ступай, ещё на последний автобус успеешь.
Побежал лопоухий, только уши от ветра по щекам хлопают. Успел, а бежал так аккуратно, что ни капельки не пролил.
На следующий день с трудом дождался перемены. Подошёл к Леночке, а она в этот момент с девушками щебетала – на Ваську ноль внимания. А Васька возьми, да всю банку ей на голову и вылил. Что с дурака взять? Говори не говори ему, что чуть-чуть хватит, всё равно по-своему сделает. А вода-то в банке тухлая, болотная. Такая вонь по всей аудитории пошла аж жуть. Девушки отпрянули от Лены, галдёж подняли. Сбежались все, но близко не подходят – воняет, да и в жиже вся Ленка. Преподаватели хотели Ваську в преподавательскую вести для разбирательства, да только Лена вдруг говорит:
— Не трогайте его! Он мой! Я его люблю, — и кинулась Ваське на шею.
Васькиному счастью не было предела. Обнял он свою любимую, так и пошли обнявшись.
И до сих пор ходят, а в след им сокурсники говорят:
— Парочка полудурочков.
Девушки с Леной перестали общаться, изменилась она как-то, враз поглупела. Был один полудурок на курсе, а стало два, как сапога. Ну, а бумажка так и осталась у Васьки, кому она нужна?

О ПОЛЬЗЕ СНЕГОСТУПОВ

— Лозу надо заготовлять летом, а не зимой, — менторским тоном выговаривал наставник, вышагивая за спинами детишек, сидящих на лавках за длинным столом. – А плести снегоступы можно осенью, когда закончится сбор урожая и лесные заготовки.
— А городские говорят «лыжи», — вставил слово Слава, один из мальчишек.
— Во-первых, никогда не перебивай старших, тем более на уроке; во-вторых, лыжи делаются из цельного куска дерева, а снегоступы плетут. И вообще, городские нам не указ, — после этих слов Слава получил положенный в таких случаях подзатыльник. Было не больно, но обидно, потому что остальные детишки засмеялись.
— В городе всё есть, — буркнул под нос Слава.
— Был я там, — ответил наставник, — нет там ничего хорошего. Самого главного нет.
— Чего же? – поинтересовался Слава, остерегаясь, что получит ещё один подзатыльник.
— Небушка там не видно. Вот, к примеру: на этих наших снегоступах ты доберёшься до берлоги медвежьей, и медведя поднимешь, и с добычей будешь. А городские так смогут? Не смогут! То-то и оно. У нас всё есть, что для жизни надо. Попадёшь в город, будешь всю жизнь за каменными стенами прятаться. Ну, а коль невмоготу тебе туда попасть, то обзаведись второй тенью, тогда тебя туда пустят.
— Двух теней не бывает, — возразил Слава, — солнце-то одно.
— Много ли ты знаешь? Солнце-то одно, ты прав. С двумя солнцами и у дурака будет две тени. В том-то и смысл чтобы от одного солнца две тени иметь.
— Нет у городских двух теней. Даже у них ходит поверье, что если ты обзаведёшься двумя тенями, станешь владыкой мира. Вот только как это сделать?
— И какой из тебя владыка мира, когда ты в лесу теряешься? – все детишки и наставник снова засмеялись. – Ты учи то, что я тебе говорю, пригодится в жизни. Вот встретишь ты в лесу след парагойда, что ты тогда будешь делать на своих лыжах? Он ведь хитрый, запах человечий сразу чует. Пойдёт на запах, увидит след лыж, а там, по следу, вмиг тебя поймает. Поминай, как звали. А снегоступы запах твой отбивают. Да и если наткнётся на такой след парагойда, нипочём не поймёт что это человеческий след. А ты говоришь «лыжи».
— Так никто ж не видел этого парагойду, — не унимался Слава.
— Потому-то и не видели, что проглатывает парагойда всех людей попадающихся на его пути. Продолжим занятие.
Легко сказать «продолжим», а у Славы одна мысль: «Вот бы вторую тень добыть, тогда бы никто не посмел над ним смеяться, да подзатыльники отвешивать». Так стала глодать Славу эта мысль, что ни делает, всё об одном думает. А кто думу думает, тот рано или поздно начинает действовать.
Прознал Слава про бабку Аглаю, что в деревне Торчилово живёт. Вся округа к ней за снадобьями да заговорами ходила. Вот и Слава пошёл.
Стал у покошенных ворот, боязно, да и странно как-то: все к бабке ходят, а ворота у неё на ладан дышат. Но делать нечего, охота пуще неволи. Только занёс он руку, чтобы постучать, как из-за ворот голос с хрипотцой:
— Заходи, дурачок, не стесняйся. Нечего по воротам кулаком елозить и так рассыпаются, поправить некому.
Зашёл Слава, во дворе куры, пёс на гостя непрошенного брешет… Всё как у всех.
Подбоченился Слава, чтобы серьёзней казаться, и говорит важно:
— Я тебе поправлю ворота.
— Ох, и везёт же мне на дураков. Все вы так говорите, да потом только пятки сверкают, — ехидно, — Ты пятки салом смазал?
— Зачем? – испуганно спросил Слава.
— Да чтоб бежать быстрее, — засмеялась бабка Аглая. – Ладно, заходи, — добавила, утирая слезу, — покумекаем, чем тебе помочь.
Зашли в дом, по углам мыши летучие висят, под печкой миска с картошкой, а в ней тараканы кормятся.
— Зачем же Вы тараканов привечаете? – не удержался Слава.
— Каждая тварь жрать хочет, вот и пусть едят, зато по дому ползать не будут. Ну, что ты там себе в башку втельмяшил? Вторую тень захотел? – и добавила себе под нос, — Мир вам всем понадобился, а дома разобраться не можете.
Испугался Слава:
— А Вы откуда знаете про вторую тень?
— Ты к тому пришёл, дурень? Мне всё положено знать.
— Так что ж, не поможете?
— И хотела бы отказать, да не могу. Обязана я всем помогать в желаниях ваших дурацких.
— Это почему же?
— Связана я обетом, потому и силу имею. Ладно, хватит базарить, не твоего ума это дело. Понял?
— Понял.
— Вот то-то. Не пожалеешь?
— Не-а…
— Ладно, тогда слушай. Чтобы получить вторую тень надо украсть у кого-нибудь душу.
— Эк, так это ведь грех, — но, подумав, добавил, — И как это сделать?
— Я научу. Я понимаю, что грех это, да и у кого красть? Свои все вокруг. Так вот, за лесом есть деревня Сукино. Знаешь такую?
— Кто ж не знает. Сукинские народец поганый, это все знают.
— И чем же они поганые?
Слава смутился, но ответил:
— Так… сукинские ж…
— Сильный довод! Ну, так пойдёшь туда. Снегоступы научился делать?
— Куда ж денешься? Наставник любого научит, а не захочешь, заставит.
— Ты на него не серчай, он пользу делает, вас олухов учит. Так вот, ставай на снегоступы, и чеши в Сукино.
— А там что?
— Правильно мыслишь. Вот тебе мешок и веник. Ты веником поосторожней, зазря не маши. Это тебе не голяк у твоего сортира. Это веник особенный. Я его на гнилом болоте из рогоза нарезала. Так вот, проберёшься в любой дом, когда все спят. Выберешь человека сам. Подойдёшь к нему и этим веником от него в мешок всё смети. Тщательно мети вокруг да около. Да смотри не попадись, иначе бить будут долго, может быть до смерти. Всё разумел?
— Всё.
— Ну, тогда ступай. На дворе вечер, пока дойдёшь, аккурат ночь будет. Сделаешь дело, ко мне возвращайся.
Выбежал из избы Слава, снегоступы к валенкам привязал, и как можно быстрее по лесу пошёл. А в лесу темень хоть глаз коли. Летом хоть луна путь освещает, а зимой за тучами луны не видно. Хорошо хоть снег белизной подсвечивает путь среди деревьев. А страшно-то как! Сосны скрипят – это они от мороза так плачут. Ветка хрустнет, а кажется что парагойда подкрадывается. Да и мороз кусается, нос совсем заледенел.
Добрался до Сукино, в избах свет уже не горит. Недолго думая решил зайти в первую же избу. С этим в наших краях проблемы нет, у нас дома не закрываются. Не принято у нас закрывать. Люди все честные. Это городские воровать приучены, а у нас не так.
Зашёл, хорошо хоть двери не скрипучие, да собаки во дворе не оказалось. С трудом разглядел, что на лавке кто-то спит. А тут небо очистилось (к морозу, наверное) и луна из-за тучи вышла. Смотрит Слава, а на лавке девушка лежит – красивая, глаз не оторвать. Так бы смотрел, не насмотрелся бы. Только тень вторую хочется.
Развернул Слава мешок, веником обмахнул вокруг девушки, да всё в мешок-то и замёл. Надулся мешок как шар воздушный. Завязал тесёмочкой и побежал прочь. Снова лесом, только теперь всё казалось, что сукинские собаки по пятам гонятся. Только не было ни какой погони.
Прибежал к бабке Аглае, а та уже поджидает его.
— Видать совсем у тебя совести нет, — под нос бормочет.
Но службу свою исправно свершает. Взяла мешок, пошла в красный угол, а там тоже летучие мыши висят. По одной из мышей раскрыла мешок, мышь оторвала и в мешок её. Трепыхнулось что-то в мешке, а Аглая быстро подошла к Славе и этот мешок ему на голову натянула.
Сорвал с себя мешок Слава, а Аглая ему:
— Вот теперь ступай домой.
Ничего не понял Слава, только из-за мешка разозлился. Прибежал домой, насилу отдышался, да спать лёг.
Утро скоро настало. Вышел Слава на улицу, идёт в избу наставническую. Сначала никто ничего не заметил, но бабка Нюшка совсем сгорбленная ходит, кроме земли давно ничего не видит, вдруг говорит:
— Ой, люди добрые, глядите, у Славки две тени.
И правда, увидел народ, что за Славой по земле скользят две тени, одинаковые, как близнецы.
Идёт Слава гордый, а народ смеётся. Почему, не понимает Слава.
Через пару дней в Сукино праздник был. Сосватали из крайней избы девушку первую красавицу в округе. Свадьбу сыграли. А вы что думали, что если веником помахать так от этого умирают?
Слава и по сей день с двумя тенями ходит. Власти никакой, да и кто за две тени власть даёт? Для этого надо не маленьким подлецом быть, а большим. А вот смеяться над ним не перестали, так и называют дурачком с двумя тенями.

ЧУДО

В поисках свидетельств о жизни бабки Аглаи я объездил все пригороды Джигородска, беседовал с жителями, которым повезло общаться со знахаркой. Довелось мне говорить и с её соседями по деревне Торчилово. Разные люди встречались мне, по-разному отзывались они о бабке. Сложный характер был у неё. Были те, кто ругал бабку, называл шарлотанкой. Находились те, кто называл себя её учениками, но таковыми не являлись – у Аглаи вообще не было учеников. Но большинство из тех, кто действительно с ней общались, были благодарны бабке, им она помогла.
В Торчилово я зашёл к соседке Аглаи. Она рассказала, что бывали дни, когда к бабкиному дому стояла очередь просящих, но были дни, когда никто не тревожил аглаиного жилища. Когда я расставался с аглаиной соседкой, она вдруг попросила номер моего телефона.
— Зачем Вам? – поинтересовался я.
— Хочу помочь тебе. У меня есть знакомая, ей есть что рассказать о чуде, свершённом бабкой.
Ждать долго не пришлось. Звонок поступил на мой телефон через два дня. Женщина на том конце телефонного эфира представилась Анной Сергеевной. Мы договорились встретиться вечером того же дня в центральном сквере Джигородска, прилегающего к площади Ленина.
Я ожидал увидеть древнюю старушку, но на свидание пришла молодо выглядящая женщина лет пятидесяти.
Мы поздоровались и она спросила:
— Вы знаете, что это за место и чем оно примечательно?
Я знал:
— Это первый в мире цветной фонтан. Изобретатель этого чуда Александр Константинович Логинов, который жил в этом городе.
— Приятно, что Вы интересуетесь историей нашего города. Тем легче нам будет общаться. Я расскажу Вам, как мне помогла Аглая.

Это было почти тридцать лет назад. Я только что вышла замуж, но, Вы же понимаете, начинать совместную жизнь непросто. Были сложности притирки характеров. Очень не гладко было. Вот я и решилась поехать к бабке Аглае, её мне посоветовала моя подруга. Но не в этом дело, слава об Аглае уже шла по свету. Доехала я до Торчилово на пригородном автобусе, прошла грунтовой дорогой к дому. Мне повезло, просителей не было. Зашла я в дом, а Аглая сидит на табуретке и словно ждёт меня.
— Заходи, красавица, рассказывай.
— Проблемы у меня, — ответила я, — с мужем отношения не ладятся.
— Что ж, бывает. А вот ты скажи мне, у вас дети есть?
— Какие дети? – возмутилась я, — мы притереться не может никак.
— А что надо чтобы притереться? Ты думаешь, что посещение ресторанов сплачивает семью? Поверь мне, старой, дети лучшее средство для укрепления семьи.
— А если мы всё равно не уживёмся? Что тогда?
— Зато у тебя будут дети.
— Безотцовщина?
— Глупенькая, что может быть лучше, чем дети? Дети – это самое главное в жизни. А есть семья или нет, это уже дело десятое.
— Всё равно страшно, — усомнилась я.
— Хорошо, — ответила бабка Аглая, — я расскажу тебе историю про своего родственника. Так сложилась его судьба, что он был инвалидом с детства, горбатый он был. Жизнь у инвалидов, сама понимаешь, не сладкая, но он духом не падал. Как-то получил он путёвку в санаторий для инвалидов с такими же проблемами, и там познакомился с женщиной, тоже инвалидом, с такой же болезнью. Сошлись они и вскоре поженились. Да ладно бы только поженились, она ведь забеременела. Что началось! Врачи увещевали: ни в коем случае, Вы погибните. Знакомые говорили: ты с ума сошла. А за глаза, как только не называли. А она твердила: хоть лопну, но рожу, у меня другого шанса не будет. Весь срок пролежала на сохранении. И ведь родила, здорового, крепкого мальчика. Сейчас он богатырь. А ты говоришь, что у тебя проблемы.

Анна Сергеевна закончила рассказ. Я помолчал пару минут и спросил:
— Философская история и поучительная. Но где же чудо, какими славилась бабка Аглая?
Женщина открыла свою сумочку.
— А вот оно, — с этими словами достала фотографию. На снимке рядом с Анной Сергеевной сидели два парня и девушка. – Вот чудо, к которому меня подтолкнула Аглая. А Вам я вот что скажу: Вы умный человек, в России это большой недостаток, будьте осторожны, слишком многие захотят Вам подгадить.

СУП НА КУРИНОМ БУЛЬОНЕ

В наших местах, если снег пойдёт так все дороги засыпать может. Иной раз так заметёт, что по пояс проваливаешься. Это у вас в городе все дороги расчищены, а у нас зимой там, где протопчешь, там и дорога. В ботиночках не походишь, только валенки спасают. А потом, когда оттепель побалует природу, всё водой зальёт. Так на этот случай калоши иметь надо. Хоть и неказисто, зато удобно и тепло.
В эту зиму оттепелей не случилось, а снега было предостаточно. Летом в деревнях поздно ложатся, а зимой рано. Да вот беда: автобус из города приходит затемно. Конечно, не каждый день приезжают гости в Торчилово, но, с тех пор как пошла по земле слава про бабку Аглаю, зачастили визитёры. Приезжайте, посмотрите, самая натоптанная тропинка идёт к её избе.
Вот и сейчас в лунном свете видна чья-то фигура, скользящая на снежном фоне в сторону покосившегося домишки прячущегося под ветвями вековой сосны.
— Э-эй, — раздался голос из-за ворот, — только стучать не надо, всю округу разбудишь. Заходи, рыжая, коль пришла.
Ворота со скрипом приоткрылись, и изумлённая девушка протиснулась в образовавшуюся щель, и оказалась во дворе. Старый пёс басовито гавкнул, на что бабка Аглая буркнула:
— Совсем обленел, тявкнуть не можешь, — и, обращаясь к девушке, — Ну, что стала, заходи, коль приехала.
Через сени в дом еле прошли: пол прогнил, проваливается.
Зашли, а гостья трясётся, замёрзла.
— Ну, что ты, дурёха? Что ж ты зимой в сапожках на каблуках ходишь? Ты, Настёна, меня послушай, я старая, всё знаю: не гоже по морозу в такой обутке ходить – по-женски болеть будешь.
— Откуда Вы имя моё знаете? – удивлённо спросила девушка.
— Э-хей, не внимательная ты, отсюда и все твои беды. Я же тебе только что сказала, что я всё знаю.
— Даже то зачем я пришла к Вам?
— А чего тут не знать? Парни на тебя не смотрят, вот и пришла ко мне.
Настя насупилась и зашмыгала носом.
— Ну-ну, — остановила её бабка Аглая, — нечего сопли на кулак мотать, тут и так сыро. А ты не пробовала ресницы подкрасить?
— Вы думаете, это поможет? Всё равно все видят, что я рыжая. Там ведь не подкрасишь.
— Не знаешь ты мужицкой натуры. Когда до того дело дойдёт, мужику уже всё равно какого цвета там. Главное позыв создать, а остальное ерунда.
— Не поможет тушь, — обречённо вздохнула Настя.
— Так ты ж и не пробовала. Вот и ко мне не накрашенная приехала, а ведь в автобусе и парни были. Ты не слушай свою мамашу, что только гулящие красятся. Я, хоть и деревенская, да старая, а скажу как есть: ты брови насурьми, глаза тенями подведи, все мужики твоими будут. Веришь?
— Не очень. Вы бы мне заговор какой… подсобите.
— Эх, и что с тобой делать. Кто ж тебя веры в себя лишил? Ну, да ладно, помогу я тебе. На другой стороне нашей деревни дом видела? Ты мимо его с автобуса шла.
— Видела, — кивнула Настя.
— Вот в этом доме у хозяев куры есть. Ни у кого в деревне не осталось, а у них есть. Ступай к ним. Что хочешь делай, хошь воруй, хошь купи, но принеси от них курицу, и только от них. Из магазина не надо, там одни химикаты, как на нашем поле после обработки удобрениями. И не петуха – петухи для мужского пола пригодны. Поняла?
— Поняла.
— А коль поняла, чего стоишь? Иди.
Делать нечего, побрела Настя. Хорошо хоть деревня Торчилово не очень большая. Это в старину, что ни деревня, так не меньше ста дворов. А по нынешним временам и двадцать торчиловских, почитай, чуть ли не город уже. Опустели деревни.
Подошла Настя к дому на другом конце деревни, и думает: как быть? Не воровать же, в самом деле? Не умеет этого Настя (как видно не все городские вороватые), да и собака во дворе брешет. Решила действовать честно, подошла к окну, в замёрзшее стекло постучала.
За воротами голос мужской:
— Кого в такую лихоманку черти принесли? – но ворота открыл.
— Извините, я по делу.
Посмотрел мужик, заморыш продрогший перед ним.
— Ошиблась ты. Бабка Аглая на другом конце живёт, что б ей пусто было, — и хотел уже ворота захлопнуть.
— Я знаю, — успела выпалить Настя. — Это она меня сюда прислала.
— Это ещё зачем? Староват я для тебя, — и мужик ехидно засмеялся.
— Что за глупости. Бабушка Аглая прислала меня к Вам курицу купить.
— Курицу? – удивился мужик. – Снова чудит бабка. Как ты её ласково: «бабушка»… Ведьма не крещёная она.
— Не правда, — заступилась за Аглая Настя, — я сама у неё иконы видела.
— Это в том углу, где у неё мыши летучие висят? Мало ли что ты у неё видела. Всё равно ведьма. Курицу, говоришь? – мужик пожевал губы думая. – А пятьсот рублей лашь?
— Дам, — вынуждена была согласиться Настя.
— С этого бы и начинала. А может быть, самогоночки со мной выпьешь? Глядишь, чего и сладим.
— О самогонке бабушка ничего не говорила. Вот Вам пятьсот рублей.
Завернул мужик в рогожку курицу, чтобы не замёрзла, и сказал:
— Бабке передай, чтоб рогожку завтра возвернула.
Схватила Настя курицу, к груди прижала и бегом обратно к бабке Аглае. А та уже ждёт, да посмеивается.
— Что, облапошил тебя старый хрен?
— Почему «облапошил»? Продал.
— За пятьсот рублей? Конечно, облапошил. Ей красная цена двести рублей в базарный день. И он меня после этого ведьмой называет. Сам ведьмак-мудак. Спекулянт проклятый. Всегда жадным был, с молодости. Бывало с парнями пьёт водку у его дома, он капусточки квашенной на закуску вынесет, а потом по десять копеек с носа соберёт: мол, вилкой ковырял капусту, значит плати. Да, и черти с ним, главное, что ты курицу принесла.
— Что дальше? – нетерпеливо спросила Настя.
— Сейчас ты из неё суп сваришь.
— Как же я из неё суп сварю? Она же живая.
— А ты что белоручка? – стала злиться бабка Аглая. – В сенях топор стоит. Оприходуй курицу, ощипли, и неси её сюда, — и вдогонку. – Перекрестить не забудь.
Испугалась Настя, перечить боится – вдруг бабка откажется помочь. Отрубила голову курице, вот страху натерпелась. Это деревенским запросто курицу к пракурям отправить, а городские, они хоть и жертвы урбанизации, многие курицу только в холодильнике видели.
Хорошо хоть готовить Насти мать научила. Наваристый суп получился. Сели за стол бабка Аглая с Настей, бабка суп налила обеим, а в Настину тарелку лытку куриную положила и говорит:
— Ты с лытки когда мясо съешь, косточку не выкидывай.
Доели суп. Бабка косточку взяла, что-то пошептала, и Насте отдаёт с такими словами:
— Когда захочешь кому-нибудь понравиться, ты эту косточку в левой руке зажми, всё и сбудется. Запомнишь?
— Запомню.
— Вижу, что запомнишь. А теперь домой возвращайся.
— Чуть не забыла, — опомнилась Настя, — мужик просил рогожку вернуть.
— Ты об этом не думай, это наши заботы. Мы тут все свои, разберёмся. Ты, главное, косточку береги, да не забудь глаза накрасить.
Побежала радостная Настя.
На следующий день пошла в институт. Всё чин чинарём, и косточка в левой руке, и макияж отпадный… Идёт и удивляется: все парни на неё засматриваются.
С тех пор наладилась у Насти личная жизнь, только косточку из рук она не выпускает до сих пор, всё время в кулаке сжимает, да так, что пальцы белеют.
А тем же утром, когда Настя пошла в институт с косточкой в руке первый раз, над деревней Торчилова тоже взошло солнце, и со всей дворов по округе разнеслось пение петухов, которые охаживали своих кур. А вы что думали, что в деревнях кур перестали держать?

В ПОГОНЕ ЗА РАДУГОЙ

Такого в Торчилово ещё не было, чтобы по всей деревне на «Форде», да к самому дому, сами знаете к какому. Нет, вы не считайте, что мы дикие, машин не видали. К Маланье каждый месяц из города на «Жигулях» сын приезжает. Председатель сельсовета так вообще на «Волге» по деревням разъезжает. Ему положено, он начальник. Да и по трассе, вон она совсем рядом, всякие машины проезжают, всего насмотрелись. Но чтобы через всё Торчилова, по нашим ухабам! Дом-то бабки Аглаи в самом конце стоит, считай в лесу.
Много народа к ней ездит, но на таких машинах ещё не бывало. В основном на автобусе приезжают, да от остановки пешком к дому идут. Жаждущие помощи в основном народ бедный, даже простую машину позволить себе не могут. Так что вся деревня высыпала на улицу, когда по ней проехал «Форд». Нет, не проехал, просвистел, я бы даже сказал, пролетел, вот только что от земли он не отрывался.
Тормознула машина у старой покошенной избы, всю грязь по сторонам расплюхала. Правая дверца открылась, вылез молодой пижон: ботиночки лакированные, стрелки на брюках что лезвие бритвы, а от самого за километр парфюмом несёт. Не наш запах. Оглянулся гость невиданный, и своего шофёра спрашивает:
— Ты уверен, что это здесь?
— Не сомневайтесь, босс, здесь это, навигатор не врёт.
— Слишком убого как-то.
— Всё как мне рассказывали.
Помялся пару мгновений, да и пошёл к воротам просевшим. А за воротами пёс заливается. Голос шикнул на пса, и ворота открылись. Да только тише не стало.
— Ишь, разошёлся. Чуешь зло, — сказала открывшая ворота бабка, — ну, заходи, коль приехал.
— Так ты будешь Аглая? – чопорно спросил пижон.
— Может и я, — получил ответ, — только для кого Аглая, а для кого бабка. Да и на «ты» мы ещё не перешли.
— Можно и на «Вы», если Вам так хочется.
— Не можно, а нужно. Только что тебе объяснять? Ты же всех за мусор держишь. Тебе что человек, что собака – всё одно.
— А почему тогда Вы меня на «ты» называете?
— Старше я тебя, вот и называю. Да и это ты ко мне пришёл за помощью, а не я к тебе.
— Может быть, и Вы ко мне придёте просить.
— Какой самонадеянный. Не приду, и ты это прекрасно знаешь. Заходи, чего на улице лясы точить.
Зашли в избу, гость нос поморщил, но промолчал.
— Не нравится? А ты посмотри, как народ живёт.
— Если Вы ко мне так плохо относитесь, — обиделся пижон, — то зачем в дом пригласили?
— Не могу я отказать просящему. Нельзя мне.
— Даже так? А откуда Вы знаете что я «просящий»?
— Я всё знаю, и даже зачем ты пришёл. Вот только спросить хочу: тебе что, мало?
— Если Вы всё знаете, то зачем спрашиваете? Денег много не бывает. Дело я затеял, а средств не хватает.
— А ты в казино по две тысячи долларов за вечер не проигрывай, вот и сэкономишь деньги.
— Так не выиграть ни как.
— Вот и не садись играть.
— Это всё, чем ты можешь мне помочь?
— Эх, дуралей. Если бы я только это могла, ты бы ко мне не приехал бы. И что ты хочешь конкретно?
— Так чтобы деньги никогда не кончались!
— Сразу не получится. Придётся тебе у меня остаться.
— Надолго?
— Посмотрим. Так что можешь сказать своему шоферу, чтобы домой ехал.
— Хорошо, сейчас позвоню ему, — и пижон полез в карман за телефоном.
— Не звони. Здесь десять шагов до машины. Выйди и скажи, — и вдогонку, — И мобильник ему отдай, здесь он тебе не пригодится.
Машина отъехала, а гость вернулся в дом.
— Для начала переоденься, — приказала бабка Аглая.
— Это обязательно?
— Если хочешь чтобы я тебе помогла, то обязательно.
После этого бабка открыла амбарный замок на кованом сундуке, перебрала тряпки, выбрала несколько, и отдала гостю.
— Одевай это.
Через несколько минут пижон был облачён в холщёвые штаны, и такой же холщёвый кафтан, более похожий на хламиду.
— В этом я похож на пугало, — пожаловался он.
— Это как посмотреть. Представь себя в наглаженных брюках в лесу.
— В лесу? А мне в лес придётся идти?
— И не раз. А ты думал, тебе на блюдечке всё достанется?
— А что Вы обещаете для меня сделать? Я хотел бы знать.
— Твоё право. Не вслепую же тебе мне доверять. Пойдёшь за радугой, я тебя научу как и куда. А когда дойдёшь, на другом конце найдёшь горшочек с золотом. Золото то не простое, в монеты отчеканенное. И монеты эти неразменные. Сколько б не потратил, они к тебе тут же вернутся. Устраивает тебя это?
Загорелись глаза у гостя:
— Устраивает.
— Ну, а если устраивает, то надо решить, в чём ты на ногах ходить будешь. Не в лакированных же ботиночках? Вот тебе нож, сходи, надери лыка.
Пришлось подчиниться. Пошёл гость к ближайшему ивняку, кое-как ободрал лыко, вернулся с ним к бабке Аглае, а она посмеивается:
— Ничего, ничего, на первый раз сойдёт. Не буду заставлять тебя ждать, когда лыко высохнет, его ещё вымачивать надо. Сложи в сенях, а я для тебя приготовила уже обработанное.
Сделал гость, как бабка приказала. Не по душе ему всё это, да решил терпеть, уж больно соблазнительно горшочек заветный найти. А бабка не унимается, лапти заставила плести. Тут сразу не получилось, распадаются переплетённые полосы лыка, да и всё. Два дня учила пока, не получилось более-менее сносно.
— Ну, а теперь, сказала бабка, поутру пойдёшь в путь. Запоминай внимательно, что я тебе скажу. Идти будешь пешком туда, где дождь купает в струях зелёную листву. Как увидишь радугу, спеши к ней. Сразу не догонишь. Но не отчаивайся, когда-нибудь поймаешь её. Настойчивым всё даётся. А там сам поймёшь что делать. Только помни: идти надо своими ногами.
Выслушал гость бабку и подумал: попробую, не получится, всегда вернуться успею.
Утром на заре ушёл гость в дорогу. Через неделю приезжал шофёр узнать, что с его начальником. Ему бабка объяснила, чтобы скоро не ждали, мол, ушёл паломничать.
С тех пор никто начальника не видел, только слухи пошли по Земле, что ходит по дорогам странник в поисках радуги. И эту историю рассказывают, из уст в уста передают. Многие верят в неё, а вот я нет. А Вы?

ЖЕЛЕЗНЫЙ БАРАБАН СУДЬБЫ

Часто, очень часто приезжали в Торчилово просить помощи в любви. Но были случаи, когда просили о другом, хотя кто знает что в этом мире о любви, а что нет.
И всем приезжающим к бабке Аглае надо было пройти через скрипучие сени. Скрипели, конечно же, не сени, а пол в сенях, но скрип слышен, и по скрипу можно понять, что за человек идёт. Когда заходит аглаины односельчане (из тех, кто не боится бабки), то их поступь по-крестьянски жёсткая, и скрип половиц громкий, почти рычащий. Те односельчане, которые Аглаю побаивались, в дом не заходили, стороной обходили, потому о них и говорить нечего. А вот под просителями половицы скрипят по-другому, осторожно, иной раз жалобно.
Бывало, заходит в сени упитанный мужчина, с виду босс, да и ведёт себя как хозяин жизни, а половицы предательски поют: «Боюсь, боюсь». Или приедет журналистишка разоблачительную статью писать, а в сенях досточки под ногами шепчут: «Помогите, помогите». Не обманешь бабку, а если кто думает, что обманул, то не сомневайтесь, всё знали бабка, да говорить не стала, иной раз лучше промолчать, чтобы не сделать хуже.
Он вошёл уверенным шагом, но половицы стонали затяжной многолетней болью.
— Садись, коль пришёл, — Аглая указала на табуретку возле стола, застеленного старой затёртой клеёнкой, — рассказывай, что болит?
— Откуда Вы знаете, болит или не болит? – удивился гость.
— Милок, ко мне просто так не ходят. Я ж вижу, душа у тебя изболелась, маешься ты. Так что рассказывай подробнее.
— Это было давно, сорок лет назад. Я тогда во второй класс ходил. Был у меня друг Серёжка. Вот мы с ним и пошли осенним днём на детскую площадку. Её даже площадкой можно было с трудом назвать: так, баскетбольное кольцо без сетки, да вращающийся железный барабан с жёлтыми и красными треугольниками по обечайки, и из этой обечайки торчали четыре трубы, на которых любила кататься малышня. Раскрутят барабан, повиснут на трубе и кружатся. А самые храбрые залезали в центр на железную мембрану. Незатейливое развлечение, но в ту пору и этому радовались. Не было других. Вот туда мы и пошли.
На площадке никого не было, дома от площадки далеко, ни кто не мешает. Катались мы, катались, как вдруг вдалеке появился мальчишка постарше нас с маленькой сестрёнкой, совсем маленькой. Мой друг Серёжка, когда увидел этого мальчишку, сказал мне: «Видишь, идёт? Он ко всем придирается, в драку лезет. Всех от барабана прогоняет». «И что делать?» — спросил я. «Будем драться. Нас двое, — ответил Серёжка, — не уступим. Пусть только попробует полезть к нам».
Насторожился я, неприятно, что драчун идёт к нам. Покататься хочется. А мальчишка к нам подошёл, и говорит: «Дайте я сестру покатаю».
И ведь не сказал ничего плохого, да только страха во мне уже было много, и я с дурру схватил палку и наотмашь несколько раз ударил мальчика, да так, что он упал. Страха ещё больше! Побежали мы с Серёжкой с площадки. Издали оглянулись, вроде поднялся мальчишка, стоит возле сестры, за бока держится. Серёжка говорит: «Зачем ты его ударил?» «Так ты ж сказал, что он в драку всё время лезет» — ответил я.
Мы убежали. Больше я мальчишку не видел. Вот только мучает меня всё время: зачем я его побил палкой, ведь он только сестру покатать хотел. Ведь, по сути, хороший мальчик был. Что с ним стало? Как они домой добрались? Как его сестра? Она ведь совсем маленькая была, перепугалась, наверное.
Проситель закончил свой рассказ.
— И чего ты хочешь? – спросила бабка.
— Узнать хочу, всё ли обошлось. Что с ними стало?
— Эх, голова бедовая. Сорок лет прошло, как теперь узнаешь? Вы ж дети были, а теперь – взрослые дядьки. Где теперь твой Серёжка?
— Нет его, — пригорюнился посетитель, — давно нет его. Он ни разу и не вспоминал о том случае.
— Да, тяжело тебе жить. Хороший ты человек, раз думаешь об этом. Не мучай себя. Что по детству не бывает, да и не по детству, тоже. Тебя ведь Серёжка сбил с толку.
— Да, но я ведь ударил, и я бросил их на площадке.
— Вот и держи в голове, чтобы больше подобных глупостей не совершать.
— И всё? – удивился проситель.
— Нет, не всё, — оборвала его бабка, — ты же женат?
— Да, женат.
— И у твоей жены есть брат?
— Есть. Он немного старше меня, но мы в хороших отношениях.
— Вот и отлично. Поезжай домой, пригласи шурина вечером домой к себе, и распейте с ним бутылочку водки. Тебе ведь надо стресс снять.
— Так и сделаю, — согласился проситель.
— Ну, ступай. Будешь в Торчилово, заходи.
Проситель шёл по Торчилово, а бабка Аглая смотрела в окно ему вслед и думала: «Есть ещё хорошие люди, вот только не обязательно ему знать с кем он будет сегодня водку пить».

СОКРОВИЩЕ

Весна особое время года. Тают снега, а под ними первая трава оживляет зеленью наскучивший за зиму унылый пейзаж. Всякая животинка, будь то проснувшаяся от спячки или перезимовавшая в постоянном поиске еды, ищет себе пару, чтобы продлить род свой.
Не отстают от них и люди. Вот только людям одной любви всегда мало. Хотя что может быть важнее…
Весна рассупонила просёлочные дороги. Всего лишь свернёшь с большой заасфальтированной трассы в сторону, например, в Торчилово, и уже вязнут колёса в размокшей глине. Зато как легко дышится в стороне от большака, особенно по весне. Воздух словно звенит хрустальной чистотой. Каждый вдох наполняет тело природной силой. Наполнишь грудь, и лететь хочется. И понимаешь, что тело, как оковами, притянуло к земле, но душа парит в заоблачной выси, и приносит оттуда любовь.
Бабка Аглая сидела у своего любимого палисадника и грелась в лучах весеннего солнца. В левую сторону вдалеке трасса шумит, в правую – лес начинается, а за огородами поле, ещё не перепаханное этой весной. По полю мужчина в защитного цвета военизированном костюме ходит, что-то ищет. Даже на большом расстоянии слышно попискивание. Продёт несколько шагов, копнёт. Что нашёл, отсюда не видно.
Долго ходил, а потом направился в Торчилово, прямиком к дому Аглаи. Обошёл огород, видит бабка сидит.
— Мне сказали, что в этом доме знахарка живёт? – спросил мужчина.
— Да куда ж она денется, живёт.
— Так значит это Вы?
— Ну, раз здесь сижу, значит, я.
— Тогда я к Вам.
— Да вижу я, — вздохнула бабка, — давно за тобой наблюдаю. Всё жду, когда ты ко мне зайдёшь. Всё маешься?
— Не то, чтобы маюсь…
— Но нужда во мне есть, я так поняла? – спросила Аглая.
— Чего скрывать, есть.
— Тогда расскажи, что тебя ко мне пригнало.
— Да вот, не везёт мне, не идёт монета в руки.
— Так ты ж не монету ищешь, ты клад найти хочешь. Сразу большой куш урвать.
— Кто ж не хочет?
— Да, например, я.
— Вы исключительный случай.
— Кто ж мешает тебе быть исключительным случаем?
— Жить за счёт чего-то надо.
— Это понятно, — согласилась бабка. — А от меня чего хочешь?
— Говорят, Вы любому помочь можете.
— Могу. Например, могу помочь в любви.
— Вы же понимаете, что не за любовью я сюда пришёл.
— А зря. Я тебе притчу расскажу. Мне её мать рассказала, а моей матери её мать, и так из поколения в поколение передаем мы её нашим детям. У меня своих детей нет, так что я тебе расскажу.

По весне все деревья в лесу выпускают листочки. Свежие и зелёные висят они и дрожат на ветру. Не знаю, откуда, но среди листьев ходит поверье, что если дотронется до листочка человек, то будет ему счастье. Так устроено всё живое, что верит в любую нелепицу.
На нижней ветке граба рядышком висело два листочка. Шумят, переговариваются.
Один листочек другому говорит:
— Как бы я хотел, чтобы до меня человек дотронулся.
— Ишь, о чём размечтался, — ответил второй листочек, — у нас в лесу человек редко бывает. Вот если бы наше дерево в саду росло, то тогда другое дело. Там человек часто ходит.
— Эх, хорошо тем листочкам. А вдруг и нам повезёт, продолжал мечтать первый листочек.
Время шло, а человек не приходил под дерево. Так лето к концу подходило.
Стал грустить первый листок:
— Видно не повезёт нам в этой жизни.
А второй листок и говорит ему:
— Старая ворона рассказывала, я слышал, что скоро осень, и мы пожелтеем.
— И что с того?
— А то, что ворона сказала, что как раз в это время под деревом вырастут грибы лисички, которых очень любят собирать люди, и что будем мы такого же цвета, как эти грибы.
— Нам то в этом какой прок?
— А такой, что мы упадём вниз на землю, пойдёт человек, примет за лисичку и дотронется до нас.
На том и порешили. Ждать пришлось не долго, осень быстро красит деревья в жёлтый, а иной раз и в красный цвет.
В тот день листочки увидели, что под деревом выросли целая семейка грибов.
— Настал наш день, — сказал второй листок, — прыгаем.
И листочки оторвались с родной ветки. Упали они в метре от лисичек. Лежат такие же, как грибы жёлтые, с золотым отливом.
На следующий день пришёл человек в сапогах и с корзинкой. Увидел грибы, нагнулся и собрал их в корзину. Потом оглянулся, смотрит, ещё что-то желтеет в стороне. Подошёл поближе, разглядел, что это лишь листья, пнул сапогом и пошёл дальше. Вот и всё счастье, потому что вскоре выпал снег, а под снегом листья гниют быстро.

— Ну, понял что-нибудь? – спросила бабка.
— А я-то к этому причём? – ответил мужчина. – Чем это мне поможет?
— Теперь вижу, что не поможет. Тогда слушай меня. За моим домом Торчилово заканчивается и начинается лес. Пойдёшь через него в сторону Сукино, но до него ты не дойдёшь. На полпути будет полянка. Не бойся, не ошибёшься, на пути в Сукино полянка одна. Так вот, на этой полянке стоит одинокая рябина. Копай под ней с северной стороны, не ошибёшься. Запомнил?
— Запомнил. Ночью идти?
— Зачем ночью-то? Что за предрассудки. Днём иди, хоть сейчас. А то придумают тоже: ночью! Что ты ночью увидишь? Ступай, ступай. Утомил ты меня. Да и у тебя работы много.
Мужик повернулся и поспешил в сторону деревни Сукино.
— Только глубже копай, метра на два, крикнула вслед ему бабка Аглая.

В лесу в это время в низинах ещё снег найти можно, а на поляне солнцем прогретой тепло. Обошёл мужик рябинку кругом, определил, где северная сторона, поплевал на руки и стал копать.
Копал долго, больше часа. Яму выкопал глубокую, в рост человеческий. Вот тогда и звякнула лопата обо что-то металлическое. Как же меняется человек, когда у него появляется жизненный стимул. Куда делась усталость? С утроенным рвением мужчина стал обкапывать появившийся из земли металлический предмет, точнее небольшой металлический бок, с ладошку величиной, появившийся в глиняном пласте.
Лопата сноровисто небольшими лаптухами срезала землю, всё более оголяя предмет. Сердце бешено заколотилось, предвкушая удачу. Минут через пять стало ясно, что предмет не маленький, и мужчина стал прикидывать, как он будет уносить найденное сокровище. Какой – никакой опыт подсказывал, что сейчас предмет начнёт закругляться, но, на удивление, появившаяся из земли стенка уходила в грунт прямо, заманчиво обещая баснословный куш.
Пласт за пластом земля срезалась лопатой и выбрасывалась наружу. Когда оголившаяся часть стенки превысила метр в длину, мужчина стал немного нервничать. Постукивание по металлу говорило, что внутри что-то есть, но слишком уж большой предмет попался мужчине под лопату. В ширину он оказался сантиметров шестьдесят, но только минут через сорок лопата оголила два метра металла в длину, и уже тогда лопата ушла в землю.
Обкопав предмет со всех сторон, мужчина остановился, чтобы передохнуть. И только тут, разогнувшись, кладоискатель посмотрел на вырисовавшийся в грунте предмет с высоты собственного роста. Посмотрел и опешил. Мужчина стоял на цинковом гробе. Пару минут мужчина думал, что делать дальше. Вариантов было много: от обнадёживающе-счастливых до кошмарно-мрачных. Холодок пробежал под рёбрами, заставляя бросить всё и бежать. И в то же время любопытство толкало взяться за лопату, а вдруг в гробу спрятаны сокровища. Жадность – сильнейшее чувство, сильнейший стимул к отчаянным действиям, мотивирующее жизненный тонус и ослепляющее чувство самосохранения. Будь что будет.
Кладоискатель продолжил работу. Обкопав гроб со всех сторон, мужчина попробовал приподнять его и понял, что ему одному это сделать не удастся. Гроб был неподъёмен, тем более, что после многочасового копания сил заметно поубавилось. Тогда мужчина подтянул к себе рюкзак, лежавший на краю ямы, и вытащил из него туристический топорик. Изловчившись, кладоискатель ударил лезвием по гробу в районе запаянного шва. Цинк металл не самый твёрдый, да и толщина металла гроба не толстая. Удар прорубил узкую дырку. Второй удар удлинил разрез. Мужчина вошёл в раж и стал наносить удар за ударом. Раж так захлестнул человека, что он уже не соображал что делает. Время перестало существовать. Поток пота застилал глаза.
Только когда был нанесён последний удар, мужчина остановился. Дрожащими руками он поднял отрубленную металлическую пластину и откинул её в сторону. В гробу лежал старик в рясе. Тело лишённое доступа воздуха хорошо сохранилось, но на глазах стало темнеть.
Отпрянувший было человек, нагнулся над телом, в надежде найти что-нибудь из предметов. Ведь должен быть хотя бы крест. Но на теле ничего не было.
Посмотрев, как тело начинает разлагаться, кладоискатель положил цинковую пластину на гроб, вылез из могилы, и стал засыпать яму.
Под вечер мужчина вернулся в Торчилово. У палисадника сидела бабка Аглая. Мужчина остановился и молча посмотрел на неё.
— Ну, что, откопал? – спросила бабка.
— И что это значит? – буркнул мужчина.
— Так и не понял? Вся наша жизнь ведёт к этому. Бегаем, суетимся… а в последний момент понимаем что недоставало в жизни ни денег, ни славы, а всего лишь человеческого прикосновения.

СВОБОДА

А весна в этом году была поздняя. Долго лежал снег между перекошенными избами притулившегося торцом к оживлённой трассе Торчилово. Но снег сошёл и резко потеплело. А как потеплело, так к бабке Аглае поток просителей увеличился. Разный народ приходит, да и просьбы разные. Никому не отказывает бабка, но помощь разная бывает. Иной раз и не поймешь, помогает или подсмеивается. Но в итоге рано или поздно все убеждаются, чтобы ни делала бабка Аглая, всё в пользу идёт.
Уже косогоры позеленели да деревья листвой обнарядились – как-никак, а к концу мая дело было. Приехала к Бабке на «Мазде» фифа. Хоть и тепло уже было, а всё равно в мехах. Как только не упарилась? Все пальцы в злат-кольцах, да сплошь каменьями сверкают. В ушах по брюлику, мочки до плеч тянут, такие большие. Сама за рулём сидит. По дороге едет, кренделя выписывает – форсит перед другими шофёрами. Машина хоть и не самая дорогая, но всё ж иномарка.
Бабка Аглая таких за версту чует. Не успела машина тормознуть, как бабка из ворот сама вышла и говорит:
— Ты, Лизавет Никитишна, машинку-то свою отгони на трассу, да там и припаркуй.
— Это зачем ещё, — возмутилась просительница, — Тут сохраннее будет. Мало ли кто позарится.
— Ничего с ней не станет, — отвечает бабка, — Если за машину боишься, то на заправке есть платная стоянка. А здесь газовать нечего, экологию отравлять.
— От заправки далековато до Вас.
— Ничего, пройдёшься. Всё равно спешить тебе некуда, да и дело твоё спешки не требует.
— Я же ещё не сказала, возразила Лиза, — зачем приехала.
— А мне и не надо говорить, я и сама знаю. Так что гони свою машину отсюда.
Делать нечего, пришлось подчиниться. Минут через двадцать вернулась Лиза, уже пешком. Калитка приоткрыта – значит, ждут её здесь. Зашла. Пёс рычит, запах-то нездешний, парфюм заграничный.
Прошла в избу, а бабка Аглая и говорит ей:
— Я баньку истопила, сходи-ка, попарься, помойся.
— Это ещё зачем? Я каждый день, если не ванну, так душ принимаю. Я по делу приехала.
— Твоё дело не скорое, а твои ванны мне ни к чему. От тебя как от парфюмерной фабрики воняет. Не наш это запах. Ты веничком дубовым похлещись как следует, вот то-то благоухание будет, да и кожа задышит. И косметику смой, до завтрашнего дня она тебе не потребуется. Пошли, я тебя проведу, а то моего пса напугаешь.
В другом конце двора к амбару банька пристроена небольшая, но ладная – по-белому, всё как у людей, по-современному.
— Пользоваться умеешь? — спросила бабка.
— Разберусь.
— Ну, тогда заходи и запирайся. Полотенце на стене висит. Не бойся, чистое.
Разделась в предбаннике Лиза, эх, красота. Стройна, холёна. По нынешним понятиям ещё молодая, чуть больше тридцати. В бане пологи струганные, в углу камни раскалённые, на камнях бак с горячей водой, а рядом с холодной. Шайки деревянные, воду набирать ковшом надо. Долго парилась Лиза, веничком дубовым по нежной коже, привыкшей не к хлёстким ударам, а к поцелуям. Вышла раскрасневшаяся. Только красоту ничем не испортишь. Что говорить: хороша!
Вернулась в избу, а бабка Аглая не унимается:
— Побрякушки свои сними, ни к чему это. Не боись, не пропадут. Ни кому они здесь не нужны. В сумочку спрячь, — Лиза поспешно кольца поснимала, — Ну, а теперь рассказывай, чего тебе не хватает?
— Да, вроде, как всё у меня есть.
— Это я вижу. Ещё как вижу.
Подумав, Лиза продолжила:
— Вот только мучает меня одна мысль, или, точнее сказать, ощущение одно меня всё время преследует: по сути, я не свободна.
— А какой свободы ты хотела бы, когда у тебя всё есть, куда хочешь, туда и едешь, не работаешь, всем обеспечена?
— Так-то оно так, но всё это как бы запрограммировано, и не мной. А мне хотелось, чтобы я могла сама выбирать.
— Ну-ну, — скептически протянула бабка, — тяжёлый случай. Вот что, ложись спать, я тебе на печке постелила, нам завтра рано вставать.
— Я думала, Вы мне сразу поможете.
— Если бы ты думала, то сама бы нашла выход, и не сидела бы здесь у меня. Так что иди спать. Встанем затемно.
На печке томное тепло и пахнет луговыми травами. Сон накрыл Лизу своим вязким покрывалом. Что есть сон? Дверь в другой мир, всегда непредсказуемый и всегда далёкий от реальности. В этом сне Лиза летела с огромной высоты, как это бывает в детстве, но очень редко у взрослых. И вот в тот момент, когда земля, как неизбежность, стремительно приблизилась, Лиза почувствовала толчок:
— Просыпайся, нам пора.
На улице было не холодно, но свежо. В противоположную сторону от трассы есть тропа. По ней и пошли. Через небольшой лесок, потом через луг, а там, в кустах, проход. И вот они уже на обрыве над речкой. А там, над другим берегом, горизонт раскраснелся – тонкая полоска, но яркая. Всё небо ещё чёрное, в звёздах. Справа Венера как светлячок сияет, а Луна за спиной как пятак начищенный – красная и огромная.
— Садись и смотри, — прошептала Аглая.
Ветер травы теребит, внизу речушка по камням журчит, а полоса в небе всё больше и больше, и уже в журчание вплелось пенье птиц, и звёзды поблекли и стали исчезать, а край неба с востока стал желтеть и синеть. И вот оно вальяжно вышло на небо. Оно, его Величество Солнце. И ветер стал теплеть, и птичий гомон в лесу усилился.
— Что чувствуешь? – прервала Лизину задумчивость бабка Аглая.
— Прекрасно! Давно не видела такой красоты.
— Вот и хорошо. А теперь пошли назад ко мне.
Вышли из леса, по деревне бабки с коромыслами идут.
— Романтика, — выдохнула Лиза, — так бы и осталась здесь. Вот она, свобода.
В сенях бабка Аглая неожиданно остановилась:
— Чуть не запамятовала, — спохватилась она, — Вот тебе два ведра и коромысло. Надо воды в баньку наносить. Колодец на другом конце деревни. У бабок спросишь где.
Подцепила вёдра коромыслом, идёт по деревне, словно лебёдушка плывёт.
Долго ждала её бабка Аглая, а когда не выдержала, вышла во двор, а там, на крыльце, стояли два полных водой ведра. Но Лизу в Торчилово больше не видели.

ХОЗЯИН ДЖИГОРОДСКА

О том, что к бабке Аглае в Торчилово приезжали на крутых иномарках я уже рассказывал, а вот чтобы с мигалкой да с эскортом, такое диво было только однажды.
Но было.
Вот объясните мне: зачем в каком-нибудь уездном Джигородске (который не на всякой-то карте найдёшь) главе администрации понадобились мигалки и эскорт? Всё просто. Должность маленькая, а власти хочется. И ведь имеет власть, и побольше чем у иного столичного чиновника. И всё потому, что он хоть и козявка по сути, но царь и бог города и всех окрестностей. И нет над ним никакой власти. Проверки «сверху» приезжают и уезжают, а он остаётся. Так было, так будет, тем и живём. Привыкли холуйствовать.
Взбудоражили Торчилово рёвом зуммеров с красно-синим мельканием, с разбрызгиванием грязи по сторонам из-под шипованых шин. И с форсом, прямо к перекошенным воротам, за которыми прячется просевший на один бок дом бабки Аглаи.
Из машины сопровождения выбежал телохранитель и услужливо открыл дверь. Семён Николаевич соизволил ступить на благословенную землю, осмотрелся и направился к воротам. Телохранитель поспешил забежать вперёд начальства, но Семён Николаевич нервно дёрнул рукой, останавливая его, и сам без стука вошёл во двор.
Аглаин пёс Тимоха залился безудержным лаем. Во дворе стояла бабка Аглая и из миски сыпала курам зерно.
— Ты чего это, Сёмка, без стука ко мне врываешься? – спросила бабка, не отрываясь от кормёжки кур, — Не видишь, я занята.
— Что-то не приветливо Вы меня встречаете, Аглая, — ответил Семён Николаевич.
— Не Аглая я для тебя, а Аглая Парамоновна.
— Да и я, вроде как, не Сёмка, — возразил глава администрации.
— Сёмкой ты был, Сёмкой и остался.
— Я к Вам приехал по делу.
— Не вовремя, — оборвала его бабка, — у меня приём по записи.
— Что значит по записи? – Удивился Семён Николаевич.
— Вот у тебя приём по записи?
— Конечно.
— И у меня по записи.
— Даже для меня? – удивился Семён Николаевич.
— А чем ты лучше других?
— Ну, я всё-таки лицо занятое государственными делами. Можно и исключение сделать.
— Своими делами ты занят, а не государственными. А ты простому люду исключение делаешь? Я не про бандюков говорю, которые у тебя в кабинете днюют и ночуют, а про простой люд. Кого ты принял? Кому помог?
Помялся Семён Николаевич, покраснел, а от злости аж желваки на скулах заходили, но сквозь зубы процедил:
— И где же мне записаться?
— А ты что совсем ослеп? На воротах список не видел, что ли? В свободную графу впиши своё имя, приму.
— Нет там никакого списка, — возразил Семён Николаевич.
— Пойдём, покажу, — ответила Аглая, подталкивая гостя к выходу.
Семён Николаевич вышел первый и, не увидев никакого списка, обратился к Аглае:
— Нет списка, видите?
— Как же нет, — возразила бабка, и прилепила скотчем невесть откуда взявшуюся бумажку к воротам, — Видишь, висит список, и фамилии вписаны.
— Ну, это уже форменное безобразие, — возмутился большой начальник, — Я этого так не оставлю. Что Вы себе позволяете?
— С тебя пример беру. А угрожать мне не стоит. Что ты мне сделать можешь? Я и так в глухомани живу, дальше не куда. Так что ты свою спесь оставь в своём кабинете.
— Так ведь не было списка.
— Не было, а теперь есть. Записываться будешь?
Семён Николаевич чертыхнулся, но вытащил ручку и стал искать свободную строчку. В конце списка через четыре дня на вечер было свободное «окно».
— Теперь всё? – поинтересовался гость.
— Теперь всё, молодец. Только не забудь: из города ко мне пешком придёшь.
— Что значит пешком? Сюда же десять километров пути.
— Вот и хорошо. Пораньше выйдешь, как раз к вечеру придёшь ко мне. И не вздумай изворачиваться. Я всё виду, всё знаю. Только пешком. Это моё условие.
— Ладно, с Вами спорить бесполезно. Я записался, а там видно будет. Может быть, приду.
— Придёшь, куда ты денешься.
Семён Николаевич быстро прошёл к машине, оттолкнул услужливого телохранителя, и сам захлопнул дверцу.
Время бежит быстро, намного быстрее, чем нам того хотелось бы. Через четыре дня на краю Торчилово появился Семён Николаевич в запылившемся костюме, прихрамывая из-за стёртых ног. Из всех окон подглядывали местные жители за тем, как шёл важный чиновник через всю деревню. А он подошёл к перекошенным воротам и осторожно постучал.
— Заходи, — раздался женский голос за воротами, — я тебя уже жду.
Семён Николаевич зашёл во двор. Аглая кормила кур. Складывалось такое впечатление, что не было четырёх дней, и он только что вышел со двора.
— Ну, рассказывай, что случилось? У тебя же всё есть.
— Да, я не знаю, как сказать.
— Так и скажи: не спится, — подсказала бабка, — бессонница замучила.
— А откуда Вы знаете?
— Чего тут знать? Бессонница профессиональная болезнь вашего брата. Ты ж с бока на бок переворачиваешься, да всё деньги считаешь.
— И что делать?
— А ничего! Ты же не раздашь деньги? Переночуешь на сеновале, а завтра пойдёшь домой, пешочком.
— И в дом не впустите? – поинтересовался Семён Николаевич.
— Зачем тебе ко мне в дом? С твоей болезнью это не зачем. Воды попить принесу. Ладно, хватит лясы точить, солнце уже за горизонт ушло. Иди спать.
Утром петухи разбудили деревню. После дружного кукареканья закудахтали куры, а за ними забрехали собаки. Не долго. Так, для проформы, можно даже сказать, для порядка. По балкам над сеновалом бесшумно прокралась кошка. Мышкует.
Семён Николаевич весь в соломенной трухе вышел во двор. А там бабка Аглая по хозяйству хлопочет.
— Ну, как спалось, Сёмка?
— Как ни странно спал крепко. Заснул сразу.
— Вот и хорошо. Есть хочешь?
— Не откажусь.
— Тогда дров наколи, а я пока что-нибудь состряпаю.
С большим энтузиазмом работал топором глава администрации Джигородска. Много дров наколол. Завтракать сели во дворе. У бабки Аглаи под раскидистым клёном стол сделан. Там и сели. На свежем воздухе аппетит хороший.
— А теперь собирайся домой, — после завтрака сказала бабка Аглая, — И никаких машин. Иди пешком.
— И когда мне снова к Вам придти?
— Если снова спать не будешь. А так, я думаю, ты сам догадаешься, как со своей проблемой справиться. Я основное тебе продемонстрировала.
Так и ушёл Семён Николаевич, больше не возвращался. Даже не знаю: то ли бессонница его не мучила, то ли стыдно стало ещё раз приходить.
И вообще, что-то не верю я этой истории.

СЕЛЕЗЕНЬ

Есть ли для человека что-нибудь более важное, чем обеспечение безопасности своего существования? Казалось бы, ответ предусмотрен в вопросе: нет. И ошибётся сказавший так. Куда бы не посмотрели мы, какой стороны жизни не коснулись, везде, всюду человек старается урвать для себя кусок пожирнее. Да что там человек, любой хищник, любая скотинка норовить боднуть собрата, чтобы сорвать травинку посочнее. Даже два дерева, растущие рядом, борются за место под солнцем и за кусок земли, в который вросли их корни. Посмотрите: проходит год – два и одно из деревцев начинает чахнуть, и продолжается так до тех пор, пока не останется от него труха, которая становится удобрением для победившего собрата, точнее: соврага.
А уж чего говорить о существах разного вида: всякая тварь грызёт другую. Битва идёт нескончаемая с момента сотворения Мира. Загляни читатель в микроскоп, и ты увидишь нескончаемый мир: разнообразный и безумный. И там, за тщательно отшлифованными стёклами царит всё тот же закон: сожри ближнего своего.
Всё и вся подчиняется этому закону! И что же? Вы готовы объявить это движущим законом жизни? Готовы??? Не спешите! Ошибётесь!!! Есть! К счастью есть всевластная сила, на каждом шагу разрушающая, казалось бы, основной закон развития нашей жизни. Эта сила появляется в нашей жизни спонтанно, чаще всего тогда, когда её не ждёшь. И кажется, что не должна она влиять на стройный ход пожирания себе подобных, но вдруг ты осознаёшь, что каким-то странным образом всё изменилось. Может быть ненадолго, даже сиюминутно, но ты останавливаешься и перестаёшь уничтожать, и вместо этого вдруг начинаешь отдавать. И пусть это происходит не каждый день, не часто, но происходит, и без этого невозможно жить, ибо она, эта сила, сильнее всего, и называют её коротко: любовь.
Невозможно прожить всю жизнь на одном месте. Даже не только в том смысле, что человек обязательно куда-то переезжает, а том, что всегда есть потребность куда-то съездить. Ну, как можно всё время сидеть в Торчилово, если город не далеко, можно сказать: рукой подать.
Да, городские не настоящие, какие-то синтетические. Но не в них суть. Волей не волей, но с окружающих деревень товары-продукты везут не куда-нибудь, а в город, на рынок. И продать излишек можно, и для себя прикупить всё необходимое. Не бывает ярмарок-базаров в чистом поле. Все стремятся в центр.
Вот и бабка Аглая нет-нет, а выберется в город, чтобы на рынок сходить. Это сейчас называется рынком, а раньше называли базаром. Но как ни назови, суть одинаковая: кто-то продаёт, кто-то покупает, но все торгуются. Народу видимо не видимо. Суетятся, мельтешат. Ор над рынком. Большинство себя показать хотят, больше ведь негде. Но не все. Есть такие, что утащить что-нибудь норовят. Тоже часть человеческой натуры.
Идёт бабка Аглая по рядам, товар смотрит, да трудно её-то славой вот так ходит. Деревенских на рынке много, да и городские о ней наслышаны. Приходится часто останавливаться, советы давать, а кого и к себе приглашать для более детального разговора. Не всё ведь на ходу решишь. Так и шла между рядами, пока не дошла до мясного ряда.
— Такому покупателю у нас скидка, залебезил мужчина за прилавком, — выбирайте, что душа просит.
— Не хочу я мяса у Вас, — ответила бабка Аглая.
— Зачем обижаете? Мясо свежее, свинина отборная.
Остановилась Аглая, даже покраснела от возмущения. Показала на один из кусков и говорит:
— Вот этому борову было семь лет, и он не был кастрирован. Так что его мясо хоть и можно есть, но мочой оно будет припахивать. И от этого не избавишься ни чем.
— Не правда, — стал оправдываться мясник, — мясо хорошее.
— Ты кого провести хочешь? Ты и по жизни к людям относишься как к скотам приготовленным к забою.
— Вы возводите понапраслину на человека, которого видите первый раз.
— А мне и не надо видеть тебя второй раз. Это с тобой рядом твой сын стоит. – Утвердительно сказала Бабка, указывая на молодого парня стоящего рядом с мясником.
— Да, мой.
— Женить его собираешься?
— Это наше дело, — огрызнулся мужик.
— Конечно, ваше. Вы же ему нашли выгодную партию. Денег там много. Вот только понимает ли парень, на какую судьбу ты его обрекаешь. Он своё согласие дал?
— Кто его спрашивать будет? Скажу, женись, и женится. А любовь… С голодухи много неналюбишь. Да, и нет никакой любви. Выдумки всё это.
— Ты несчастный человек. Я расскажу тебе то, что я видела здесь в Джигородске. Как-то приехала я зимой и шла по железнодорожному мосту с вокзала. Спускаюсь по ступенькам, а там из-под забора течёт речушка Ситовка, незамерзающая даже в морозы, и на этой речушке зимуют утки. И вот на тротуаре, ближе к речке, лежит кусок батона, а на склоне берега сидит уточка, и не может двинуться. Но селезень изо всех сил толкает её из этой ямы. Я остановилась в стороне и наблюдаю, что будет дальше. Так вот этот селезень вытолкал уточку на дорогу, и стал толкать её к батону. Стоит только появиться кому-нибудь из людей, так он зайдёт вперёд и угрожающе крякает, да так, что люди по другой стороне тротуара шли. Дотолкал селезень свою уточку и накормил. Я понимаю, что проще было бы кусок батона к ней поднести. Но селезень птица – не всё сообразить может, но ведь понимает, что без любви жить нельзя. А ты, вроде бы обликом человек, но ни чего не понимаешь. Тебе бы мясо продать повыгоднее. Вот и сына продать хочешь.
Посмотрела бабка Аглая на парня и добавила:
— Ты уже взрослый, сам думай. Сейчас ты свой путь выбираешь. Как повернёшь, так и пойдёшь по жизни. И поверь, любовь вашему бизнесу не помеха.
Повернулась и пошла. Что было дальше об этом знают в семье мясника да бабка Аглая знала, а я всё представляю того селезня, который самоотверженно спасал свою уточку.

АНДРОГИН

Собирая воспоминания о бабке Аглае я, естественно, постоянно посещал городишко, возле которого находится Торчилово, и в одно из таких посещений я побывал в джигородском Вознесенском соборе, расположенном между чудом сохранившегося после войны жилым многоэтажным домом и тыльной частью кинотеатра «Спутник», на тот момент находящегося в аварийном состоянии. И хоть место это находится в самом центре Джигородска, впечатление оно оставляет удручающее.
В прочем, я, как всегда, отвлёкся. После службы батюшка обратился к пастве с нравоучительными словами: «Не читайте астрологических прогнозов». Как часто мне приходилось слышать подобные обращения от служителей церкви. Но имеют ли они отзыв? Ничуть! Наш российский народ любит подчёркивать свою набожность, но при этом ни сколько не стесняется тут же обсуждать очередную ахинею прочитанную в журнале или услышанную по телевизору.
И, поверьте, мало найдётся людей богомольных, которые в тяжёлой жизненной ситуации не побегут к служительницам «чёрных сил» (как называют их попы), таких как бабка Аглая.
Я же всегда считал (да и сейчас считаю), что уж если и есть служители света, так это бабка Аглая. Судить надо не по лозунгам, декларируемым с амвона, но по делам, творимым на Земле.
Ох, дела, дела наши. Был такой случай: постучался в двери к Аглае, вроде как правильный такой, богомольный. Но ведь занесло его в Торчилова, а если занесло, значит, проблема есть.
Встал в дверях проситель, с ноги на ногу переминается, проходить боится.
— Ну, чего встал как вкопанный? – спросила бабка, — всё равно уже пришёл, так что проходи.
— Грешно это…, — промямлил мужчина.
— «Грешно» говоришь? Ничего, замолишь. А сейчас рассказывай о своей беде.
Мужчина осторожно прошёл по скрипучему полу и сел на краешек ветхой табуретки. Поверьте, эта табуретка побывала под такими задницами, что об их хозяевах табуретка могла бы написать солидную энциклопедию, правда ракурс обзора у табуретки очень уж неприглядный.
Зато бабка видела своих просителей прямо перед собой и всегда заглядывала им в глаза, даже в тех случаях, когда в них смотреть противно.
— Рассказывай о своей печальной любви, — прервала затянувшееся молчание Аглая.
— Откуда Вы знаете, что о любви?… В прочем, я слышал о Вашей проницательности.
— Раз слышал, значит, тебе будет легче рассказывать.
— С чего бы начать…
— Начни с того, что она…
— Да, она… она поёт.
— Я так понимаю, что она не на концертах поёт, не со сцены.
— Всё правильно. Она на клиросе поёт. Я давно её заприметил. Часто я прихожу в церковь, чтобы увидеть её, услышать её голос.
— На клиросе поёт? Хорошо. В церкви – тоже хорошо… А в чём проблема? Познакомься. Мне кажется, вы созданы друг для друга.
— Как познакомься? Кто я, как подойду? Она ведь вся такая неземная…
— Все мы неземные, когда влюблены. Только не вижу проблемы. Чтобы понять, чтобы узнать, надо просто попробовать, быть может, всё намного проще, чем ты себе напридумывал.
— Даже не знаю. Наверное, я боюсь. Боюсь разрушить эфемерность. Вдруг я получу отказ, и всё рухнет.
— А вдруг не получишь отказа, и попробовать не попытался. Что тогда? По крайней мере, ты будешь знать наверняка. Я почему-то уверена, что отказа не будет, хотя меня гложут сомнения в том, что ты решишься подойти.
— Так плохо?
— Как есть. Отправляйся домой, завтра я кое с кем увижусь и, думаю, смогу разобраться с твоей проблемой. Только помни, всё зависит от тебя и ни от кого более.
— На следующий день, аккурат после заутренней, в дверь избы бабки Аглаи постучали. На пороге стояла молодая девушка в длинном, почти бесформенном, платье до пола, а её головка была плотно закутана коричневым платком так, что дневному свету было видно только её бледное личико.
— Заходи, красавица. Не жарко?
— Почему Вы меня об этом спрашиваете?
— Пора нынче горячая стоит, лето всё-таки, а у тебя тело не дышит. Закуталась, будто осень на дворе.
— Так лучше.
— Ну, лучше, значит лучше, тебе виднее. Рассказывай.
— Знаете, я пою на клиросе во время церковных служб.
— Ну что ж, дело хорошее, — ответила бабка.
— Только дело в том, что последнее время я стала замечать, что один молодой человек всё время смотрит на меня.
— И пусть смотрит.
— Нет. Все приходят и молятся, а он стоит в толпе и, вроде, тоже молится, только глаза его не к небу обращены, не в землю глядят, а на меня. Если я на него начинаю смотреть, он сразу взгляд отводит, а потом я замечаю, что он снова смотрит. И так каждый день.
— И в чём проблема?
— Я не понимаю, к чему это?
— А он тебе нравится? – спросила Аглая.
— Нравится… Ой, что я говорю, грех-то какой.
— Не поняла, почему грех? – удивилась бабка.
— Ну, что Вы, как можно, он же мужчина. Это прелюбодеяние.
— Вот что я тебе, милочка, скажу: то, от чего бывают дети, грехом быть не может, иначе мы давно бы вымерли. Что может быть на свете лучше детей? А ты: «грех», «грех».
— Но батюшка в церкви говорит…
— А ты своей головой живи, а не батюшкиной. Все женятся, детей заводят, так мир устроен. Веруешь, веруй, дело твоё, а до фанатизма доходить не стоит. Читала историю о Рапа Нуи?
— Не помню.
— Я напомню. Это был цветущий остров благоденствия. Люди жили в достатке и мире. И решили они, что надо за это благодарить богов. Стали они вырубать в их честь гигантские статуи и устанавливать их на берегу моря. А чтобы передвигать статуи они стали вырубать лес: и дорогу расчищали, и было чем двигать. В итоге, лес вырубили, настал голод, и не просто голод, а до каннибализма дошло. Когда первые европейцы прибыли на остров то нашли кучку голодных людей, последних выживших. И назвали европейцы этот остров островом Пасхи. А гигантские статуи и сейчас там стоят.
— А мне как быть?
— Смотри сама. Жизнь не ограничивается клиросом. Если ты это поймёшь, то всё у тебя будет в порядке, а не поймёшь – очень жаль.
Как поведала мне молва, никто из этой пары не решился сделать шаг навстречу друг другу.
Через пятьдесят лет, в один год, на Воробецком кладбище Джигородска появилось две могилы. Их разделяло каких-то десять метров, но эти десять метров они уже никогда не смогут преодолеть. Вечность разделила их. И лишь ветер, беспокойный ветер, блуждая между серых бетонный надгробных стел, иногда заносит пожелтевший кленовый листок с одной могилы на другую, напоминая, как легко потерять то, что было совсем рядом.

ГРЯЗЬ

Осень в Россию приходит рано, уже в августе появляются первые признаки: то тут, то там в пышных кронах деревьев можно заметить первые жёлтые листочки; и как бы потакая им погода становится неустойчивой: ночью случаются заморозки, что лишает шумную малышню возможности бегать на речку – бегать-то можно, но купаться никак, вода охлаждается за ночь, а за день, каким бы он ни был тёплым (что в августе случается не часто) вода не успевает прогреться до такой степени, чтобы приносить удовольствие, а не вызывать мгновенный озноб.
За то, какое блаженство после тяжёлого дня сесть на завалинке и отдаться на волю лёгкого ветерка, ещё тёплого, но уже с той еле заметной составляющей несущей напоминание, что скоро, очень скоро будет холодать, до тех пор, пока не ударят суровые морозы.
Но если вы поймаете этот момент, то наверняка почувствуете свою сопричастность к бездне природы, и хоть появится ощущение что вы всего лишь песчинка мироздания, но с восприятием своей мизерности вы почувствуете свою защищённость, ибо природа, приняв вас в своё лоно, берёт на себя и ответственность за вас. И с этого момента вы всегда будете воспринимать, что вы часть природы, даже не понимая, что вы всегда были её частью, и только ваше глупое эгоцентричное сознание (созданное всё той же природой) не позволяет осознать эту элементарную истину. Спешите осознать свою сопричастность, ведь жизнь так коротка, всего лишь лёгкое дуновение в огромном урагане времени созидания вселенной.
Вот такие мы мелкие крошки в водовороте времени, и столь же мелкие на лике Земли, и найти на необъятных просторах такую затерянную точку как Торчилово стало возможным, потому что только человек способен сделать место своего пребывания значимым. Для этого не нужно кричать на всю вселенную: я здесь! Надо всего лишь быть, и быть просто человеком заботящемся не только о себе.
Уже солнце стремилось к закату, и дачники на дальних огородах уже помыли руки стали готовить незамысловатую снедь из собственноручно выращенных и только что собранных овощей, вот в эту славную, и так полезную для отдыха пору бабка Аглая сидела на скамеечке у своего дома, подставив старческое покрытое мелкими морщинками лицо ласковому, по суровому солнцу, жмурилась как кошка вернувшаяся после долгих блуканий по улицам, и придя домой свернувшаяся у камина (если такой есть) или просто на кухне, поближе к газовой плите, и от удовольствия постоянного тепла жмурящаяся и лишь иногда открывающая глаза, в которых в эти мгновения мелькает, словно бесинка, отсвет пламени. И не важно, что это за пламя: синие язычки газовой конфорки, красный всполох из камина или жёлтый блик великого Солнца.
Как хорошо сидеть на солнце, когда тебя обдувает ветерком, и ни о чём не думать. И воздух чист и мысли, словно этот воздух.
Увы, прекрасные моменты не длятся долго, они мгновенны и мимолётны. Промелькнут, словно и не было их, только смутные воспоминания тревожат душу.
Скрипнули тормоза и, расплёскивая из-под колёс жижу, образовавшуюся после ночного дождя, остановился вороной конь – автомобиль. Из кабины высунулась голова мужчины лет тридцати пяти, выбритая наголо, и с отсутствующей шеей. Точнее, шея, конечно же, была, только она была настолько толстой, что казалось, голова плавно переходит в плечи, при этом было удивительно как она, эта голова, умудрялась поворачиваться. Оказалось, что на голове есть уши, маленькие глазки, нос, сплющенный на бок, выдававший бурное прошлое, а возможно и настоящее, и ещё на голове оказался рот, который соизволил открыться и низвергнуть в воздух:
— Баб, не знаешь, где здесь Аглая живёт?
— Чё, — съязвила бабка Аглая, — денег хочется?
— Походу я тебя нашёл, — блатной сленг был речевой нормой головы.
— А ведь только собиралась воздухом подышать, — вздохнула Аглая. – Нет покоя. Всяку шваль сюда несёт.
Головашея вылез из машины:
— Не бурчи, бабка, я ж по делу пришёл.
— Не пришёл, а приехал.
— Наслышан я о тебе, о твоей язвительности, и о том, что ты всем помогаешь.
— Твоя правда, всем. Обет на мне такой, даже таким невоспитанным хамам, как ты обязана помогать.
— Ну, так помоги.
— Чем же я тебе помочь могу? У тебя ж денег много, на жизнь хватает. Не худеешь, и не предвидится, хотя не помешало бы.
— Денег много не бывает. Мне моих мало.
— Хочешь самым крутым быть?
— Хочу. А чё, благое дело. Я, может быть, хочу часть денег на благотворительность пустить.
— Ага, чтобы тебя в депутаты избрали, — продолжала язвить бабка Аглая.
— Так я ж людям добро хочу делать.
— Ты себе добро хочешь делать, гордыню свою тешить.
— Не без этого. Все так живут, чем я хуже?
— Все да не все. И думать надо не о том, чем ты хуже, а чем ты лучше. Да что тебе объяснять? Всё равно не поймёшь.
— Это почему же? – удивился головашея.
— Потом скажу. Так что тебе от меня надо?
— Ты ж сама сказала!
— Ну, денег так денег. Я-то надеялась, что вдруг случится чудо, и тебе совесть потребуется.
— Не смеши, бабка, кому твоя совесть нужна?
— И то правда, тебе совесть не нужна. Совесть, она нужна тем, у кого она есть. Ладно, будь по-твоему. Пойдёшь на дальнее болото, то, что на той стороне соседнего с нами района, и принесёшь болотной жижи. Только наберёшь погуще и пожирнее.
— А как туда проехать?
— Не проехать туда надо, а пройти. Пешком пойдёшь.
— Что ты паришь мне мозги, старуха. Какой район, какое болото? Здесь грязи что ли не хватает?
— Грязь нужна болотная, но правда твоя. И здесь грязи хватает. Чего переться за тридевять земель. Видишь, дальше за моим домом ёлки растут? Там под ними болото. Вот туда и сходи, набери жижи.
Головашея слегка развёл руками, и покрутил ладонями перед бабкой.
— Ну, и что? – спросила бабка Аглая. – У тебя в машине нет банки?
— Я банок не вожу с собой. Не зачем.
— Тогда возьми на моём заборе. Видишь, миска повешена сохнуть.
Непрошеный гость подошёл к забору, снял алюминиевую миску, и пошёл в сторону елей растущих на краю леса. Вслед ему бабка под нос ворчала:
— И правда, чего далеко идти, и здесь грязи хватает.
Через десять минут он вернулся, держа перед собой миску полную жижи. Новенькие ботиночки головашеи тоже были испачканы грязью.
— Что, ботиночки испачкал? – довольно съязвила бабка Аглая.
— Там ни как не подойти было.
— А ты как хотел? Думал, там для тебя кладки построили? Хочешь чего-то добиться, готовься к тому, что нужно чем-то жертвовать. Давай сюда миску, я пошепчу над ней. Садись рядом.
Бабка Аглая взяла миску, что-то пошептала над грязью, а потом вывернула грязь на голову гостю. Головашея дёрнулся, но бабка придержала его за руку:
— Тс-с-ш-ш. Не дёргайся, так надо, терпи.
Головашея невольно замер, а Аглая продолжила:
— Слушай, слушай меня внимательно. Вот ты денег хочешь, хотя денег у тебя предостаточно. Ты, якобы, хочешь заняться благотворительностью, но я расскажу тебе то, что было вчера. Твоя мать… она ведь живёт, как и ты, в Джигородске… вчера решила сделать себе подарок. Она пошла на рынок, чтобы купить себе арбуз. Она очень любит арбузы, но она давно их не ела. И вот там, на рынке, она нашла палатку, где ими торгуют. Но денег чтобы купить целый арбуз у неё не было, а разрезать его ей отказались. Тогда она долго стояла и ждала, когда придут такие же, как она. Такие, кому не по карману целый арбуз. И она нашла одного человека, которому нужна была половина арбуза, и ещё одного с кем она разделила пополам вторую половину. Она шла домой и тихонько плакала, потому что она потратила на этот арбуз последние деньги. Но ей так хотелось этого арбуза. И только дома она села за стол и отрезала себе кусочек. Ты мне скажи, как ты собираешься помогать другим, если ты не помогаешь своей матери? Уезжай отсюда!
Головашея чертыхаясь, пошёл к машине.
— Да, — окликнула его бабка Аглая, — ты был прав. Не зачем ходить за грязью далеко, когда она есть рядом.

ПРОЗРЕНИЕ

Ну, вот и осень подкралась, шурша позолоченными ветками готовящихся к зиме деревьев. А с осенью пришли туманы сменяющиеся моросящими дождями, которые и дождями то назвать трудно, от того они ещё противней.
Выйдешь из дома: чем дальше от центра – тем ниже дома. А там, за последними домами, до самого горизонта серая земля, серое небо над ней, с серыми же птицами галдящими как скаженные. Галдят, суетятся, сбежать готовятся в теплостранье. Это там, на недосягаемых «югах», уходишь в природу и тут же растворяешься в ней. У нас же такое единение-растворение если и случается то отдельными летними днями, а остальное время сразу понимаешь, что оказался во враждебной среде, которая никак не хочет принимать тебя, выталкивает, и гонит туда, под крыши многоэтажных трущоб, где можно попытаться спрятаться, отогреться, и стыдливо мечтать о жарких странах, где воткнутая в землю палка расцветёт, даст плоды и накормит.
В этой российской серости, за туманами и дымкой моросящих дождей, скрываются редкие деревеньки, доживающие свой тяжкий век, среди которых затерялась одна заветная с простым русским названием Торчилово.
Из серой пелены вынырнул «Джип» и притормозил у дома с покосившейся крышей. Тем, кто следит за моим повествованием, предназначенным сохранить для потомков память о великой целительнице Аглае, не трудно догадаться, что машина остановилась у её дома.
Из-за руля вышел мужчина лет сорока и проследовал в дом. Двери скрипнули и приняли очередного просителя. О сколько их прошло через этот дверной проём, и всем помогла бабка Аглая.
Застонала половица и Аглая, не поворачиваясь к посетителю, сказала:
— Батюшки, я словно в телестудии оказалась.
— Вы же даже не обернулись в мою сторону, — удивился посетитель.
— А чего мне на тебя глазеть? Тебя и так каждый день по телевизору показывают.
— Но у Вас нет телевизора.
— А он мне и не нужен. Твоя «слава» опережает тебя. Ты зачем ко мне приехал-то?
— Поговорить надо.
— Надо так надо. Только вот ты каждый день с экрана вещаешь, что ты ясновидящий, а к деревенской бабке зачем-то приехал. Так в чём проблема?
— Ну, как бы Вам это сказать… — стал мямлить проситель.
— Так и говори, что дуришь ты людей.
— Это бизнес.
— Э, нет. Помогать людям это не бизнес. Ты простой шарлатан, и ни каким даром не обладаешь.
— Вот я и хочу приобрести дар помогать людям.
— На счёт второй половины твоей сентенции, — ответила Аглая, — я сильно сомневаюсь. Да и как я могу тебе помочь? Этому не научишь.
— Я знаю, что не научишь. Но ходят слухи, что есть способ приобрести этот дар. И Вы знаете как!
— Не думаю, что это хорошая идея. Лучше откажись от неё.
— Это почему же? – удивился проситель.
— Разве ты не слышал, что оттуда ещё никто не возвращался.
— Я думаю, что рискнуть стоит.
— Для тебя это всего лишь игра, а мне грех на душу брать. И было бы из-за кого. Отступись!
— Нет, не отступлюсь.
— Как хочешь, воля твоя.
— Что делать-то? – обрадовался проситель.
— Слушай внимательно. Видел от моего дома в лес тропа идёт?
— Видел.
— Вот и пойдёшь по ней. Идти придётся долго, но тебе это даже полезно. Может быть охолонешь и передумаешь.
— Дальше что?
— Дальше, ещё проще. Там, в самой чащобе, есть старинная деревянная церковь. В этой церкви перед аналоем стоит дьякон с открытой книгой. Он так стоит уже четыреста лет. Если не знать и зайти в церковь, то может показаться, что дьякон держит в руках тропарь и вычитывает службу. Это не совсем так. Когда найдёшь дьякона, загляни через его левое плечо в книгу. В ней ты прочтёшь то, что может помочь тебе. Она всегда открыта на той странице, которую хочет прочитать ищущий. А дальше… это уже твои проблемы. Всё понял?
— Понял. Я поспешу.
— Что ж, иди, а по дороге хорошенько подумай. А книгу руками не трогай, она не твоя.
За раскидистой елью, чьи ветки касаются крыши дома бабки Аглаи, колея, которую торчиловцы между собой называют «дорогой», почти исчезает, становясь обычной лесной тропой, теряющейся в высокой траве. И только редкие путники… даже не путники, а грибники и ягодники, посещающие лес в поисках даров природы, не дают зарасти тропе окончательно.
Бабкин проситель, этот член клана лжепророков, лжепрорицателей и лжецелителей, заполонивших телеэфир и оккупировавших концертные площадки, углубился в лес. Тропа петляла между деревьями, выводя путника на закуточки то заросшие ягодными кустарниками, то пузатыми грибами под «велюровыми» шляпками. Но мужчину они не интересовали. Он с нарастающей одержимостью углублялся в чащу, ориентируясь по еле заметным приметам, на которые указала ему бабка. Когда уже казалось что направление потеряно, и надо искать дорогу назад, тропа сделала очередной поворот и среди зарослей кустарника обнаружилась церквушка.
Тесовые доски, покрывавшие наружные стены, потемнели и потрескались, от чего казалось, что церковь словно усохла. Незапертая дверь, перекошенная от времени, болталась на ветру. Кованные дверные петли тихо поскрипывали, а при более резких порывах ветра дверь хлопала о косяк.
Проситель придержал дверь ногой, секунду поколебался, но всё же вошёл. В нос шибанула смесь запахов сырости, паутины и тлена. Внутри стены тоже изрядно подверглись иссыханию, хотя из-за неравномерного освещения это было видно не очень хорошо. Свет подал через окна подкупольного барабана, а в центре образованного светом столба перед аналоем стояла фигура в чёрном монашеском одеянии, вокруг которой валялись кости.
Подойдя ближе, проситель увидел, что стоящий перед аналоем монах не живой, а высохшая человеческая мумия, каким-то чудом удерживаемая вертикально. В обтянутых сухой кожей костях рук находилась раскрытая книга.
Пересиливая страх, омерзение и тошнотворный запах проситель из-за левого плеца заглянул в книгу.
На жёлтых страницах церковно-славянской вязью было написано: «Если ты хочешь обрести все знания Мира, способность видеть мысли людей, их прошлое, настоящее и будущее, тебе надо вызвать тёмную сущность. Для этого нужно дунуть на эту страницу и призвать: «Приди!»
Читать старинную вязь было непривычно, но разобрать прочитанное вполне можно. Видимо этот проситель был человек сверх амбиционный и, как люди подобного типа, не утруждал себя такими вещами, как подумать о последствиях. Он дунул на страницу и громко произнёс: «Приди».
По церквушке пробежал ветерок, крутанулся вокруг аналоя, сконцентрировался в вихрь, и из этого вихря образовалась облакоподобная фигура. Эфемерное создание поколебалось, и проситель услышал голос:
— Ты хотел меня видеть?
— Ну, не совсем чтобы «видеть», — превозмогая страх, ответил лжепровидец, — но я хотел бы обрести особые знания, особые возможности.
— Конечно, иначе бы ты меня не позвал. Я дам тебе эту силу. Но прежде, чем ты согласишься её взять, я расскажу тебе некоторые особенности этого дара. Ты будешь знать всё, ты будешь чувствовать всех людей, знать о них все подробности, но за каждую толику этих знаний ты будешь расплачиваться частичкой своей жизни. За всё надо платить. Устраивает это?
— Да, устраивает, — почти мгновенно ответил проситель.
— Тогда возьми!
От зыбкого видения оторвался маленький шарик. Этот шарик подплыл к просителю и вошёл в его голову. Проситель встрепенулся, тут же воскликнул: «Я вижу», и упал замертво.
В это время в своём доме в Торчилово бабка Аглая тяжело вздохнула:
— Ну, вот, ещё один прозрел. Неужели так трудно понять, им же говорят открыто, что за каждую часть знаний надо платить частицей жизни. А ведь знаний много, так много, как людей на нашей Земле, а наша жизнь такая маленькая, такая короткая, что расплачиваясь ею за эти знания, она кончается мгновенно.
Ещё долго рядом с домом Аглаи стоял никому не нужный «Джип», и только когда нашлись наследники приехал эвакуатор и увёз эту кучу ржавого металла.

ДЕЛЕГАЦИЯ

Каждый из нас знает, что такое весна. Но если спросить каждого из нас описать её, то получатся совершенно разные рассказы. Вот, к примеру, для меня весна это: слякоть, жижа под ногами, по которой бегут ручьи; ночные заморозки и первые тёплые лучи солнца, которые чуть-чуть греют, но такие ласковые, что после долгой зимы хочется стоять под ними и нежиться. Мне могут возразить: а как же первые листочки; свежая трава, пробившаяся на газонах; птички, вернувшиеся с юга? Для меня это уже лето. А весна, это перелом, когда земля только-только начинает оживать после морозов.
Это случилось в конце мая. По календарю весна, а на деле всё вокруг утопает в буйной зелени, и цветет, одаривая нас тончайшими ароматами.
Могучее, уже палящее, солнце забралось на середину неба и грело Торчилово своими лучами, когда с трассы на грунтовую дорогу, рассекающую нашу деревню, свернул громадный экскурсионный автобус. Когда видишь такой автобус на трассе, то от него исходит некий шлейф солидности. Он, словно самоуверенный нувориш, попавший на благотворительный вечер, где от него ждут подачек, едет, рассекая воздух, уверенный, что ему обязаны уступать дорогу. Но посмотрите на этот же автобус на грунтовой дороге, коих премножество в нашей глубинке. Эту громадину качает из стороны в сторону на многочисленных ухабинах, да так, что пассажиров, расположенных на солидной высоте от земли, болтает так, что каждый второй страдает от морской болезни.
Автобус качнулся два последних раза и остановился, немного накренившись на левый бок, как раз напротив дома бабки Аглаи, которая в это время сидела на лавке у своего дома и наслаждалась расцветающими в палисаднике цветами.
Автобусная дверь отъехала в сторону и под открытое небо стали выходить солидные дядьки, впопыхах вытирающие носовыми платками губы, скрывая мучавшие их приступы тошноты. Все дядьки как на подбор в элегантных костюмах при галстуках. Даже пострижены одинаково, только некоторые из них были с аккуратными бородками, а другие гладко выбриты.
Глянув на них, бабка Аглая невольно посмотрела на свою цветастую юбку и торчащие из-под неё ноги в лаптях.
Среди делегатов больше всего суетился один с гладко зализанными назад редкими волосиками, сквозь которые с левой стороны за ухом пробивалась большая чёрная родинка, и с маленькими круглыми глазками, словно у нашкодившего мальчишки. Он командовал:
— Товарищи, побыстрее выходим из автобуса. Нам ещё в Клин ехать на родину патриарха Тихона.
Делегаты не торопясь ступали на землю, но не спешили: слишком много времени уходило у них на то, чтобы привести костюм в порядок.
— Мы вас сюда привезли не случайно, — продолжал инициативный человек, явно глава делегации. – Вы должны почувствовать атмосферу настоящей деревни. Наша задача, как членов Союза писателей России, душой болеть за проблемы крестьян. Как вы сами понимаете, нельзя писать на эту тему не бывая в деревне, не зная, чем она живёт.
Из толпы раздался вопрос:
— А почему нас привезли именно сюда?
— Закономерный вопрос. С одной стороны здесь вы можете пообщаться с местным населением, послушать колорит их речи. С другой стороны, мы остановились у дома мак называемой народной целительницы, очень популярной не только в окрестных деревнях, но и в городе. Многие джигородчане (в том числе и некоторые писатели) обращаются к этому осколку нашего тёмного прошлого. Посмотрите на пережиток суеверий. Может быть, кому-нибудь из вас это пригодится в работе.
— А Вам помогло? – не унимался таинственный любознайка.
— Между прочим, в нашей библиотеке для слепых и глухих работники ввели в компьютерную программу все мои произведения и составили словарь употребления мною слов с указанием количества использования. Так вот, в этом словаре около двадцати тысяч слов.
— Ага, — послышался голос, но уже более приглушённо, — а слово «я» употребляется чаще всего.
— Так, — не моргнув глазом, продолжил глава делегации, — не будем отвлекаться на глупости. Давайте соберёмся здесь, — показал он на небольшую площадку у дома, как раз там, где была вкопана в землю скамейка, на которой сидела бабка Аглая, и продолжил, — У нас есть уникальная возможность прикоснуться к истинной частице исчезающего мира русской деревни.
Тут произошло неожиданное. Сидевшая до этого безучастной бабка Аглая вдруг оживилась. Озорной огонёк мелькнул в её глазах, и она спросила:
— Санька, а ты чего сюда припёрся?
— Руководитель делегации оторопел и потерял дар речи.
— Ну, чего ты молчишь? – продолжала бабка, — Никак облагодетельствовать нас хочешь?
— А Вы откуда знаете, как меня зовут? – прорезался голос у руководителя, — И что это за фамильярность? – и обращаясь к делегации добавил, — Надо же какая неожиданность, даже в такой глухомани меня читали.
— Ты, Санька, особо не заносись. Ты ведь думаешь, что мы серость беспросветная. Вот только читать-то у тебя нечего. Всё натянуто и скучно. А вот на мой вопрос ты не ответил.
— Что Вы хотите услышать? Я своей работой помогаю деревне. В своих рассказах я призываю к спасению того, что ещё сохранилось.
— Какой прок от твоей писанины, если её никто не читает? Да и прочитав за лопату никто не хватается. Хочешь спасать деревню, переезжай сюда, паши землю, заведи скотинку. Вот это будет помощь деревне. А бумагу марать всё равно, что воздух сотрясать. От того, что ты миллион раз напишешь слово «хлеб» на твоём столе буханки не появится, а вот гонорар да премию ты получишь.
— Это демагогия и софистика, — огрызнулся руководитель.
— Демагогия это твоя болтовня. Ты не о благе деревни печёшься, а о собственном благополучии. Ведь ты всегда рвался к власти. Ты любишь хвастаться своими передовыми взглядами, но, по сути, ты всегда был приспособленцем. При любой власти ты стараешься быть нужным и угодливым. Для тебя неважно кто у власти, ты будешь служить любому. Ты с готовность пойдёшь туда, куда дует ветер.
— А что бы Вы посоветовали? – спросил тот же таинственный голос из толпы.
— Смотря, что Вы для себя хотите, какую цель Вы выбрали в жизни, — ответила Аглая, — Это как река. Плывите по течению, и Вы попадёте в океан, гребите против течения и Вы достигните вершины горы. А теперь уезжайте в свой город, ваше место там!

УЧЕНИК

Летом в нашей полосе это происходит очень рано. Кажется, что солнце только-только убежало за горизонт, как на востоке уже заалело и вместе с просветлевшим воздухом природа наполняется щебетом. И не понятно, когда это птахи успевают отдохнуть. Но таков закон мироздания: летом всякая тварь трудится без устали.
А когда первые солнечные лучи побегут по просёлочным дорожкам, длинными тенями подчёркивая контраст между лесом и лугами, первый утренний ветерок начинает подвывать в дранке на крышах, и слышится, будто громадный орган выводит замысловатую мелодию «Утренней зари». И каждый раз эта мелодия приобретает новый мотив, новое звучание, новый смысл.
Прокукарекает петух, призывая несушек во двор клевать зерно, а на трассе появятся первые фуры – это дальнобойщики, проснувшись в придорожный отелях, продолжают движение из ниоткуда в никуда. Странный парадокс: по отдельности у каждого шофёра есть конечная цель маршрута, но если смотреть на трассу как на единое целое, то конца у дороги нет. Мельтешат, как муравьи, снуют, торопятся, а ради чего?
Вскоре появляется первый автобус. Это из Джигородска утренний маршрут в Новосокольники везёт не выспавшихся людей. Тоже бесконечное движение. И хоть Торчилово не самая большая остановка в пути, но останавливается автобус здесь часто.
Вот и сейчас дверь со скрипом отворилась, и из автобуса вышел мужчина лет тридцати пяти. Вид его вызвал бы удивление у современного человека. На нём была холщёвая косоворотка подпоясанная красным кушаком и холщёвые штаны. Голова его была перетянута кожаным шнурком, наподобие того как это делали ремесленники чтобы волосы не падали на лицо во время работы. И только обувь на его ногах была вполне современная, лишь немного стоптанная.
Было видно, что человек осведомлён куда идти. Подойдя к дому бабки Аглаи, мужчина показно перекрестился и постучался в калитку. Из-за досчатой двери раздался голос:
— Церковь в другой стороне, Вы не туда пришли.
Мужчина немного растерялся:
— Я не в церковь приехал, я к Вам.
— Тогда чего крестишься? – спросила бабка.
— На Руси так принято, когда в дом входишь, — ответил гость.
— Много ты знаешь, что и где принято, — с ехидцей продолжила Аглая, но калитку открыла. – Так что тебе надо?
Человек помялся:
— Я приехал опыт у Вес перенять.
— Это какой ещё опыт? Как землю пахать?
— Нет, нет. Я слышал о Вашей язвительности. Вы сами знаете за каким опытом я приехал.
— А вырядился как клоун зачем?
— Я одеваюсь по-русски, согласно традиции.
— Так ты ж так одеваешься только, когда свои сеансы проводишь, да и сюда так вырядился. А в остальное время ты ходишь, как и все. Так для чего весь этот цирк.
— Я исполняю своё предназначение.
— С чего ты взял, что у тебя есть предназначение? Кто внушил тебе это?
— Мне снятся вещие сны, — не моргнув глазом, ответил мужчина.
— Х-м. Сны настолько часто бывают вещими, пророческими, и, даже просто «в руку», что верить в них как-то глупо. Что же касается, то ты ничего не видишь. Точнее, ты видишь простые сны. Любой сон можно трактовать, но ты этого не умеешь. А вот что ты действительно умеешь, так это дурить доверчивых людей.
— Я не обманываю, у меня дар. У меня есть индивидуальность. И я приехал к Вам, чтобы Вы помогли мне раскрыть мои способности.
Бабка Аглая немного подумала, рассматривая человека, и произнесла:
— Разве ты не знаешь главного закона жизни? Человек, обладающий индивидуальностью, должен быть убит, в крайнем случае, покончить собой. Если ему очень повезёт, он умрёт своей смертью, но… очень рано.
— Всё так мрачно?
— Такова участь уготованная индивидуальностям теми, для кого эти индивидуальности творят. Толпа не терпит тех, кто не похож на неё. Для толпы важно, чтобы все были одинаковыми, такими же, как все. Не волнуйся, тебе это не грозит. Человек выделяется не тем, что он на себя нацепил, а тем, что у него в голове, тем, как он видит мир, как он его чувствует.
— Я чувствую! – высокопарно ответил гость.
— Да, ты чувствуешь. Ты чувствуешь запах денег, которые ты хочешь получить, называясь моим учеником. Иди, я тебе в этом не помощница. И не надо пытаться прикрываться моим именем, я постараюсь сделать так, чтобы все знали, что я к тебе не имею никакого отношения.
Было ещё утро, когда обратный автобусный рейс увозил в Джигородск очередного лжепророка.

ПОМОЩЬ

Когда падают листья осенние, закрывая дорожную грязь, мир становится тёплым для глаз, влажным для ног, и нежным для души. Вы задумывались хоть когда-нибудь, сколько листьев валяется под ногами? Сколько их постоянно шуршит подгоняемых ветром? Но это мягкое покрывало согревает землю не долго. Скоро, очень скоро его накроет снегом, а к весне, когда снег начнёт таять, от листьев останется только каша, которая послужит питанием новой жизни. Но осенью листья везде: на траве, на тропинках, на крышах старых домов затерянной на просторах России деревушки Торчилово. Падают листья и на крышу дома бабки Аглаи.
Как приятно выйти в такую пору на улицу, сесть у палисадника и слушать, как шуршат эти послания ранней осени, той самой осени, которую воспевают светлейшие умы русской литературы, и которая стала одним символов русского: русской безмятежности, русского очарования, русской безысходности. Вы можете представить золотую осень где-нибудь в Европе? У меня что-то плохо получается. Нет, я понимаю, что на Марсовом поле листья тоже желтеют, но вот чтобы под ногами шуршало? Это вряд ли. Доблестные труженики капиталистического благополучия день и ночь вылизывают зеркальноподобный асфальт парижских тротуаров, чтобы ни дай Бог хоть один листок не прилип бы к каблучку картавой модницы.
Но модницы есть не только в Париже, есть они и у нас. И поверьте мне, одеваются они куда богаче, чем их французские соперницы, более броско, но менее изыскано. Но, по правде сказать, но худосочная дочь Галии, ни аппетитная дочь Гипербореи не сравнятся с красотой псковских лесов, готовящихся к зимнему отдохновению.
В тот день у бабки Аглаи были посетители. Многие этих посетителей называли просителями, а сама бабка называла гостями, ибо все мы гости и в первую очередь в этом мире, и ни что в нём нам не принадлежит. Голыми мы приходим в него, почти голыми и уйдём. Ничего с собой не заберёшь. Только так, для приличия, прикроют твоё тело, но это всё, что тебе положено для бегства в мир иной. И только то, что создашь ты за свою жизнь и будет тем, что ты привнёс. Но и это останется здесь… если будет чему оставаться.
Гостила в этот момент у Аглаи Машка из соседней деревни. За пустяком пришла, средство от веснушек захотела. Вроде, как и не по сезону просьба, веснушки, они ведь весной высыпают. Да не объяснить ей, дурёхе, что от веснушек русские девки солнцем сияют. В прочем, дело не хитрое, любой справился бы, если б читал внимательней, да нужную литературу.
Взяла Аглая ромашки сушёной из своих запасов, в пакет отсыпала пару жменей, а сама для виду шепчет, приговаривает, всё чтоб вопросов лишних не было.
— Как весной заметишь, — объясняла бабка Машке, — что тень от придорожного тополя (того, что растёт у твоего забора) более не закрывает твоего окна от утренних лучей солнца, заваришь эту травку, и этим отваром будешь лицо промывать. А закончится трава, придёшь ещё. Я пошепчу над новой порцией.
Бабка про себя посмеивается над деревенской модницей, а Сашка глазами хлопает, рот от удивления открыт, а от счастья, что ей помогли, на табуретке ёрзает. Вот как ей невтерпеж.
— Да не дёргайся ты так, — остановила её бабка, — посиди, отдышись. И запомни, егоза, что я тебе говорю: не раньше указанного мною срока. Поняла?
Наставляет бабка, а сама уже знает, что по зиме сосватают Машку, и никого не будут смущать её веснушки.
— Всё поняла, бабуля.
— Какая я тебе «бабуля», — заворчала Аглая, — бабка я, так и зови.
Тут за окном листья столбом поднялись, это с разворота тормознул под окнами Аглаи чёрный ягуар.
— Вот любит она пофорсить, — прокомментировала бабка, даже здесь не может без этого обойтись.
— А это что, Ваши знакомые приехали? – спросила Машка.
— Нет, у меня таких знакомых нет, но кто приехал я знаю, — Аглая помолчала и добавила, — и зачем.
А из машины из задней двери вышла дама… нет тёлка… нет, даже не знаю, как и назвать, уж столько разных имён понапридумывали для таких. Вот только «дама» ну ни как не подходит к ней. Скажем так: девица. Отроду двадцать семь лет, ноги длинные, юбка короткая, сапоги выше колен, в обтяжку. В чёрной куртке с перьевым воротником, а куртка вся в стразах. Манька как увидела, так и выдохнула:
— Кра-си-ву-щая.
— Не завидуй, дурёха, — одёрнула её бабка, — нечему завидовать. Ты на обёртку купилась. Ежели с неё все цацки снять, да отмыть, то ничего не останется.
— Ну, это если отмыть, — мечтательно протянула Машка, а Аглая продолжила:
— Оно и понятно, упакована она хорошо, богато… и женщине это надо. Только ты подумай, если она ко мне припёрлась, значит не всё у неё ладно, значит, есть проблемы. Посиди ещё, не спеши, мне так надо.
Между тем новая гостья процедила шофёру сквозь зубы: «Жди здесь», и решительно направилась к калитке. Было видно, что заезжая «штучка» не привыкла ни в чём себе отказывать, и над такими «проблемами» как «куда идти», «что делать», «а может быть людям не до неё» не задумывалась никогда. Без стука открыла калитку. Ринувшемуся было в её сторону псу, цыкнула: «Брысь на место», и так же беспардонно открыла дверь в избу.
— Кто здесь Аглая? – спросила гостья.
— Обожди на улице, у меня человек на приёме.
Гостья от неожиданности даже замерла на мгновение, но сразу же пришла в себя:
— Я здесь подожду.
— А «здесь» тебе никто не позволял ждать, — осадила Аглая.
— Это что, принципиально?
— Принципиально! – отрезала бабка.
— Хорошо, я выйду.
Но здесь встряла Манька:
— Бабуль, пойду я, вроде мы всё решили.
— Эх, Манька, — в сердцах выдохнула бабка, – всё испортила. Иди, иди домой, да мои наставления не забывай, не раньше весны.
— Так мне можно остаться? – спросила заезжая гостья.
— Да чего уж теперь, проходи, хоть и не больно ты мне нужна.
— Что ж так? Я, вроде как, за помощью пришла. Говорят, что Вы всем помогаете.
— Не за помощью ты пришла, а за дурью. Блажь свою потешить хочешь. Но что правда, то правда, всем помогаю, и всем от моей помощи польза есть, даже если человек сам этой пользы не понимает. Ну, чего стоишь, проходи, садись.
Гостья в замешательстве оглянулась:
— Куда?
— Вот сюда, — бабка указала на табуретку, — садись не гребуй. Мы люди простые, к кожаным креслам непривычные. Ничего, потерпишь. Машка на ней только что сидела, а ты чем хуже, и ты посидишь.
— Я не хуже, а лучше, — огрызнулась гостья, — нашли с кем сравнивать.
Но на табуретку села.
— Эво, как ты себя несёшь. Ну, да ладно, с этим всё ясно и так. И с чем ты пришла ко мне?
— Дело простое. Хочу научиться привораживать.
— И зачем тебе это?
— Пригодится. Я же не всё время буду молодой.
— Не будешь. Только у тебя, вроде как, муж есть. Вон как тебя балует, машину подарил, шофёра оплачивает.
— Сейчас есть, а что дальше будет, я не знаю.
— Это правильно ты понимаешь. Что дальше будет, никто не знает. Так ты, это что, в ученицы ко мне просишься?
— Ещё чего! Не надо мне всех Ваших знаний. Как привораживать научите, и всё.
— Научить, говоришь? Научить можно. А знаешь ли ты, что этому искусству можно научить только кого человека, которому в жизни стыдиться нечего. Можно сказать, что совесть у него перед людьми чистая.
— Ну, с этим можете быть спокойны. Мне в жизни стыдиться не за что, — ответила гостья.
— Ты в этом уверена?
— На все сто. Что я про себя не знаю?
— Задумалась бабка:
— Ладно. Но всё не так просто. Для начала, надо на болоте клюквы набрать.
— Не проблема, — повеселела гостья, — завтра же пошлю своего шофёра, наберёт сколько надо.
— Вон оно как! Тогда надо принести копейку Василия Тёмного. Такая есть в местном музее, и больше на пятьсот километров от нас нет нигде и ни у кого.
— Тоже не проблема. Мужу скажу, он не то что эту копейку, он весь музей купит для меня, если потребуется.
— Как у тебя всё просто, — удивилась бабка.
— Себе в жизни ни в чём не надо отказывать. Что ещё надо.
— Ну, хоть что-то тебе самой придётся сделать. Надо будет и сделаю.
— Тогда последний компонент: придётся тебе самой добыть кровь новорожденного младенца, хотя бы немного.
— Что ж, — подумав, ответила гостья, — У меня подруга одноклассница работает в роддоме. Она меня проведёт, а там я добуду то, что мне надо. Всё?
— В общем-то, всё, — растерянно ответила бабка.
— Я могу идти?
— Иди, кто ж тебя держит?
Гостья скрипнула каблучками и направилась к выходу. Только она за ручку дверную взялась, а бабка и говорит ей:
— И куда ты?
— Как это куда? – удивилась гостья. – Выполнять Ваш наказ.
— А как же быть с тем, что я говорила тебе о том, что «не стыдиться перед людьми»?
— Так я ж ответила, мне стыдиться нечего.
— Слушай меня девонька, слушай внимательно. Если тебе не за что стыдиться в твоей жизни, это не значит, что ты жила правильно. Просто, скорее всего, у тебя проблемы с совестью, точнее, с её отсутствием.
— Почему?
— Да потому что у любого человека были в жизни моменты, за которые потом ему стыдно. Но ты это никогда не поймёшь. А если поймёшь, то, боюсь, будет уже поздно. Иди, и больше сюда не приходи. Я тебе уже помогла, а вот сможешь ли ты воспользоваться моей помощью, я в этом не уверена.
Унесла машина гостью в славный городок Джигородск, а в Торчилово на ярко-жёлтые опавшие листья стал накрапывать мелкий осенний дождик, предвестник грядущих перемен.

ТЕНЬ

Но не все приходили к бабке Аглае открыто. Вечером со стороны леса мелькнул в кустах человек. Нет, не человек, а тень его. Эта же тень проскользнула вдоль забора, просочилась в калитку и замерла в сенях.
Бабка Аглая в это время заканчивала дневные хлопоты по хозяйству, но почувствовав, что в сенях кто-то стоит, остановилась, пристально глядя на дверь:
— Ну, что ты там мнёшься, Санёк? Заходи, коль приехал, не бойся.
За дверью послышался скрип, но никто не вошёл.
— Да заходи же, никто тебя здесь не обидит, — позвала бабка Аглая, и сама подошла и открыла дверь.
За дверью стоял молодой парень, и отводил взгляд в пол.
— Долго стоять будешь? – спросила бабка, — Заходи, не бойся.
— Я не боюсь, я стесняюсь, — ответил Санёк.
— Да не стесняешься ты, а именно боишься.
— С чего Вы взяли?
— Да потому что ты трус!
— Откуда Вы знаете?
— Милок, я много чего знаю, но ведь ты пришёл ко мне не затем чтобы спросить о моих знаниях.
— Не за этим.
— Ну, так скажи зачем.
Парень замялся и не ответил.
— Неужели даже этого боишься? – спросила бака, — Так и скажи: боюсь.
— Нет, мне стыдно.
— Да, я тебя могу понять. Это стыдно. Неужели так трудно постоять за себя? Вот посмотри. На окне у меня рассада помидорная, и никакого запаха от неё почти нет. Принюхайся, чувствуешь?
Санёк осторожно потянул носом воздух:
— Нет, не чувствую.
— А теперь смотри, — с этими словами Аглая провела рукой по листочкам. — Теперь нюхай! Чувствуешь, какой запах пошёл? Даже беззащитный помидор и тот защищает себя.
— И что теперь? – спросил Санёк.
— А как ты думаешь? Как ты с этим собираешься жить?
— Может быть, потом всё изменится? – предположил парень.
— Вряд ли всё само пройдёт. Что-то у тебя в прошлом произошло, и оно тебя мучает
— Может быть, и произошло.
— Запомни: прошлое неисправимо, о нём можно только сожалеть; будущее непредсказуемо – о нём можно только мечтать; настоящее в руках не удержишь – им надо жить. Вот только с тобой что делать?
— Сделайте. Что-то надо делать, — мямлил Санёк.
— Хорошо, — протянула Аглая, встала, подошла к самодельной полке, прибитой над кухонным столом и прикрытой куском старой клеёнки. Взяла майонезную банку и протянула её Саньку:
— Бери!
— А это ещё зачем?
— Не перебивай старших, слушай внимательно. Трассу знаешь? Ту, что возле Торчилово проходит.
— Знаю.
— За трассой есть кладбище. Видел?
— Видел.
— Выгляни в окно. Солнце садится. Как сядет, пойдёшь на кладбище. Ночью роса будет оседать на оградки. Вот в эту баночку наберёшь этой росы и принесёшь мне.
— Вы с ума сошли?
— А ты? Ты думаешь, твоя трусость это нормально? Хочешь, чтобы я тебе помогла, иди.
Санёк с минуту постоял в нерешительности, потом схватил банку, и ни слова не говоря, развернулся и вышел.
А за окном солнце скрылось за неровным горизонтом, оставив кроваво-красный разрез заката. А над ним уже зажглись звёзды, наступая на запад, затягивая закатную рану. Так происходит каждый день с того трагического момента, когда Большой Взрыв разорвал блаженное безмолвие. Как напоминание об ускользнувшем рае день и ночь сменяются с кровавыми всполохами.
Ночь, вроде тихая, но беспокойная, поглотила Торчилово, а где-то там, по другую сторону трассы, среди ажурных оградок, словно тень призрака, ходил трусливый Санёк.
Утром дверь дома бабки Аглаи открылась.
— Принёс? – спросила Аглая.
Санёк из-за спины вытащил правую руку с банкой полной росы.
— Не уж-то на кладбище набрал? – удивилась Аглая.
Как бы в подтверждение проделанной работы Санёк протянул левую руку и разжал кулак. На ладони лежал пластмассовый жёлтый цветочек.
Бабка Аглая поморщилась:
— Тебе не ко мне надо, а к психиатру.

ПАССИОНАРИЙ

Весна к нам приходит так же внезапно, как и зима с той лишь разницей, что зима несёт внезапные морозы, а весна – слякоть, лужи и непролазную грязь. В это время, которое продолжается не менее месяца, в большинство деревень невозможно добраться, потому что колёса машин вязнут в грязи и начинают буксовать.
Но с каждым днём солнце припекает всё сильнее, и наступает момент, когда подсохшая грязь утрамбовывается, и жижа под ногами превращается в достаточно твёрдый грунт. И, казалось бы, эта простудная погода должна вызывать отвращение, но именно в эти моменты наши тела, измученные зимними холодами и постоянным недостатком солнца, вдруг словно оживают так, что кажется это внутри нас разворачивается некая пружина, являющаяся тем самым зарядом, толкающим нас жить, и не только жить, но и любить, творить, и радоваться жизни.
Вот как раз в эту пору в пригороде Джигородска появилась грузовая «Газель», и уверенно подрулила к старому перекошенному дому в глубине деревни Торчилово. Из кабины вылез мужчина, тип которого раньше в наших местах был очень редким, а сейчас всё более и более распространённым: смуглолицый, с черными, как смоль усами при короткой причёске, человек был одет в кожаный полушубок на дешёвом мехе, расстегнутом до пупа.
Оглянувшись, человек уверенно по-хозяйски вошёл во двор дома бабки Аглаи, которая в это время кормила кур.
— Привет, бабка, — обратился человек.
— Привет, дедка, — ответила Аглая.
— Э-э, ты зачем так? Я к тэбэ уважительно.
— Ну, про «уважительно» это ты мне не заливай. Это вы дома у себя уважительно к старшим относитесь, а здесь всё сразу забываете. Ты ко мне домой приехал, так веди себя подобающе. Говори, чего надо?
— Работать нэ дают.
— Это я знаю и понимаю. Не тебя понимаю, а тех, кто тебе работать не даёт.
— Почему их? Я что, такой плохой?
— А ты кому жить нормально даёшь?
— Я что, это, виноват, что русский торговать не умеет?
— Снова ты ничего не понял. Умеешь торговать, торгуй. А вот как ты и твои соплеменники ведут при этом? Вы дома пикнуть лишний раз не можете, а здесь наглеете.
— Это как?
— Ну, например, как Вы к девушкам относитесь?
Человек пожал плечами:
— Хорошо относимся.
— Да, конечно, дома хорошо относитесь. А здесь что творите? Разве дома ты можешь позволить себе такое, что ты делаешь здесь? Если бы ты у себя дома просто подошёл бы к девушке, то тебя на мести зарезали бы. А здесь ты нагло пристаёшь, позволяешь себе говорить всё что угодно. И после этого на что-то жалуешься. Ты вообще, зачем сюда приехал?
— Торговать.
— А что, дома нельзя? Чего Вы сюда едете? Торгуйте дома. Народ везде есть.
— У нас народ бедный.
— Это здесь народ бедный, это здесь нищета по сравнению с вами. Только ты думаешь, что здесь всё позволено, вот и едешь сюда. Ладно, спрашивай, чего тебе надо от меня.
— Вот и хочу узнать, что сдэлат чтоб нам не мэшали торговать.
— Смотри сюда, — сказала бабка Аглая, — вот видишь, я курам корм кидаю. Что они делают?
— Как что? Клуют. У ног твоих бэгают.
— А теперь возьми крупы и кинь к себе под ноги.
Мужчина взял горсть зерна и сделал, как сказала бабка.
— Ну, что ты видишь?
— Тепер у моих ног клуют.
— Вот видишь. Курица существо глупое, ей всё равно с чьих рук клевать. А ты что? Курица? Езжай домой, там торгуй, строй, детей расти. А здесь тебе делать нечего. Прощай. Вот Бог, вот – порог. А дорогу домой сам найдёшь.
«Газель» уехала из деревни, вот только что-то я сильно сомневаюсь, чтобы этот гость прислушался к мудрому совету.

ВОВЧИК

Летняя жара мучает тело и плавит мозги, из-за чего прекращает умственную деятельность. Обливаясь потом и отбиваясь от вездесущих мух, мы мечтаем, что придёт зима, забывая, что с первыми же морозами будем проклинать и стужу, и пронизывающий ветер, и снежные хлопья, щекочущие нос. Вот так и живём, проклиная погоду за окном, ожидая, что завтра будет лучше, и не замечая, что «лучше» это рядом, совсем рядом, а точнее в нас самих, и только от нас зависит чтобы было лучше.
Про зиму не буду говорить, так как её я не очень жалую, хотя могу признать, что и зимой бывают прекрасные моменты. Ну, а уж летом их хоть отбавляй. Да, жара утомляет. Но дождитесь вечера, того самого момента, когда не менее уставшее от бесконечной многомиллионной беготни по небосводу солнце стремится за горизонт, и вы сможете окунуться в блаженство вечерней прохлады, когда воздух, под светом мерцающих звёзд, словно густеет, и накопленная за долгий беспощадный день энергия вдруг начинает проникать в каждую клеточку вашей сущности, и вы ощущаете такой прилив сил, что кажется достаточно небольшого толчка, и вы полетите над отдыхающей землёй. И только назойливые комары напоминают, что вы не всесильный стрига, отправляющийся на шабаш, а всего лишь уставший путник на тропе жизни.
Был закат жаркого летнего дня. За деревней Торчилово садилось огромное красное солнце, а на другой стороне небосвода уже виднелась ущерблённая с левой стороны луна. Мир дня уступал место миру ночи, но последний рейс, проходивший мимо деревни, только что привёз к бабке Аглае очередного просителя.
Пройдя по обкошенной с двух сторон тропинке, мужчина на вид лет сорока скрылся во дворе с перекошенными воротами. Войдя в дом, человек сказал:
— Я…
— Вот именно «я», — оборвала его бабка Аглая, — везде и всюду твоё «я» опережает у тебя всё. Вовчик, а ты уверен, что ты это сможешь?
— Что смогу? – растерянно спросил проситель.
— Ну, вот для чего ты сюда приехал? Явно чего-то просить. О чём? Об этом потом. А вот интересно, почему последним рейсом? Ты решил, что я тебя у себя оставлю?
— Я не знаю… Я так думал…, — замялся Вовчик.
— Вот-вот. Ты всегда так делаешь. Ведь ты абсолютно не считаешься с тем, что у людей есть свои проблемы. Ты ведь привык всё делать чужими руками. На кой лярд ты мне здесь нужен?
— Но говорят, что Вы всем помогаете.
— Вот я и спрашиваю: а ты это сможешь? Или ты думаешь, что я буду зря языком чесать? Я каждое слово взвешиваю, когда с такими как ты говорю.
— Но я ещё ни о чём не спрашивал.
— А мне это и не надо. В прочем, если это тебя потешит, то спроси. Точнее, я тебя спрошу: зачем ты ко мне приехал?
— Я… это…, — снова замялся Вовчик, — даже не знаю, как сформулировать…
— Да всё понятно. Славы хочешь.
— Можно сказать и так.
— Да не можно сказать, а так и есть. Вот только работать ты не хочешь. Славы многие хотят, а вот работать для этого, нет. А зачем она тебе?
— Ну, как же…
— Ага, благ хочется, — оборвала его бабка. – А ведь ты ничего толком не умеешь. Ведь ты есть кто?
— Как это кто? Я…
— Да не бухти ты. Ты меня слушай, может быть, хоть немного поумнеешь. Для вселенной мы все всего лишь кучка атомов, на какое-то мгновение собравшаяся именно в таком порядке. Пройдёт несколько мгновений и атомы, когда-то составлявшие нас, будут составлять что-то совсем другое. И всё это для вселенной не имеет значения. Для неё ничего не прибывает и не убывает.
— Так что же, и жить не стоит? – спросил Вовчик.
— Уж если собрались атомы в вот такое сокровище как ты, амбициозное и тщеславное, то учись видеть мир, а то тебе и сказать-то миру нечего.
— Это как так?
— Выгляни в окно, что ты там видишь?
Вовчик подошёл к окну, посмотрел и пожал плечами:
— Солнце садится за горизонт.
— Какое солнце? – раздражённо спросила Аглая.
— Как какое, красное.
— И всё?
— И всё.
— Но ты же мнишь себя литератором. Ты должен видеть всё не так, как мы. Ты должен уметь описать так, чтобы было необычно, ёмко и понятно.
— Это как так?
— Э-эх. Ну, вот, например, так. Солнце – кровавый плевок на безмятежности неба.
— Вот это да! Надо записать.
— Зачем тебе записывать? Это не ты сказал, а я. Ты должен видеть так.
— Не ожидал я, что Вы так можете.
— Конечно, не ожидал. Ты ведь людей за быдло считаешь. Ты куда ехал? В деревню, к серой бабке. А тебе тут о высших материях… Что ж с тобой делать? Солнце, поди, уж совсем село. Ну, так хочешь славы?
— Хочу!
— Так-так-так, — задумалась бабка. – Вот тебе кастрюля, иди во двор и набери мне лунного света.
— Вы что, издеваетесь? Как же я его наберу, он же свет?
— Иди тебе говорят, и думай. Ночь большая, до утра успеешь.
Схватил Вовчик кастрюлю, злобы душит, а славы-то хочется. Вот и пошёл он во двор. Сел на крыльце, крутит кастрюлю в руках, что делать не знает. А над ним на жгуче-чёрном небе, среди суровых и величественных звёзд, неспешно проплывала Луна, чей свет надо было набрать Вовчику в эту проклятущую алюминиевую кастрюлю.
Примерно через час из дома вышла Аглая и села рядом с Вовчиком на крыльце.
— Не получается? – участливо спросила она.
— Не получается, — злобно огрызнулся гость.
— Фантазии у тебя не хватает. Тут надо воображение включить, а у тебя его нет. Не понимаю, как ты с таким мировоззрением пытаешься что-то писать?
— Уж, какой есть.
— Вот тут ты снова не прав. В жизни нельзя быть «какой есть». И не только в литературе. Во всём. Даже если ты сколачиваешь ящики под апельсины, надо это делать с полной отдачей. А ты к литературе относишься так, тяп-ляп. Лишь бы урвать кусочек славы. Чем же тебе помочь?
— Подскажите, что делать.
— Да ты ж ничего и не пробовал. Другие хоть, кто воду наливать пробовал, кто зеркальце на дно кастрюли клал.
— Но это же всё чушь, — проворчал Вовчик.
— Удача даётся тем, кто упорен и трудолюбив. Сиди, думай.
И бабка Аглая ушла в дом. Следующий раз она вышла во двор перед рассветом, тогда ещё было темно, но по утренней прохладе уже чувствовалось, что солнце вот-вот начнёт окрашивать красным горизонт на востоке.
Вовчика во дворе не было.
— Я так и знала, — проворчала бабка, — хлюпик. А всё туда же, «славы хочу».
А на крыльце стояла кастрюля, брошенная непрошеным гостем. И не просто стояла. Утренняя роса мелкими капельками осела на стенках холодного металла, и в каждой маленькой капельке отражалась Луна, и от этого кастрюля мерцала в темноте, как драгоценное колье. Бабка достала из кармана пузырёк, и сказала сама себе:
— Надо собрать, не пропадать же добру, вдруг когда-нибудь пригодится, — и принялась за работу.
Ну, а Вовчик? Вскоре в «Джигородской правде» появилась статья Вовчика о лжецелителях и лжепророках. Больше всего негодовал он по поводу наивных слухов о мудрости целительницы бабки Аглаи, к которой в деревню Торчилово едут за помощью люди. Он утверждал, что провёл журналистское расследование, и изобличал её как шарлатанку.
В прочем, после смерти Аглаи, при каждом удобном и не очень случае рассказывал, что был с бабкой близко знаком, и что она благословила его на литературные свершения, и даже несколько раз читал лекции о чудесном даре бабки Аглаи. Вот только глаза его при этом предательски бегали и укрывались от прямого взгляда.

КАРИНА

Какое небо летом звёздное… Конечно же, не тогда, когда обложено тучами, а когда днём палит солнце так, что вечер ждёшь как спасение. И вот, когда солнце убежит за горизонт, вместе со спасительной прохладой на бездонно-чёрной пропасти неба вспыхивают вроде бы маленькие, можно сказать, мизерные, песчинки, но такие яркие, что, глядя на них, понимаешь, что не они созданы для услады наших глаз, но мы удостоились великой чести лицезреть их. И вот так, стоя под звёздами, приходит осознание мелочности всего нашего существования, но вместе с тем появляется ответственность перед всем, что ласкают светом эти далёкие и непостижимые властители вселенной.
Но спустимся на Землю, туда, где в стороне от больших городов живут люди обрабатывающие эту землю.
Днём автобусы из Джигородска идут полупустые, а вот вечером весь транспорт переполнен. Спешат люди после работы кто домой, если живут в пригороде, Ну, а кто в Торчилово едет к бабке Аглае.
Она приехала пятичасовым автобусом. Прошла по грунтовой улочке, единственной в Торчилово, хоть и единственной, но утопающей в цветах буйно разросшихся в палисадниках.
Пройдёт по такой улочке девушка, пропитаются её волосы таким ароматом, что никакой парфюм с ним не сравнится.
От буйства запахов у девушки голова кругом пошла, настроение такое, что летать хочется. Чуть было не повернула назад. Но ведь неспроста она приехала в Торчилово. Камешек на думках вынуждает идти к бабке Аглае.
А Аглая хлопочет во дворе, курочек своих любимых кормит. Девушка открыла калитку и замерла в нерешительности.
— Чего остолбенела, проходи скорей, — подсказала ей бабка, — да калитку плотней закрой, куры разбегутся, потом полдня будем вылавливать.
Девушка закрыла калитку. К счастью ни одна из куриц не попыталась сбежать, слишком заняты они были кормёжкой.
— Ну, не робей, — продолжила бабка, — иди в избу. Пока я кур кормлю, приберись в доме. До заката ещё долго.
— А зачем ждать заката? – спросила девушка.
— Ты, Каринка, со старшими не спорь. Я ведь знаю что делать. Или ты передумала?
— Нет, не передумала.
— Ну, тогда выполняй, что тебе сказали.
Девушка ушла в избу. Вскоре туда пошла и Аглая. Зашла в комнату, осмотрелась.
— Вижу, вижу, прибралась. Да я и не сомневалась. У тебя кровь с восточной примесью, вы, в основном, домашние, при хозяйстве. Чайник поставь, чайку попьём.
На столе расставили чашки, вода закипела, и началось чаепитие.
— Имя у тебя красивое, но не нашенское, — сказала Аглая, — кто тебя так назвал?
— Говорят, что мать так хотела.
— Хорошее имя. Вот только раньше с таким именем тяжеловато было бы в детстве. Не любили раньше имён необычных. Считали, что имена должны быть привычные.
— У меня с этим проблем не было, — ответила Карина.
— Это ясно, что не было. Сейчас каких только имён не встретишь. Привыкли, что имена разные бывают. А раньше всё Ванька да Манька. Проблемы у тебя в другом. Вот только ты сама расскажи в чём.
— Вроде как замуж зовут. Но как-то не совсем ладится.
— Ты в нём сомневаешься?
— Вроде бы нет повода.
— Так что смущает?
— Ну, он… как бы сказать… Сейчас принято так. Близости он хочет.
— А ты нет?
— Вроде бы хочу, но не знаю, правильно ли это.
— Хм, интересный вопрос. Конечно, я понимаю, всё зависит от воспитания. Надо подумать. Решим мы твою проблему.
После этих слов Аглая выглянула в окно.
— Совсем стемнело, пора, идём.
— Далеко?
— Нет, тут рядом, сама увидишь.
Прошли обратно по цветущей улице. Многие цветы на ночь сложили лепестки в бутоны, но в ночном, зыбком от жары, воздухе запахи стали более терпкими, и лучше пропитывать волосы и одежду.
Женщины вышли к большаку и пересекли дорогу.
— Но там же кладбище! – испугалась Карина.
— Вот туда мы и идём, — ответила бабка.
— Ночью???
— Ты что, испугалась?
— Конечно, страшно.
— Эх, ты, дурёха, не мертвецов надо бояться, а людей. Пошли, не дрейфь.
— Как скажите.
А на кладбище тишь, только Луна роняет блики на полированные гранитные плиты, да звёзды поют неслышимую нам вечную песню вселенной.
— Вот скажи мне, Каринка, что ты считаешь, ну, если не главным, но одним из самых нужных в общении мужчины и женщины? Как ты себе это представляешь?
— Совместные интересы, увлечения. Время проводить вместе, чтобы получше узнать друг друга.
— А не думала ли ты, что если узнаете друг друга, как ты говоришь, «получше», то потом не захочется общаться дальше? Скучно будет. Тайна должна оставаться в отношениях.
— Так что же тогда главное? – спросила Карина.
— Вот посмотри на могилы. Видишь, сколько людей лежит.
— Печальное зрелище.
— А теперь представь невероятную ситуацию, что все лежащие здесь люди получили шанс и ожили на один день. Как ты думаешь, чем они будут заниматься в первую очередь?
— Даже не знаю.
— Ну, как ты думаешь, побегут они в музей, в кино, в театр? Нет, не побегут. Они тут же начнут заниматься любовью, потому что это важнее, нужнее, желаннее, а время ограничено, и надо успеть. Вот теперь и думай, что надо человеку в жизни. Ладно, пойдём, а то у тебя душа в пятках.
— Да уж, не приятно.
— Ничего, зато запомнишь лучше. А теперь спать. Завтра утром тебе на автобус чтобы на работу не опоздать.
Вскоре Карина вышла замуж, но бабка Аглая приглашения не получила, да и не ждала, хотя, на мой взгляд, вполне заслуживала.

ЭПИЛОГ

Уже несколько дней не унималась пурга. Неистовый ветер срывал с сугробов хлопья снежинок (те, что ещё не успели смёрзнуться с остальной массой) и, вздымая их вверх, смешивал с почти с такими же хлопьями, только падавшими сверху. Всё это сопровождалось зловещим свистом. Не тем залихватским свистом атакующей казацкой конницы, а протяжно-заунывным, нагоняющей тоску, деребящем душу так, что в нижней части живота невольно появляется щемящий холодок, от которого становится невозможным не то что что-то делать, но и просто жить. И лишь страх перед неведомой, якобы существующей, сверхсилой сдерживает от необдуманных роковых шагов, исправить которые не удавалось ещё никому.
Ветер вихрем кружил над бескрайними равнинами, а в центре этого круговертия, в покосившемся старом доме на краю притрассовой деревеньки Торчилово билась в агонии бабка Аглая. Вокруг неё хлопотали соседи и приехавшие из города вместе с врачами простые жители Джигородска, которые помнили ту помощь, которую когда-то оказала им бабка. Хлопоты врачей не приносили облегчения, но и смерть, нависшая над старым немощным телом, не спешила приступать к тризне. Она только поглаживала костяшками по бледно-жёлтой коже Аглаи, вызывая новые и новые судороги.
Среди мельтешащих по избе людей неприметно суетилась рыжая Настя. В левой руке она сжимала заветную куриную косточку. Когда-то в детстве она слышала странное поверье, бытующее средь русского народа, и именно сейчас, видя муки бабки Аглаи, это поверье почему-то всё время лезло ей в голову. Улучшив момент, когда врачи отвлеклись от постели умирающей, Настя проворно забралась на прикроватную тумбочку. В правой руке у неё был топор. Найдя третью доску в потолке Настя ударила по ней обухом. Доски были старые и ветхие, и потому доска легко проломилась. В этот же миг на дворе стало удивительно тихо. Тихо стало и в избе. Настя растеряно оглянулось, и слеза покатилась по её щеке, подрожала и, сорвавшись вниз, упала на бездыханное тело отмучавшейся бабки Аглаи.
Попы отказались приезжать к умирающей, хотя их и звали соседи бабки. Не приехали они и отпевать её, хотя я уверен, что бабка была бы этим довольна, они при жизни попов не жаловала.
Похоронили Аглаю на кладбище совсем рядом, с другой стороны от трассы. Идут годы, но зимой и летом к могиле со скромным деревянным памятником всё время виднеется тропа: тот кто в жизни нёс людям добро, тот к после смерти дарит искорку света. Да услышит слушающий, да увидит созерцающий.

Книгу Светланы Размыслович презентуют в Великих Луках

Книгу «Досчитаться до звезд»
презентуют 4 сентября в Великолукской центральной
городской библиотеке имени  М.И. Семевского

Это четвертый  сборник стихов великолукской поэтессы, члена Союза писателей России — Светланы Размыслович.

Поэтический сборник вышел  в серии книг «101 поэт XXI века» издательства  «У Никитских ворот». Стоит отметить, что книги этой серии широко представлены как в интернет-магазинах, так и в ведущих книжных магазинах России. Ранее в серии «101 поэт XXI века» вышла книга ещё одного великолукского поэта — Андрея Канавщикова.