Архив рубрики: Литературный блог

Литературный блог

Перо и миномёт

Перо и миномёт

Проездом из Москвы, с дипломом третьего места ежегодной литературной премии «В поисках правды и справедливости» в номинации «Молодая поэзия России» и журналом «Роман-Газета», который опубликовал произведения всех лауреатов, в Великих Луках побывал Александр Сигида из луганского Молодогвардейска (ЛНР).
Любители поэзии могут знать известного краснодонского поэта и члена Союза писателей России Александра Ивановича Сигиду. Наш гость – это сын того самого Сигиды, Александр Александрович Сигида.
Он окончил Луганский лицей иностранный языков, Луганский педагогический университет им. Т. Шевченко (специалист по французскому и испанскому языкам), магистратуру по французской филологии (тема «Особенности стилистики прозы М. Уэльбека»). В 2011-2014 годах, до тех пор, пока не началась война на востоке Украины, работал в Киеве, занимался продвижением французских издательств учебной литературы.
Помимо, скажем так, профильных языков владеет немецким и английским языками. Широко публикуется как поэт и переводчик.
Александру Сигиде-младшему – 30 лет. Чувствуется, что война наложила и на творчество, и на личность человека свой отпечаток, а недавние лейтенантские погоны – не бутафория и дают о себе знать даже, когда человек не на передовой. Однако же, и поэтическую составляющую вместе с тягой к филологии никакая война вытравить не смогла.

На снимке (слева направо): Юрий Ишков, Андрей Канавщиков, Александр Сигида, Татьяна Лапко, Александр Сапрунов.

Встреча великолучан с нашем гостем состоялась в центральной городской библиотеке им. М.И. Семевского. Александр объяснил мотивы появления здесь. Они не только личные, связанные с конкретными людьми, но и более глубокие:
— Мне давно хотелось оказаться в ваших краях. Сначала посетил Москву, потом Владимир, потом поехал в Псков, Изборск, потом в Петербург, потом – сюда. Хотел оказаться здесь на севере, потому что мне, как русскому человеку, интересно увидеть места, где Русь начиналась.
В родных местах А. Сигиды сейчас, по счастью, всё более-менее спокойно:
— Есть определённые горячие точки на Донбассе. Это западная окраина Донецка и юг, всё, что между Новоазовском и Мариуполем.
На юге сейчас самое интересное происходит, там – маневренная война. То есть какие-то высоты, какие-то балочки переходят из рук в руки. А на западных окраинах Донецка идёт жёсткие позиционные бои в духе битвы при Сомме или Вердена, совсем как было 100 лет назад, под лозунгом «На Западном фронте без перемен». Там идут артиллерийские дуэли.
А в Луганске всё спокойно, только что работы нет. А если и есть, то зарплата 3 тыс. рублей. Или в шахте получает человек 4 тысячи. рублей, не гривен.
Словом, как следовало из разговора, ничего хорошего в войне нет. Даже когда вроде бы и не стреляют.
Что касается творческих предпочтений филолога Сигиды, то они вполне предсказуемы:
— Очень люблю Средневековье. Мне больше всего нравится скандинавская мифология, исландские саги… И прежде всего потому, что это связано с Древней Русью. Я разделяю норманнскую теорию.
А недавно открыл Ветхий Завет и с удивлением и радостью обнаружил, что там полно героических моментов, прочёл историю Самсона, который тоже в чём-то был похож на викинга.
Он спит, опьянён виноградной лозою,
Не видит, бессильный, сквозь сон
Как дщерь Филистима коварной гюрзою
На ложе вползает, Самсон.
— Я не пишу стихов про Донбасс, про эту войну напрямую. Но, безусловно, настроение войны присутствует.
У меня на войне был боевой товарищ, еврей, как раз из Израиля. В начале войны никому форму не выдавали. Каждый приходил кто в чём. Кто-то даже в тапочках, ну, а я, как человек предусмотрительный, купил заранее немецкую форму, её многие сейчас носят на рыбалку, она очень практичная, много карманов. И вот мой товарищ тоже пришёл в такой же форме. На этой почве мы познакомились, потом подружились.
Слава вам, патриоты Донбасса,
Добровольцы народных дружин!
На защиту рабочего класса
Поднимаются все, как один.
Посылает Майдан отщепенцев,
Посягая на добрую честь,
Но сплотились ряды ополченцев
И готовят священную месть.
Читал Александр Сигида и свои переводы. Иногда совершенно парадоксальные и оригинальные, как это бывает при глубоком погружении в иную языковую стихию.
— Есть у группы «Rammstein» песня, которая называется «Frühling in Paris» («Весна в Париже»). Она чем интересна? Эта песня на немецком языке, но припев там на французском. Знаменитое «Oh non rien de rien / Oh non je ne regrette rien» из песни Эдит Пиаф.
Я буду стараться, читая, не петь, — предупредил поэт, — потому что голос отвратительный, меня выгнали в детстве из школьного хора. Мне просто нравилась учительница хора, поэтому ходил, но это мне не помогло.
Конечно же, свою историю любви Тевтона и Эдит Пиаф Сигида всё-таки напевал, не вспоминая больше про запрет петь от давней учительницы. Нашёл в интернете искомую песню Тиля Линдеманна и тут же, под аккомпанемент гаджета, пояснял сюжет на русском и украинском:
Я помню этот светлый день,
Как будто бы вчера
Смущаясь, подошёл к тебе
О, юная пора.
Твой непереводимый крик,
Восторги юных тел,
Твой восхитительный язык
Забыть не захотел.
То есть немецкий текст«Rammstein» Сигида переводил на русский, а французский припев – на украинский.
— Почему так?
— В русских, мне видится, больше германского, научное мировоззрение, милитаризм, а украинский язык мелодичнее, сексуальнее, наполненный юмором, украинцы, мне кажется, в этом отношении ближе к романским народам, к французам и особенно к итальянцам.
От стихов разговор снова плавно перешёл к войне. И к старой советской военной технике.
— Были у меня миномёты, один 1937 года, другой 1938-го. Ничего страшного. Советские даже надёжнее. А ещё у меня был миномёт, вообще, сваренный в Донецке, свежий совсем. Но я предпочитал стрелять из старого советского. Потому что без ГОСТа существовали опасения, что он скорее меня убьёт, чем врага. Такие случаи бывали, кстати.
— А старые боеприпасы были?
— Однажды мне попались в ящике с минами варежки. Очевидно, девушки, которые комплектовали эти ящики, перед тем, как отправить на фронт, вкладывали в некоторые из них такие сюрпризы для солдат. Другие товарищи рассказывали, что находили там же кисеты. Такие вот артефакты эпохи…
И сами патроны попадались разные. В большинстве случаев были обыкновенные жестяные коробки, но попадались и цинковые, как раньше. И сами патроны попадались со старыми гильзами из латуни.
На вопрос о впечатлениях от Пскова, Изборска и Великих Лук Александр Сигида поделился размышлением о том, что Псков похож на Западную Украину:
— И там и там замки, крепости, много народных промыслов. Затем, тот же Ивано-Франковск – культурный пригород Львова, а Псков – пригород Питера. Заранее уточню, что речь идёт об очень далёких ассоциациях, чисто интуитивных и в них нет ничего оценочно-обидного ни для одной, ни для другой стороны. Просто так увиделось.
Встреча в Великих Луках завершилась приглашением Сигиды-старшего и Сигиды-младшего на фестиваль поэзии «Словенское поле» в Пскове и Изборске. Чтобы и увиделось побольше, и показать себя больше возможностей было.

А. КАНАВЩИКОВ
Фото Елены ЗИМИНОЙ

Надо только успеть…

Вита Пшеничная

Надо только успеть…

А сквозь тучи упрямым конём
Солнце рыжее ломится в мыле…
Станислав Золотцев.

Олег Калкин

В феврале 2007 года мы стояли в Любятовской церкви на отпевании нашего друга и старшего товарища Олега Андреевича Калкина – умного, доброго, всегда полного новых идей, всем сердцем любившего наш маленький провинциальный городок журналиста (всё-таки, в первую очередь, Олег Андреевич был именно журналистом). Стояли потерянные, растерянные, застигнутые врасплох неожиданной и внезапной смертью родного (то, что именно родного, понимаешь, как всегда, слишком поздно) человека. Человека с повышенной степенью совестливости, ответственности и врождённой, Богом данной честности. Число таких людей стремительно убывает.

Станислав Золотцев

И никто из нас не знал, что ровно через год по тому же горькому поводу нас соберёт Станислав Александрович Золотцев. Соберёт, чтобы мы, псковские авторы – от слабейшего (чего греха таить) до яркого уровня литературного дарования, не распались окончательно на элементарные частицы, зацикленные на себе и укомплектованные выпестованными собственными непомерными амбициями и комплексами непризнанных гениев.
Тогда, спустя неделю после потрясения от новой потери, я могла вполне уверенно сказать о себе – «уже адекватна, буря улеглась», сердце – «вошло в график»… Войти-то вошло, да только нет-нет, а соскочет в галоп, вызывая только одно желание: остановиться и перевести дух, чтобы не задохнуться.
Потому что Время в его глобальном значении уже давно сдвинулось и изменило свой ход, став ненормальным для человечества, ненормально распоряжающегося жизнями. Что Время (и мысли, и чувства) – тоже есть некая материя, и к ней применимы те же эмоции и движения, которые мы применяем ко всему живому. И вновь задаешься одним лишь вопросом – почему? Почему каждый раз так больно и неотвратимо? Почему с детства до сих пор не получилось научиться воспринимать уход человека как нечто естественное, на что не нужно растрачивать свое здоровье?..
Но по-другому не получалось никогда. И не получится.

 

* * *

2005 г. Пушкинский праздник поэзии.

Со Станиславом Александровичем мы познакомились на Пушкинском, 2005 года, празднике поэзии, в Пушгорах. Почти не говорили, если и пересекались, то на литературном вечере в Культурном центре. Потом, позже – на его встречах с читателями.
Я до сих пор ломаю голову над одним вопросом: почему однажды, накануне очередной презентации своей новой книги Станислав Александрович отозвал меня в сторону и тихо сказал: «Вон, видишь, пакет (я тот пакет еле дотащила до дома) – возьмёшь домой, почитаешь. Потом вернешь как-нибудь при оказии…» (вернуть я успела).
Там были многостраничная копия рукописи романа «Тень Мастера» – её из-за разрозненности листов я не рискнула прочитать, пухлая подборка стихов, несколько журналов с публикациями его работ, среди которых запомнился очерк «Гавря»…

В последний раз встретила Станислава Александровича в декабре 2007 года (он время от времени заходил в Каверинку). Сетовал на усталость, что нет времени на нормальную работу (писать некогда!), что надоели командировки для читки лекций студентам. Что «будь неладна эта грошовая пенсия, на получение которой угроблено столько сил и нервов!..». Что на днях снова в Москву ехать надо, а ехать не хочется, «Боже, как не хочется!..».

* * *
В пятницу, 8-го февраля 2008 года, шёл мелкий дождь. На кладбище было тихо и безлюдно, как, наверное, бывает всегда. Всё время, пока могилу засыпали землей, ставили венки, около берёзы, выросшей между старых надгробий родителей Станислава Александровича, неподвижно сидела собака. Обычная матёрая дворняга с порванным окровавленным ухом. Подождав, пока от свежей могилы отойдут люди, она села у изголовья холма. Села прямо и торжественно, глядя перед собой в никуда, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, казалось, она даже не дышала.
«Надо же, какая охрана… И как символично…», – подумалось вдруг. Автобус медленно выезжал по дороге, засыпанной мокрым снегом вперемежку с дождём, и я пару раз не выдержала, оглянулась.
Пёс так и не сдвинулся с места.

* * *
Как же долго и трудно нам приходиться учиться не помнить старых обид, не копить новых!.. Как же тяжело вновь и вновь слышать от нашего старшего поколения жёсткие высказывания в адрес тех, с кем когда-то их свела судьба – свела-то не на один день-неделю-месяц! На треть, а то и на полжизни…
Все мы – люди. Все мы – не без греха. Увы, всем нам свойственно не только ошибаться, но и предавать, унижать, оскорблять. Порой – намеренно, порой – невольно.
В одном я уверена: нужно успеть оставить память о себе, след, суть которого – Добро. Ведь если оно было, значит, никуда не денется и не убудет. Тогда и наши души, мысли, поступки станут чище, и дети наши будут смотреть на нас с благодарностью за то, что мы сохранили для них Память. Живую Память.

А судит пусть Бог.

Литературная гостиная в школе № 24

— А какая тема у нас будет в декабре?- спросила меня Светлана Магера, учительница русского языка школы №24, она же инициатор создания школьной литературной гостиной — прообраза нашей писательской.
Я, как куратор, а в школе меня избрали почётным президентом гостиной, вношу предложения, чему посвятить встречу, кого пригласить.
— Новый год не за горами. Нужно что-то необычное, — сказала я. Подумав, добавила: — А давайте проведём кошачью новогоднюю гостиную. Пригласим ребят со своими игрушками-зверушками…»
Идея была одобрена, согласована дата встречи.
И вот я в школе. Такого поворота и размаха событий я не ожидала! Сто двадцать шестиклассников — нарядных, приукрасивших себя ушами, усами, хвостами, вдохновлённых участием в инсценировках про животных, чтением стихов о них, участием в выставках поделок к году петуха, в выставках игрушек — своих зверушек любимых, наконец, участием в литературном конкурсе. Пожалуй, не осталось ни одного из ребят, кто бы не откликнулся на призыв проявить себя в каком-либо конкурсе на этом празднике, получившем название «Мой любимый ласковый зверь.
Желающих осказалось столько, что праздник продлился и на следующий день, но уже в библиотеке. И пусть не все получили дипломы, но тут с полным основанием могут подойти слова » Главное — не победа, главное — участие».
А темы встреч в гостиной уже расписаны аж до апреля включительно.И конечно, на каждой встрече желанными гостями будут писатели.

Ирена Панченко
поэт, член Союза писателей России

Новый год и Рождество в стихах псковских поэтов

С наступающими Новым годом и Рождеством Христовым.
Счастья, любви, мира и благоденствия.

Андрей Бениаминов

ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

Падают снежинки где-то, но не здесь,
За окном лишь дождик свои слёзы льет.
Тащит дядька ёлку (сам промокший весь),
По сему, наверное, скоро Новый год.

И по лужам топая, побежал народ
Закупать подарки, водку с колбасой.
Только мелкий дождик, не перестаёт:
Как и население, он слегка косой.

Окосев от счастья (или от ста граммов),
Незнакомый дядька вдруг пустился в пляс.
К нам приносит злая тётка телеграмму,
С Новым Годом кто-то поздравляет нас.

Тетку понимаю: что же за работа,
Перед Новым годом бегать по домам…
Мои поздравления за её заботу,
Вместе с поздравлением русские сто грамм.

Подобрела тётка, вот, в глазах искринки,
И в ответ, конечно теплые слова.
Развернулись плечи, выпрямилась спинка:
Хорошеют тётки от ста грамм вина.

За окошком дождик каплет без умóлку.
(Видно будет слякоть, а не гололёд),
Я крошу салаты, наряжаю елку:
 Потому, что скоро, скоро Новый год!


Валерий Мухин

ГОДУ УХОДЯЩЕМУ

Прощай, приют надежд моих и дел!.
Стучат неумолимые минуты.
И стало очень грустно почему-то,
Как что-то дорогое проглядел.

Смиренно дней промчавшуюся рать
Я мысленно окидываю взором:
Те дни добром наполнены и вздором —
Иди теперь, попробуй разобрать.

Я пел, как жил… Исхлёстанный житьём,
Глубин тишайших не искал — не рыба.
И, смертный грешник, говорю спасибо
За всё, что было в прожитом моём.

За свет печально-нежных женских глаз,
За ожиданье непришедших писем —
За всё земное, от чего зависим
И что само зависимо от нас.

Гудит мой дом! И жизнь берёт своё,
Где вечное не вечно, а мгновенно.
Прости-прощай! Вовек благословенно
Прошедшее мгновение твоё!


Татьяна Гореликова

С НОВЫМ 2017 ГОДОМ!

Пусть все хорошее придет,
Прекрасное случится.
И в двери Ваши в Новый Год
Нужда не постучится.
Пусть повезет, коль не везло.
И не судите строго
Однажды сотворивших зло,
Их на земле не много.
Пусть в семьях царствует любовь,
Господствует удача.
Пусть дети, что родятся вновь,
С рождения не плачут.
Пусть о родителях своих
Не забывают дети.
Пусть маяком всегда для них
Окно родное светит.
Не торопите жизни бег!
Удачи Вам без меры.
Всего, чем счастлив человек:
Любви
Надежды
Веры!


Александр Себежанин

*   *   *

Январь, мне мил твой несказанный запах,
морозный запах счастья и надежды,
из снега лунного красивые одежды
с мерцаньем звёзд жемчужных в хвойных лапах.


Геннадий Моисеенко

*   *   *

А Зима у нас как в Париже,
И тепло, и снега всё нет.
Новый год всё ближе и ближе,
На гирляндах мерцает свет.

И в замерзших под утро лужах
Отражаются блики звезды,
Но ведь были и снег и стужа,
И ведущие в полночь следы.

Разделяют два года куранты,
В эту ночь мы заснём на заре,
А снежинки, как бриллианты,
Заискрятся у нас во дворе.


Артём Тасалов

НОВЫЙ ГОД

По чорной набережной вдоль
Реки Великой в ночь пространства
Идет семья полюбоваться
Китайским фейерверком что ль.

У младшего глаза горят,
Он знает радость воплощенья.
Серьёзен старший, ибо ад
Предстал и сделал предложенье.

Жена танцует на ходу,
Умеют женщины смеяться,
Когда мужчины в пустоту
Пути как в зеркало глядятся.

Вот это радость — «новый год»…
Господь, дай силы засмеяться!
И мне растягивают рот
В улыбку ангельские пальцы.


Игорь Плохов

НОВОГОДНЯЯ ФАНТАЗИЯ

Шорох снега, блеск бенгальский,
И морозный запах хвои,
Сочиняют ночью сказки
Снегопад и двое.

Ночь и утро, занавеска,
День и вечер, свет и шторы,
Спят, подёргивая леску,
Рыбы – светофоры.

Что-то новое у неба,
Над землёй снежинкам тесно,
Звёзды, словно, крошки хлеба
Для синиц небесных.

Весь проваливаясь колко
В мякоть новогодней дыни,
Сплю, как Дед Мороз под ёлкой
В белом серпантине.


Тамара Соловьёва

С НОВЫМ ГОДОМ, СТРАНА!

Дай Бог, России здравствовать без бед,
Достойной быть среди достойных многих:
Ведь никаких тому препятствий нет —
Лишь дураки, да ветхие дороги!

Вита Пшеничная

СОЧЕЛЬНИК

Не пропадай. В ближайшие сто лет
Мне без тебя с собою не ужиться…
На города лениво ночь ложится,
Закутанная в серебристый плед.

Поговори со мной о чём-нибудь –
Мне нужно рассказать тебе о многом,
Любая тема станет лишь предлогом,
А если что не так, не обессудь.

Канун чудес – шестое января,
Потрескивая, оплывают свечи,
Былого прах мгновением отмечен
На сорванном листке календаря

И ангелы спускаются с небес,
Встречая наши души по дороге…
И чаще вспоминается о Боге
Шестого января, в канун чудес…


Василиса Кравченко

*   *   *

«Свеча горела на столе, свеча горела»
(Б. Пастернак)

Теперь – темнеет рано. За окном
Уже стемнело и не видно улиц.
Метель своим заснеженным крылом
Всех крыш и подоконников коснулась.

В домах теперь – повышенный уют.
На улицах – огни, следы на снеге.
И в каждом абсолютно человеке
Все мысли про грядущее поют:

«Я буду бегать!», «Я начну худеть»
«Я получать теперь начну пятёрки!»,
«Я заведу кота», «Я стану петь»,
«Я выкину не позже марта ёлку».

«Я перееду», «Я ей позвоню!»,
«Я перестану злиться и ругаться»
«Я выучу», «Я сдам», «Я покорю!»…
«Я всё смогу», когда пробьёт двенадцать.

Двенадцать бьёт, звучит российский гимн,
И в прошлом растворяются печали.
Но то, что все себе наобещали,
Всё ж вскоре перекроется иным.

Ну а пока все в радости и в неге,
Сказав друг другу тёплые слова,
Рисуют добрых ангелов на снеге
И ждут
прихода
Рождества…

И в Рождество я часто зажигаю
Одну свечу и подхожу к окну.
Гляжу на тёмно-жёлтую луну,
На огонёк и что-то понимаю.


Надежда Камянчук

СОЧЕЛЬНИК РОЖДЕСТВА

А снег кружился в танце и под ноги валился,
От свежести морозной кружилась голова,
Румяный тонкий месяц над крышами светился,
На землю опустился сочельник Рождества

Торжественно, спокойно и тихо стало в мире:
Лишь к небу поднимался из труб седой дымок.
Мы на земле едины, как жители в квартире,
И надо бы не в ссоре прожить весь этот срок.

А звездная дорожка под ноги опускалась,
Ведь в нынешний сочельник погода — хоть куда!
На крыше как на ёлке, мерцая, возгоралась
Рождественского неба венчальная звезда.


Ирена Панченко

*   *   *

Рождественский вечер спустился на землю,
Умывшийся месяц повис в вышине.
Я тихому звуку небесному внемлю,
Снежинкой звезда засияла во мгле.

А вечер сегодня совсем необычный:
Вот ёлка сверкнула в углу мишурой,
Часы почему-то стучат непривычно,
И что-то сегодня случится со мной.

Быть может, по ниточке памяти вечной
Найдёт меня ныне былая любовь,
С порога, ценя этот миг скоротечный.
Без слёз и упрёка обнимемся вновь.

А может, в часы просветлённой печали
Душою к могилам родных вознесусь.
Пусть весть подадут мне с заоблачных далей,
Что взял их в чертоги свои Иисус.

Кружат надо мной хороводы видений,
Как лёгкие птицы, взмахнувши крылом,
Мелькают забытые лица и тени,
Меня чуть касаясь в полёт е своём.

Свеча оплывает и скоро истает,
И пламя трепещет и рвётся взлететь,
А ночь надо мной и над миром — Святая,
И хочется жить и кого-то согреть.


Дина Дабришюте

НА РОЖДЕСТВО

Сегодня свет пришел с востока,
Сегодня Божье Рождество.
На небе, от земли далеком,
Звезда – предвестница Его.

Волхвы, пришедшие с дарами
К вертепу, где лежал Христос,
Благословлены небесами —
Им Ангел весть благу принес,

Что днесь родился Утешитель,
Вселенной Бог и Господин,
Греха людского искупитель –
Велик и славен Он один!


Андрей Канавщиков

РОЖДЕСТВО

Звёзды со снегом причудливо кружит,
Качается в зыбке младенец-Христос.
Стужа. Но нежная выдалась стужа.
Холодно в мире. Но – тёплый мороз.

Небо в веснушках от звёздных отметин
Тихо склонилось над спящим Христом.
Зыбку качают серебряный ветер,
Ласковый шёпот воды подо льдом.


Татьяна Рыжова

ПСКОВ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Детвора на улице резвится,
Над землёй снежинок торжество,
А душа от радости лучится –
Светлое настало Рождество!

Город весь под праздничным покровом,
Словно зимний рай прекрасен он!
Белоснежных храмов перезвоном
Воздух благодатно напоён.

Псков любимый! Ты ли не достоин
Почестей небесных и земных! –
Созидатель, миротворец, воин,
Колыбель героев и святых.

Говорю, душой ликуя, снова,
Что земли на свете лучше нет!
И ложится снег на плечи Пскова
Памятью давно минувших лет.

 

 

Игорь Исаевъ. Бюро находок для шпионов

Игорь Исаевъ

Бюро находок для шпионов
(рассказ)

По городу металась пурга. Еле теплились фонари. Перебежками от надежды к надежде передвигались люди. Обыкновенного вида человек (от шляпы до ботинок ничего необычного) выскочил из магазина. «Тьфу!» — клацнули двери очередного маркета, выплевывая его на мостовую.
— Шесть часов до Нового Года, — сказал он, отряхнувшись и поглядев на часы, — а я еще не купил подарок.
И верно. Купить подарок небезразличному тебе человеку за шесть часов до Нового Года — невероятное дело. Более того, трудное дело. Магазинные уборщицы 31-го не работают: все итак подметено покупателями…
Пурга будто дразнилась. Снег, как назойливый фокусник, лез в лицо, хватал за щеки, а после появлялся в карманах. Изнемогая и даже не посмотрев на вывеску, человек заскочил в первую попавшуюся лавку.
Там было тепло. Мерно щелкали ходики. Над окном строго хмурилась усатая маска. Ряды разнообразных носов строились над прилавком.
-Неплохо!
Человек вздрогнул. За прилавком напротив, как в зеркале, стоял… он сам.
-Неплохо, — повторил продавец. — Подарок ищете?
-Д-да, — еще не освоившись, промямлил человек. Он никак не мог отвести глаз от лица продавца. Жуткое сходство.
-А ведь вы уже здесь были, — лениво произнес тот. — Иначе я бы не был так похож, — продавец зевнул, — на вас. Не верите?! — оживился он.
-Признаться, да.
-Смотрите, — продавец выложил амбарную книгу. — 31.12., 10.45 Иванов В.М. купил… Что же он купил? Ах да! Сюрприз.., — он вгляделся в ошарашенное лицо посетителя. — Э, да вы ничего не помните. Все правильно. Все так и должно быть. И на вывеску не посмотрели.
-Нет.
-Какой же вы после этого шпион, батенька?
-Я?!!!
-Вы, Владимир Михайлович. Шпион, да еще какой!… Нет, вы не в дурдоме. Если хотите, то я могу быть и Серегой, и Игорем Александровичем, и Толиком, но это за дополнительную плату. А как же не читать! Читаем и мысли, и движения, — продавец скрылся в подсобке. — Это вы у нас такой клиент смирный, удивлением реагируете, а был тут давеча Джеймс Бонд, так все зеркало расстрелял из «Беретты», себя увидев. Как он ее только через таможню провез? Вы не знаете? — из подсобки появился старик. Вгляделся в клиента. — Только не падайте в обморок, милейший.
-И давно вы существуете?
-Гм… О Вавилонской башне слыхали что-нибудь? Вот с тех пор, стало быть, и торгуем. Шпионы тоже люди, им тоже праздник нужон.
-А чей я шпион?
-Как это «чей»? Свой собственный. В щелочку подглядывали? В школе? Записки писали в институте? «Маша+Вова»?! Шифр простенький, но это шифр.
Покупатель засмеялся.
-А вот это вы бросьте, Владимир Михайлович, — заволновался старик. — Вы удивление заказывали, а сами что делаете? Смеетесь? Истерику изображаете?
Изо всех сил хмурясь, клиент, покупатель и шпион за самим собой Владимир Михайлович купил пару накладных носов в подарок на всякий случай, а может, и пригодятся (мало ли с кем встретишься) и, откланявшись, вышел на улицу.
Старик продавец недовольно покачал головой.
-Ну и шпионы пошли. Заказывают удивление, сами хохочут… Носы купил театральные. Чему их только учат?
Было 10 часов вечера. Ворча, старик натянул на себя синий, отороченный белым халат, затем накинул на плечи широкую полосу ваты, прикрепил бороду. Плюясь вездесущей ватой, он нахлобучил на макушку синюю в звездах шапку, взял в руки посох и принялся ждать последнего посетителя, который ровно год тому назад заказал себе удивление…

«НЕ СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ»… ИЛИ КОЭФФИЦИЕНТ ПРАВДОПОДОБИЯ

Валентина ЕФИМОВСКАЯ

«НЕ СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ»…
ИЛИ КОЭФФИЦИЕНТ ПРАВДОПОДОБИЯ

Темы и смыслы прозы (роман «Спастись еще возможно», повесть «Всего лишь пепел», «Роман в письмах по e-mail “Великий”») Игоря Изборцева /Смолькина/.
К 55-летию со Дня рождения

( журнал «Родная Ладога» №3, 2016 г.)


V_EfimovskayaВалентина Валентиновна Ефимовская — коренной житель Санкт-Петербурга, родилась в Ленинграде, имеет два высших образования. Поэт, литературный критик, заместитель гл. ред. журнала «Родная Ладога», автор четырех книг поэзии и книги критики «Резонанс жизни». Руководитель Северо-Западного отделения Академии Российской словесности, советник Российской академии естественных наук, лауреат литературных премий им. Гумилева, «Прохоровское поле», «Имперская культура», «Золотой Витязь», награждена многими медалями, орденом Анастасии Узорешительницы. Секретарь Союза писателей России. Живет в Санкт-Петербурге.


«Всему есть мера, — говорит один из героев романа Игоря Изборцева «Спастись еще возможно, — это я точно знаю. Я не сразу это понял. Долго жил, будто нет никакой меры. Будто можно все»… Кажется, нет ничего нового в этих словах, которые в той или иной транскрипции мы слышим на протяжении жизни и ею же их проверяем. Действительно, есть мера дня и ночи, времен года и самого человеческого века, характеризующегося глубиной пропасти возможного нравственного падения или высотой духовного роста. И только меры безмерной Божественной Любви нет. Для художественной литературы эпохи постмодерна эти категории кажутся устаревшими, сказочно-архаичными, метафоричными. Немногие современные писатели могут рассказывать не об эволюции вкусов и мод или о своих болезненных рефлексиях, а о реальном бытии невидимого, о путях божественных энергий, о поиске истинной человеческой сущности. Для этого нужно особое, горнее зрение, каким обладает известный современный русский писатель Игорь Александрович Изборцев (Смолькин), создающий в наш секулярный век произведения о преображении человеческой души.
Используя опыт русской религиозной философии и традиции художественной литературы ее золотого периода, пронизанной отблесками нетварного света, писателю легче увидеть изъяны современного мира, обращенного не к небесам, а исключительно к самому себе. Хотя с общепринятой гуманистической точки зрения считается, что процесс секуляризации благотворно повлиял на развитие и сплоченность человеческого общества, культура которого, освобожденная от религиозных догм, стала бурно развиваться во всех направлениях. Так с сомнением говорит о превозносимых достоинствах секуляризации в современном мире французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже Оливье Клеман: «Сегодня впервые в истории объединяющая планету западная культура представляется культурой открытой, вопрошающей, светской, лишенной как признаваемого духовного авторитета, так и доминирующей и унифицирующей религиозной идеологии… Наука, техника, знания и искусства, государство и экономическая жизнь отныне располагаются вне так называемой религиозной сферы. Ни государство не имеет намерения управлять церковью, — или церквами, — ни церковь государством. Философия уже давно не служанка богословия. Для одной и той же реальности существует множество подходов, каждый из которых независим, и нет единого критерия. Всякое знание подчиняется своим собственным законам. Религия давно воспринимается как часть культуры. В одном ряду с наукой, спортом, эстетикой, психологией… В жизни восторжествовал эмпиризм видимого и субъективизм удовольствия» [1].
С планетарным диагнозом известного православного священника можно согласиться, но можно ли радоваться за утопающий в свободах, обольщенный богатством мир? Не лучше ли посочувствовать ему и поразмышлять, что в реальности означают эти красивые слова: «эмпиризм видимого и субъективизм удовольствия»? И что мы об этом знаем? А знаем немало, если не о самих понятиях, то об их проводниках и последствиях. Ведь читали и «Вия», и «Страшную месть», и «Мастера и Маргариту». Сегодня общий герой этих бессмертных произведений под вышеназванным девизом вошел в мир без маски, как чистое зло, как претендент на мировое господство. Давно предупреждал Николай Гоголь: «Дело теперь идет не на шутку… мы призваны “на битву”— и с чем? Это ясно — с духом зла, с злой силой, опутывающей сердце людей и заглушающей строгую тайну жизни и сокровеннейшую небесную музыку этой тайны» [2]. Продолжается эта битва и в наше время. И в реальности, и в художественном мире, ее отражающем.
О том, как же битва нелегка и непримирима, рассказывает наш современник, псковский прозаик Игорь Александрович Изборцев. Творчество Игоря Изборцева, хоть оно пространственно и сюжетно связано с древней Псковской землей, родиной писателя, следует рассматривать не в региональных границах, а в контексте великого пласта всей современной русской литературы, неразрывно связанной с тысячелетней отечественной литературно-философской традицией. Потому что искания писателя устремлены к исконным вопросам бытия, к смыслам праведной русской жизни, к поискам и достижению правды Божией на земле.

1. Господь исправит пути твои

Герои всех произведений автора стремятся к правде, к справедливости, только понимают ее по-разному, и пути их в ее поисках оказываются и взаимно перпендикулярными, и даже противоположными. Главный герой новой
повести Игоря Изборцева «Всего лишь пепел» Василий Петрович Пузынев, милицейский начальник, фигура значительная, колоритная. В целом, он человек неплохой, можно сказать, душевный. На службе характеризуется положительно, и звание офицерское честно выслужил, и в «горячую точку» заглянуть пришлось мимоходом. И справедливость понимает в соответствии со своим временем, когда, казалось, волшебные золотые рыбки сами в руки прыгали, обещая все богатства мира. «Бери, сколько сможешь, бери…», — басовито подзадоривал и тогдашний хозяин России. Все желания исполнялись в середине 90-х прошлого века у тех, кто чего-то страстно желал, имел власть и не имел совести. И у Пузынева многие желания исполнились. Но почему он несчастен? Его, стража порядка, настойчиво гложет неизбывная мысль о несправедливости: не о пренебрежении к закону он печется, а подтачивает зависть к более богатым людям.
— Вот ведь, сволочи, гребут. И как? Легко и грациозно! — с восхищением в голосе сказал он подавшей ему чай жене. — Мешками, миллионами долларов! Вот это, понимаю, размах! Хозяева жизни!
— О чем это ты? — спросила Ангелина Ивановна, разрезая яблочный пирог.
— Тут с хлеба на квас перебиваешься, а там…, — Василий Петрович, в запальчивости пролив на рубашку горячий чай, взялся дуть себе на грудь и хлопать ладонью. — Воры! — восклицал он. — Все себе! Себе! А другим?
— Воруют? — Ангелина Ивановна с философским спокойствием откусила малюсенький кусочек пирога, грациозно пригубила чай из синенькой фарфоровой чашечки и деликатно поинтересовалась: — А когда же у нас не воровали?
— Да не в том дело, что воруют, — Василий Петрович оставил в покое рубаху и отправил в рот основательный кусок пирога, — не в самом… факте… дело… — продолжал он, энергично работая челюстями, — дело в количестве. Скоро ведь все украдут, что другим-то останется?
Но и Пузынев не обижен судьбой, не так мало ему «по справедливости» и в соответствии с должностью досталось. И квартирка трехкомнатная в центре города, и домишко в два с четвертью этажа общей площадью в триста восемнадцать квадратных метров, и участочек в десятки соток на берегу девственного Окуневского озера. Но неспокойно на сердце служивого, все что-то мучает: то обуревают мечты о новой должности, то желание жить ярче и интересней, чем в эпоху восьмидесятых. Ведь недостижимое прежде стало реальностью: и просторные дома, и иностранные машины, и отдых среди пальм на побережьях океанов. Сказка! Чудеса! И хочется ему в такую сказку. И страстно свободы хочется, чтобы «по своей воле пожить». Как говорил Достоевский, «человеку надо — одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» (Достоевский Ф. М. «Записки из подполья»).
Так ведь никто не запрещает. Человеку на земле Бог дает свободу выбора. И он может выбрать зло или добро, сторону света или область тьмы. Тут не умом, а душой выбирать надо. Не задумываясь о последствиях, весело купается в своем самохотении Пузынев, легко встав на сторону греха, мучается от того, что не возникает в его душе настоящей радости даже при исполнении всех его мечтаний, даже при обладании всеми желанными вещами. И мечется главный герой «хитрой», только на первый взгляд приключенческой, повести Игоря Изборцева, и раздувается от собственной важности, и летает по жизни, как пузырь (и фамилия созвучна этой конструкции, обладающей формой без содержания), но ни удовлетвориться, ни приземлиться не может.
Он уверенно шел по деревне. Если бы в этот момент его видел кто- то из сослуживцев, то непременно отметил бы, что и походкой, и повадкой коллега Пузынев явно перешагнул за границы своего звания и должностных полномочий. С такой сановитой важностью, внушающей окружающим трепет и благоговение, ходят лишь трехзвездочные генералы да заместители министров. Но примерно в таких чинах и мнил себя сейчас Василий Петрович, блуждая мыслью в лабиринтах своих грез. О, знал бы областной прокурор, с каких высот взирал на него иной раз милицейский чин Пузынев! Не миновать бы тому Пузыневу беды! Но не научились еще прокуроры блюсти надзор за содержимым голов российских граждан. Не научились! И наверняка в этом нет никакой беды.
Никакой беды не предвещает и начало повести, которому присуща иллюстративно-эмоциональная семантика. Реалистические подробности, повышенная динамика развития сюжета используются писателем для изображения сугубо материалистического, безблагодатного среза современного суетного бытия, в котором действуют невидимые разрушающие центробежные силы, не позволяющие в прекрасном уголке Псковщины наладить гармоничную, счастливую жизнь. Автор повести не называет эти силы, не классифицирует их, не навязывает своего к ним отношения, но, показывая их в проявлении и ужасающих последствиях в сопоставлении с исконными русскими православными праздниками и обычаями, заставляет задуматься читателя. Писатель, наталкивая читателя на нужные ему размышления и переживания, подогревает восприятие одной из самых жутких сцен повести — сцены празднования «Хэллоуина», модного заморского праздника, символичным описанием леденящего разгула природы. Тяжелая хмарь, закрученная холодным ветром против часовой стрелки (против правды), наползает на русский край как всегда с Запада, выстуживая души и жилища, не защищенные Господними иконами. Этим реалистичным зловещим пейзажем автор повести, не сомневающийся в существовании двух незримых противоборствующих миров, помогает и читателю отринуть сомнения в реальности злых сил.
В начале октября из Балтии недобрыми посланниками поползли циклоны с сильными ветрами и дождями. От стекающих со склонов долины вод озеро ходило ходуном, но чудом держалось в пределах берегов. Жуткого вида тучи, задевая черными брюшинами кромку леса, двигались кругом против хода часов. Дождь колотил по крыше и сбивал листву с берез и осин в примыкающей к участку рощице. Зябкая оторопь сковала дом. Пылающий в камине огонь, сколь ни силился, не мог прогнать холод и вернуть жизнь в застывшие стены.
Сцена праздничной оргии задумана автором повести не только, чтобы подтвердить реальность темных сил, но чтобы показать глупость, мелочность ее участников, отвратительную зависимость от «чар всяческих мод». Ведь Пузынев затеял этот шабаш не столько из-за каких-то своих мировоззренческих амбиций или атеистических убеждений, а, можно сказать, по глупости, для того, чтобы сблизиться с районным начальством, чтобы продемонстрировать свою толерантность, не отстать от «просвещенного мира», наконец, чтобы «модно» повеселиться. Но ведь еще Гоголь предупреждал о небезобидности зависимости от моды, называя ее духовным усыплением. «Что значит мода — ничтожная, незначащая, которую человек допустил вначале как мелочь, и которая теперь, как полная хозяйка, стала распоряжаться в наших домах, выгоняя все, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа, а между тем боится не исполнить ее (моды) малейшие приказаниям» [3]. Мода на наряды страшна разорительной кабалой, но мода заигрывания с дьявольскими силами опасна для жизни. Зло шуток не понимает. Так и случилось на празднике «Хэллоуин 1997», для которого Василий Петрович Пузынев щедро предоставил свой дом и участок на берегу Окуневского озера, которое, как заметил один из участников праздника, такого количества электрического освещения не видело со времен Ледникового периода.
Среди прибывших гостей, в масках оборотней и вурдалаков, по дорожкам прогуливались районный прокурор, главы нескольких волостей, начальник пожарной охраны, зам. главы администрации района, коллеги по горотделу, несколько депутатов разных уровней и прочие важные персоны.
Потом с украшенной множественными изображениями тыкв сцены к присутствующим обратилась директор районного Медиа-центра, полная лысоватая мадам в зеленом плаще-балахоне:
— Сегодня, дамы и господа, у нас великий праздник — день всех святых. Весь просвещенный мир празднует его весело и радостно. И только в России, решением глав крупнейших религиозных конфессий, Хэллоуин, объявлен «вне закона». Но мы, как люди просвещенные и передовые, способны принимать самостоятельные решения. Будем же веселиться, есть, пить и радоваться жизни! По преданию в эту ночь открывается граница между миром мертвых и живых, и тени усопших в прошедшем году навещают землю. Поэтому все надевайте маски нечистой силы, чтобы вас не узнали или приняли за своего…
И позабавились все эти просвещенные люди в мертвенном мире нечисти, когда ночь трещала, лопалась, извергая из обнажающихся щелей непроглядную муть, которая устремлялась навстречу свету, смешивалась с ним, отбирая от него силу…
И воскликнул вдруг Василий Петрович, подвергшийся в эту ночь омерзительным метаморфозам: тут хочешь не хочешь, а поверишь в нечистую силу. Ты как думаешь, сержант?
— Думаю, просто лишку хватанули, но может, и бес попутал? — неуверенно предположил тот.
— То-то и оно! — Василий Петрович огляделся по сторонам. — Наши гости не случайные люди, они огонь и воду прошли по части выпивок и банкетов. Так просто тут никого с ног не сшибешь. Нет, что-то нечисто с этим Хэллоуином! Перебор какой-то.
Но эта догадка не смягчила тайных намерений господина Пузынева, не умерила его пыла в сражении с церковью, которую начали строить непонятные ему люди в «его» деревеньке Большие Росы. А чем помешала ему это строительство? Да просто нарушило его «субъективное удовольствие», удовольствие наслаждаться мнимостью, что все вокруг принадлежит Пузыневу, что он здесь бог и царь. Как известно, объективное качество приятного не является нарушением богоданных смыслов, но если всеобщим критерием, мотивацией поступков становится только субъективное удовольствие, то происходит нарушение гармоничной картины бытия. Так, например, стремление к высшей должности во благо людей не грешно, если оно не связано с тщеславием, властолюбием, личным обогащением. Или, как говорит известный религиозный философ Дитрих фон Гильдебранд: «Если чисто субъективное удовольствие становится всеобщим критерием нашего отношения к жизни, то такое отношение явно противоречит безобидному имманентному характеру приятного, доставляющему нам субъективное удовольствие. Выбор субъективного удовольствия в качестве всеобщего критерия нашей мотивации является эгоцентрической гипертрофией гордыни и чувственности, результатом невосприимчивости к объективной значимости, свойственной соответствующему объекту. Одним словом, это фальсификация мира».[4] С гоголевской наблюдательностью темных сторон жизни, с романтической верой в победу добра и убежденностью в высшее призвание человека автор повести изображает этот фальшивый мир во всей его жуткой реальности. Но не для того, чтобы попугать новыми образами царства зла во главе с его предводителем или создать современную вариацию приключений Воланда. Нет, задача этой повести иная. Автор не берется обличать смертные грехи и погрязший в них мир. Задача скромнее, его справедливо волнует тлетворное влияние будничного, незаметного греха или, говоря словами архиепископа Иоанна (Шаховского), — неотвратимый «апокалипсис мелкого греха». «Тема о нравственно маленьком совсем не мелка. Здесь отражение апокалиптического упрека Божьего христианскому миру, что он “забыл первую любовь свою”. Сколь чище и нравственно выше человека сейчас даже та пошатнувшаяся природа, из которой создано его тело. Как чист камень, готовый вопиять против людей, не воздающих славу Богу, как чисты цветы, деревья в своем чудном кругу жизни, как великолепно покорны закону Творца звери в чистоте своей. Божья природа не курит, не наркотизируется, не развратничает, не вытравляет Богом данного плода… Речь о необходимости отвержения даже самого мелкого греха приводит нас к самому важному вопросу человеческой жизни: к вопросу о жизни после смерти».[5]
Конечно, Пузынев, живущий по своим законам, не задумывается над такими вопросами. Опираясь только на свои ограниченные знания, признающий, говоря словами философии, чувственное восприятие и личный опыт лучшими источниками познания, подчиняясь «эмпиризму видимого», он укореняется в своей непримиримой ненависти к чужому опыту и к иной точке зрения. И не видя «невидимого неба», убежден, что его нет. А как говорит архиепископ Иоанн (Шаховской), «Здесь, на земле, мы истинно в темноте духа, в утробе его. И неужели не преступно, находясь в таком состоянии, не готовиться к своему настоящему рождению, но считать свой мрак — либо идеальным предельно радостным местом жизни (как считает оптимистический атеизм), либо непонятным местом бессмысленных страданий (как считает атеизм пессимистический)? Физическим глазом смысл, конечно, не виден, но в него очень легко, более чем легко поверить, подумав над собой и над Евангелием» [6].
Мучительно трудно приходит к главному герою повести, оказавшемуся на грани смерти, осознание мифичности своего бытия. Казалось бы — туда ему и дорога, кому нужен этот никчемный человек, подтверждающий гоголевское определение пошлости, которая выглядит более отталкивающе, даже чем злодейство, потому что «это понятие стоит вне моральных категорий». Но автор спасает своего непутевого Пузынева, потому что согласен с другой богословской мыслью, что не все, даже в грешном человеке, может почернеть. Не может даже отъявленный грешник перепродать тьме свет Божий, сокрытый в каждой душе. И в душе милиционера Пузынева существует осколок света, иначе не мог бы он видеть время от времени своего умершего деда Колю, не разговаривал бы с ним, наставляющим «с того света» внука на нравственный путь. Иначе не появилось бы в начале повести очень дорогое длинное черное платье, которое Пузынев купил своей жене для празднования новоселья, а она впервые его надела в финале истории на двунадесятый праздник в церковь. Иначе бы не подправлял своего глупого отца его сын Юрий — Георгий, обладавший духовным предчувствием. Да и двух главных героинь повести, двух старушек Анну Васильевну и Анфису Сергеевну, Пузынев, наверное, тоже бы видеть не мог. А он их видел, пусть спорил, сердился на них, но видел, общался и прислушивался к их невероятным рассказам и трудным советам. Да иначе и быть не могло в ласковом райском домике на окраине крохотной деревеньки, где жили эти невероятные старушки.
На четырех подворьях — избы как избы: косые от старости, почерневшие от сырости и грязи. А пятая избушка вырастала сказочным домиком, сложенным как будто из шоколадных пряников и марципана. Крыша у нее была голубенькая с желтой крапинкой, стены оранжевые, окошки беленькие. Так бы и съел. Сержанты даже принюхались: а ну и впрямь съедобный? Да нет, все из ординарного дерева, спиленного не иначе как в четвертую сталинскую пятилетку, но посмотришь, не налюбуешься: и аккуратно, и нарядно, и светло. Внутри — ласковые скамейки, укрытые самоткаными ковриками, дубовый стол под голубой скатеркой, повсюду вышитые салфетки; на стеночках — фотографии в аккуратных рамочках, в красном углу — святые образа. И печка русская — большая, белая, важная. Воздух был пропитан ароматом полевых трав, вызывающим в носу нежное свербение. Встретила же их посреди всего этого крестьянского благодушия и уюта не какая-нибудь злобная бабуся с палкой в руке и толстыми очками на носу, а вполне благообразная миниатюрная старушка с крохотным фарфоровым личиком — ну прямо Божий одуванчик.
Сильны в своих вековых устоях, в своей Православной вере эти два «Божие одуванчика», олицетворяющие не рвущуюся связь времен, златую цепь бессмертной красоты, что то же — доброты.
Василий Петрович резко повернулся и приготовился что-то гаркнуть, но голос пропал. Метрах в пяти от него прямо возле сверкающего купола стояли две воздушные старушки с фарфоровыми личиками. Солнце заливало их яркими лучами, и от того женщины казались радостными золотыми цветками. В одинаковых белых платочках, ситцевых юбках и светлых шерстяных кофтах, они выглядели как две сестрицы, старшая и младшенькая, и ни один здравомыслящий человек не допустил бы мысли, что дни их рождения отдалены один от другого без малого на полвека.
Невозможно поверить, что старшая — родилась в середине XIX века, да и младшая помнит больше событий, чем в обычную человеческую жизнь вмещается. Но как же в это не поверить, если сказано, что «красота спасет мир», а значит, она бессмертна. С гоголевским трепетом и восторгом Игорь Изборцев поклоняется «святыне красоты», потому, что согласен с мыслью Гоголя — «в нас живет неистребимый и уходящий своими корнями в самую глубь души эстетический подход к человеку» [7], предполагающий видение в нем духовного роста, движения ввысь, горения неиссякаемой любви. Красота — это не только внешность, но любовь. Красота — это чудо. И она вечна.
Вторая часть повести пронизана божественным светом, наполнена чудесами. Постепенно, из дверей строящейся рядом с домом Пузынева и быстро взрастающей церкви, из ладанно клубящихся глубин времен просачивается духовный свет. Сначала узкой полоской, потом все шире и шире, превращаясь в океан света. И не может его преградить смертный человек, тем более озлобленный грешник Василий Пузынев. Светлая сторона повести обширна, победоносна, милосердна. Приключенческая завязка произведения трансформируется в притчево-сказочную кульминацию. Для прояснения ее смыслов требуется не обычный разговорный или риторический стиль, а жанр, где смешивается «банальность видимого и парадоксальность неизреченного» (Оливье Клеман), такой стиль речи, где говорится гораздо больше, чем могут сказать слова. В этой части повести писатель использует художественные средства притчи, потому что невозможно обычными словами рассказать историю о загадочном, невероятном по рациональным представлениям исчезновении отряда псковского ОМОНа. Под командованием майора Васнецова отряд прибыл по хитрости Пузынева в деревню, якобы на маневры, а на самом деле для устрашения церковной общины.
Прибыть-то прибыли бравые молодцы, да вскоре все исчезли. И не могли их найти в деревне в пять домов целые сутки. А дело было просто — милиционеры оказались в пространстве света, ведущего внутрь храма и дальше к иконостасу, и к исповеди, и к Престолу Господню, и к Причащению Святых Даров. А там иное и время, и пространство, и смыслы, и образы. Поэтому отсутствие милиционеров, показавшееся им самим не более часа, на самом деле простерлось на сутки — по велению их душ, изголодавшихся по общению с Богом. Никто молодых солдат в это пространство света не заманивал, пошли сами, по воле душ своих от рождения христианских, будто чувствовали необходимость прикоснуться к Господу, подготовиться к жертве «за други своя». Будто знали, что кто-то из них окажется в составе 6-й роты в бою 1 марта 2000 года на высоте 776 в Чечне, кто-то погибнет от рук местных бандитов. Символична фамилия командира отряда, однофамильца знаменитому русскому иконописцу Васнецову, что наводит на мысль о грядущих их святых подвигах за веру и Отечество.
Чудное происшествие с отрядом бойцов сильно повлияло и на Пузынева, который, оказывается, не тогда был настоящим, когда как гоголевский Пацюк поглощал бараньи тефтельки, бурча, «ничего, недолго осталось, скоро заживем. Еще завидовать нам будут». А тогда, когда начал осознавать наличие иного, невидимого мира, испытав настоящий страх перед радостью поющих людей: Радуйся, Кресте, образе неописанный и многоименитый, Древо требогатное, страшно же и всеблаженно; радуйся, Кресте всесвятый и всесильный; радуйся, хранителю жизни нашея, Господень Кресте многопетый. Кресте Честный, хранитель души и тела буди ми, образом своим бесы низлагая, враги отгоняя, страсти упраждняя, и благословение даруя ми, и жизнь и силу, содействием Святаго Духа, и честными Пречистыя мольбами.
И тогда был настоящим, когда спасенный из догорающего своего дома Божиим промыслом и молитвами милосердных односельчан, пускал по ветру пепел своих зримых богатств над озером, которое должно было, как ему казалось прежде, смотреть на него, а оно по своей природе всегда смотрело в небо. Как же раньше он, несчастный, этого не заметил. Так же, наверное, как пропустил этот благополучный здоровяк-милиционер мимо своих ушей предсказание Анны Васильевны: «ты погляди, какой он маленький, хрупкий, ветерок подует, он и взовьется горсткой пепла в небо».
Финал повести драматичен, но не трагичен. Начинающаяся как приключенческая — повесть оказалась драмой человеческой личности, вступившей в конфликт с собой, со своими истоками, со всем своим родным. Но Господь исправил его пути. Пузынев, которого все в психиатрической клинике ласково называли Вася, не раскаялся, кажется, не много и понял из произошедшего, но почувствовал смысл своей дальнейшей жизни в возможности делать добро. Будучи пациентом этого заведения, он принял на себя заботу о больных, стал санитаром, трудился упорно, пока позволяли ему силы в руках и ногах. Иногда спал единожды за двое-трое суток. Но главное, стал прислушиваться к тому, что происходило в душе, куда стала заглядывать радость. Радость и умиротворение наполняли его сердце, когда к нему по большим Православным праздникам приходили две старые знакомые старушки с фарфоровыми личиками, два его ангела-хранителя.
Кто-то сравнил их с заздравными восковыми свечками. Действительно, исходящее от них тихое успокоительное тепло, как и пламя церковной свечи, вселяло в сердце надежду. И вера от этого становилась крепче. А что человек без веры? Быть может, об этом думал Василий Петрович, когда прилучалось ему стоять рядом с этими редкими гостьями? В глазах его в эти мгновения мелькало явственное выражение счастья, столь несвойственного ему в последние годы, но, как видно, подспудно живущего в нем и ожидающего будущего развития…
Такой открытый финал повести, предполагающий будущее духовное развитие героя, делает ее обнадеживающей и при всех чудесных событиях реалистичной в той мере, которая достаточно характеризует особое призвание Православной России и народа ее.

2. Коэффициент правдоподобия

Если в повести Игоря Изборцева «Всего лишь пепел» Бог по милости Своей спасает грешника и Своей волей исправляет его пути, то в романе «Спастись еще возможно» писатель рассматривает более трудный путь спасения, путь сознательного преображения падшего человека. Истинное преображение имеет евхаристические и эсхатологические смыслы. «Прилеплятися Богову» — вот в чем, как говорит русский религиозный философ Михаил Тареев, смысл человеческого существования: через Церковь, через евхаристическое собрание, через молитву, через христианские подвиги в монастыре или в миру — входить в духовное тело Христа, в Вечность. Сложнейшая связь Бога, мира и человека исследуется в христианской антропологии. Как пишет в своей книге известный богослов митрополит Константин (Горянов), «Размышления над проблемой соотношения Бога и мира во всех его проявлениях, христианской аскезы и творческого процесса в русской богословской и философской мысли расширили и углубили, по сути, трудный русский путь к истине. Этот путь был не нов и проистекал из богатого исторического опыта подвижничества христианина в миру, но до поры оставлял человека без руководства во многих областях. В частности, как в области духовного творчества самой человеческой личности, так и в творчестве художественном, а также в вопросах культуры и науки. Русская философская мысль XIX—XX вв. много способствовала в рамках русской культурной традиции религиозно-философскому осмыслению как самой “тайны человека”, так и возможности, и значению созидательного творчества в жизни человека, доказала, что и здесь основной мерой является Православие» [8]. И русская художественная литература не один век занимается поисками человека в человеке, бессмертного в смертном, истинной человеческой сущности и разгадки тайны бытия.
Автор с первых страниц книги обозначает пути и цели этого поиска. Роман начинается с пролога, «из-за такта», как музыкальное произведение, обещающее развитие темы в означенной тональности. Упоминанием в разговоре старика с внуком основных русских смыслов, среди которых любовь, патриотизм, покаяние, спасение Христом разбойника — обозначается обширное реальное пространство, в котором будет происходить действие этой на первый взгляд не вполне реальной истории. Художественными приемами автор усиливает ощущение подлинности, типичности, например, картиной уходящих вдаль действующих лиц пролога — старика и юноши, выстроенной в прямой перспективе посюстороннего мира. Старик и юноша уходили своим всегдашним путем, куда-то в сторону Васильевского храма и далее вверх по Советской. Удаляясь, их фигуры становились все меньше и меньше, пока совсем не затерялись среди фонарных столбов и случайных прохожих.
Так что в дальнейшем встреча главного героя по кличке Прямой с посланцем из ада, убитым им подельником Павлом Ивановичем Глушковым, не кажется вымыслом. И подробный рассказ этого несчастного об адских муках кажется правдоподобным до мурашек.
Представляешь, Сережа, я поднялся еще выше, увидел, — нет, ты не поверишь, — я увидел демонов, или по-нашему, по-русски, — бесов: гнусных, отвратительно-безобразных, гомонящих что-то на варварском птичьем наречье. И я забыл про все — про машины, дома, деньги, про женщин. Я затрепетал, когда они потянули ко мне свои страшные черные лапы, я понял, что перед ними бессилен, — понимаешь? — во сто крат больше бессилен, чем прежде передо мной лох распоследний. Я бессилен и полностью в их власти. «Наш! Наш! Наш!» — клокотали они радостно, и некому — понимаешь? — совсем некому было за меня заступиться. Я почувствовал, я почти понял и поверил, что есть сила, которая может меня спасти, но не знал, кого об этом просить. Я хотел вспомнить, чье имя надо назвать, и не смог. Ты понимаешь? Я не смог вспомнить имя Того, Кого мы на земле всуе поминаем почти ежечасно. Вот такая, Сережа, нам кара, первая кара, а остальным мукам — несть числа…
Парадоксально, но убитый бандит благодарит Прямого за то, что тот его убил, а по сути, за то, что Павел Иванович принял мученическую смерть; это оставляет ему надежду если не на спасение, то на снисхождение. Но не за жалостью пришел посланец, а как сам признается, — велено ему Сергею показать эти самые муки. Кем? Зачем? Чтобы предупредить? Чтобы убедить, что у того не все потеряно, и спастись он еще может? Значит, верят в него спасительные силы. Значит, стоят они за его спиной. Значит, нужны еще России примеры преображения разбойника во святого старца. Погибнет мир, если не останется святых. Не подозревая, кто это такие, Прямой, поседевший от встречи с убитым приятелем, поверил всей душой в предупреждение. Автор живописно, зримо изображает эту встречу и адские сцены для того, чтобы сильнее убедился в них главный герой романа, не имеющий опыта видения невидимого. Трудно, долго, рецидивно будет избавляться он от груза своих смертных грехов и так же трудно, через прозрение невидимого, через преодоление и покаяние, через сострадание и милосердие возвращать свое Богом данное крещеное имя Сергей.
Тема спасения «благоразумного разбойника» в русской литературе не нова, к ней обращались многие русские классики, исследовавшие развитие «внутреннего человека» в соответствии с Новым Заветом и в модусе церковного бытия. Берясь за такую, достаточно исследованную великими предшественниками тему, автор возлагает на себя особую ответственность — сказать свое слово, вывести эту фундаментально значимую русскую проблему на уровень новейшего времени, убедительно рассказать языком современной литературы о вечном бытии Духа скептически настроенному секулярному миру. Историю спасения своего «благоразумного разбойника», рассматривая ее неизменно в традиционной христианской логике, Игорь Изборцев облек в сложную приключенческую форму, промодулировал интригой, удерживающей до последних страниц внимание нетерпеливого читателя, привыкшего к ускоряющемуся темпу жизни. Все есть в романе — и таинственный портфель-дипломат с компроматом, и охота за ним спецслужб, и чеченский след, и героические подвиги русских воинов, и бесовские козни, и таинственный скит в лесной чаще, и любовь, и обнадеживающий финал. Как в сказке. Иной читатель, не верящий в рай и ад, в противоборство света и тьмы, так и определит жанр этого произведения: захватывает, но все происходящее кажется невероятным. А другой читатель скажет — все правда, все в жизни так и есть. И где критерий истинности оценки? Кто из двоих будет прав?
Правда — понятие объективное, божественное, высший, евангельский уровень бытия. В рассматриваем случае — правда — то, что хочет сказать читателю автор. Но удается ему отразить ее художественными средствами с определенной долей вероятности. Абсолютного выражения правды в произведении человеческого разума и духа, даже гениального, быть не может. В любом случае, это будет субъективное отражение события. С точки зрения законодательных структур Сергей Прямков должен понести наказание по приговору суда в местах заключения и там исправиться. Это по Закону. С точки зрения верующего человека главный герой романа в тюрьме падет еще ниже и погибнет нераскаянным грешником. Поэтому он должен искупить свою вину молитвенно, осмыслив ее, раскаяться в содеянном и не грешить более, стать соработником Творца. Это по Благодати. Обе тенденции соответствуют существующим формам жизни. Но роман постоянно заставляет удивляться, сомневаться, размышлять о степени схожести происходящего в нем с объективной действительностью. По примеру математики, науки, на которой основана Гармония, именно алгеброй поверяющаяся, можно условно охарактеризовать реалистичность романа коэффициентом правдоподобия. В статистике через коэффициент правдоподобия двух значений определяется, какое значение наиболее правдоподобно. В пределе он стремится к абсолютной единице. Применительно к роману, если этот коэффициент много ниже, то сочинение не имеет смысла. Если величина коэффициента все же значительна, то произведение вызывает доверие читателей. И в выбранном автором бытии по Благодати невероятные события и метаморфозы также оказываются достоверными, как достоверны существование Божьего мира и возможность восстановления образа Божия в человеке.
Так как Игорь Изборцев поставил перед собой сложнейшую задачу — показать невидимый процесс возрастания человеческого духа, ему приходится прибегать к сложной системе доказательств: к литературно-исторической аргументации, к психологическим мотивировкам, к Библейским цитатам, к аналогиям из житийной литературы. Повествование насыщено элементами христианских вероучительных истин, принимаемых всей полнотой Православной Церкви. Автор выстраивает сложнейшую зависимость между лицами и происшествиями, доказывая, что события могли иметь место, тем более что в отдельности каждое из них похоже на то, что случается в жизни по вере. Например, как не поверить в случай с медведем, спасшим героя от чеченского кинжала. Ведь хозяин русского леса и Сергию Радонежскому, и Серафиму Саровскому помогал и прислуживал.
Все дальнейшее произошло настолько быстро, что в растерянной голове Прямого остался лишь какой-то длинный черный мазок, будто расплывчатая тень от промелькнувшего рядом тяжелого трейлера. За спиной Ахмета, все-таки доставшего кинжал и ловко поигрывавшего им между пальцев, вдруг, будто из ниоткуда, возникла огромная черная тень, и тут же в уши ворвался устрашающий медвежий рев. Огромная когтистая лапа, как тростинку смела Ахмета в сторону… Мгновенно обернувшийся Ваха увидел перед собой распахнутую медвежью пасть, чудовищные клыки и ощутил зловонное звериное дыхание. Неизвестно, что он подумал в этот момент, успел ли он вообще что-либо подумать? По крайней мере, кинжал в его руке так и не превратился в грозное оружие, оставаясь просто зажатым там посторонним предметом. Медведь устрашающе завис… но вдруг почему-то передумал завершать атаку. Еще через одно мгновение, легко коснувшись лохматым боком словно пораженного столбняком Вахи, бурый лесной великан скрылся за деревьями.
Даже русскому медведю присуще милосердие. Но немилосердны силы зла. С гоголевским упорством писатель доказывает существование двух миров — праведного и демонического. Но если Гоголю было свойственно романтическое отношение к миру, и образы своих героев, подмечая все мерзкие стороны их жизни, он в некоторой степени смягчал своей надеждой на их пробуждение, то Игорь Изборцев категорически непримирим с миром, отвергающим Бога. А это не только бесовский мир, но и зримый, окружающий Россию западный мир, отвергший Христову веру. Метафора не искажает и не опровергает реальность, наоборот, подчеркивает ее скрытые свойства. Метафоричны, а значит, реальны, образы цыгана и цыганки, которые преследуют, искушают Сергея на пути его спасения, как бесы строят ему препятствия, пытаются погубить. Папесса и Ром — ассоциируются эти имена с грехопадением Первого Рима, который поныне претендует на власть в христианском мире, не принимая во внимание, что Второго Рима уже нет, а Четвертому — не бывать. Не затихло в столетиях эхо предсказания псковского монаха Филофея, звучит громко и трепетно, как било Спасо-Елизаровского монастыря в псковском лесу, который автор вводит полноправным героем в роман. Лес и защищает, и согревает, и кормит, и вразумляет. Ясное утреннее небо дарило нежную прохладу; лес, он так легко и спокойно, так умиротворяющее тихо шептал: «Не бойся, все будет хорошо…», всем своим видом отрицая малейшую возможность беды.
Много достоверности добавляет роману природа, образы которой с такой любовью, с такой поэтичностью создает писатель. Но еще больше подтверждают реальность происходящего — истории людских судеб, автору интересны судьбы военных. Мощный патриотический пласт произведения излучает жизнетворный свет. Три бойца — Полковник, Сержант и Охотник охраняют Сергея на первом отрезке его спасительного пути. Образы разведчиков очень светлые, мощные, добрые. Рядом с этими героями, милосердными к людям и немилосердными к врагам Отечества и веры, Сергей впервые ощутил радость, занялись в его душе первые блики преображения. Прямой перевел дух. Неизвестно от чего, но ему стало легче. Не от того, что Сержант пожалел каких-то там неизвестных афганцев. Нет. Просто вдруг рядом с Сержантом стало ему теплей и радостней. Радостней и теплей…
Все трое героически погибают, исполняя приказ Родины и спасая бедолагу, по следу которого иду наемные убийцы. Автор не дает бойцам реальных имен при жизни, что делает образы героев типичными, но называет по именам после смерти, ведь в своем крещеном имени человек предстает пред Богом. Сергей искуплен у мира смерти их жизнями, по неизменной сути воинской присяги — «жизнь свою за други своя». Но не остается одиноким на своем пути герой романа, вывела его дорога к лесному скиту, где приняла его под свое усмотрение другая рать, высшей иерархии — священническая, люди, наделенные Святым Духом от Бога. Ступени лествицы преображения для Сергея становятся круче и в то же время легче. Все ему помогут, всё подскажут батюшки, и главные смыслы выделят, и грех научат изжить. Только не испугайся высоты, только всеядное свое хотение скрепи, только меру всему уразумей, только склони главу свою гордую, входя в Церковь Православную — неустанную людскую спасительницу. Последний оплот порядка — это Церковь Христова. Православная Церковь! Мир уже не способен сопротивляться, он давно побежден! Лишь Церковь удерживает этот мир от торжества хаоса. Лишь она! И посмотрите, сколько же на нее нападок… Догмы — это единственное, что осталось здравого и спасительного в изменчивом разрушающемся мире. Это, как писал Максим Исповедник, отражение онтологических законов бытия. Это откровения Творца возлюбленной им твари. Мир стоит этими законами!
Где ж в этих словах неправда? Все верно, и все достоверно в романе Игоря Изборцева, знающего о Церкви и о людях ее не понаслышке. Он сам и церковный строитель, и жертвователь, и прихожанин, борющийся, как бесстрашный псковский воин с легионами Стефана Батория, с современными полчищами убийственной неправды. Что бы ни делалось в среде народной, всегда была одна цель доискаться правды. Помните, как говорил об этом Достоевский? «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем неоспоримо: это именно то, что он, в своем целом, по крайней мере, никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!» Именно вот эту природную чистоту, детскость русского народа сейчас успешно искореняют. И один из главных приемов — расслаивание правды на множество маленьких, не совпадающих друг с другом «правдок». Дескать, все они имеют право на существование! Все! Инфернальный плюрализм!
А правда целостна, если целостно время, если не забывается в нем московский человек, прозванный Василием Блаженным, и псковский Николка юродивый на своем коне — деревянной палочке, не убоявшийся сказать правду грозному Царю. Невозможно не верить историческим вставкам в роман, который композиционно выстроен так, что совмещается прошлое и настоящее. Показательна композиционная находка писателя — подглавки или «временные возвращения»: «неделей ранее», «четырьмя часами ранее», «ретроспектива», «1570 год от Рождества Христова. Псков» и т. п. Как будто крепким швом «назад иголку» писатель сшивает время, которое нельзя рассматривать по кусочкам, а только в целостности, если хочешь понять тайну бытия. Так композиция произведения способствует прояснению сложных смыслов романа.
И отсылает нас писатель в своих поисках даже в 107-й год от Рождества Христова, в Сирийскую Антиохию и Рим. В этой исторической ретроспективе автор как будто спорит с художественной этикой известного своего соотечественника, подвергшего себя соблазну присоединиться к обществу Иешуа и Пилата, вложившего свою речь в их уста. Игорь Изборцев отправляется в 107-й год, чтобы напомнить нам о великом подвиге веры Игнатия Богоносца его же словами из письма святого, обращенного к мучителю, римскому императору Траяну: «Хочу быть Божиим, — не отдавайте меня миру. Позвольте мне быть подражателем страданий Бога моего». Этот исторический отрывок свидетельствует еще и о значении молитвы в деле спасения, о котором так мудро говорит заботливый духовный наставник Сергея, нашедшего свое место в Церкви, ощутившего стремление к богоподобной сущности души, которой снятся и лес, и скит, и монастырь. Даже закоренелый грешник — не совсем пропащий.
— Дело спасения столь важно, — говорил отец Иларий, — что все дела мира сего, какими бы они ни казались великими, в сравнении с этим делом, первейшим и важнейшим, есть как бы безделье или как тело без духа. Спасение Святые Отцы называют наукой из наук и искусством из искусств…
С помощью Божией и собственными усилиями Сергей, приняв мученичество и пережив чудо физического спасения, остался на пути спасения духовного, прилепился к храму, остался на «островке Православия». Ведь только в Православии, как говорил Достоевский, хранится Лик Христа. А Он милостиво смотрит на сыновей Своих, даже заблудших, но раскаявшихся, постигнувших, что истинная свобода — свобода от греха.
Коэффициент правдоподобия этого сложного, многопланового, метафизического и метафорического произведения стремится к высоким значениям вероятности, потому что все в нем правда. Правда о русской жизни, о русской вере, о русском характере, о русском воскресении. Только многим в мире земном и подземном не по сердцу она. И нашу правду они будут упорно называть ложью, и менять плюс на минус, и черным замазывать белое. Как страшны и велики эти силы, писатель рассказывает в трагическом «Романе в письмах по e-mail “Великий”».

3. «Душа хотела б быть звездой»

Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как с неба полуночи Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный мир земной, —
Но днем, когда, сокрытые как дымом Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей В эфире чистом и незримом.
Ф. Тютчев

Небольшое эпистолярное произведение «Роман в письмах по e-mail “Великий”» обладает неоднозначной жанровой идентификацией. Его можно отнести к жанру лирического романа на основе лирической завязки, но постепенно в своем сюжетном развитии лирический роман трансформируется в трагедию дьявольского обольщения и нечеловеческого обмана. Хотя на первых страницах, где порхают нежные письма, сталкиваются эйдосы, падают звезды, звучат имена Вергилия, Гуссерля, тургеневской Аси, и дороги ведут в Рим, все еще прекрасно. Начало романа очаровывает красотой жизни, надеждой любви, провокационным любованием собой и своим творчеством двух умных собеседников, двух писателей — маститого, «великого» прозаика и кокетливой начинающей молодой писательницы, которая радуется, что в ее окно залетела звезда. И в это верится, и вспоминается тютчевское: Душа хотела б быть звездой…
Вначале даже возникает догадка — не о себе ли рассказывает автор? Именно так могла писать ему молодая романтичная женщина, испрашивающая оценки своего творчества, совета, симпатии. Кажется, читателя ожидает приятный, познавательный разговор о творчестве и мастерстве, где герой будет, конечно же, рассказывать о его национальных основах и особенностях. Ведь «великому» писателю автор дает много говорящее имя Иван Сергеевич. И только его двойная фамилия Дальнев-Анзорский, созвучная названию далекого Азорского португальского архипелага в Атлантике или произошедшая от чеченского имени, вызывает первые недоумения и ассоциацию с вымышленной страной Касталия Германа Гесса.
Обман ожидания вскрывается скоро, когда в интеллектуальной беседе появляется «корпус обязательных идей», когда в разговоре начинают подменяться смыслы, когда нравственные идеи затуманиваются постмодернистскими профанными терминами, игрой в слова как в бисер, когда начинаешь догадываться, что герои не те, за кого себя выдают. Как костлявые, медленно выползающие из могил гоголевские мертвецы, страшат возникающие откровения «великого» писателя. А страшно быть должно, потому что это роман о Люцифере, который в век постмодерна, в торжестве инфернальных энергий, уже не скрывается за масками, а выступает победителем и учителем, убеждая легковерных: Неужели среди вместилищ аналоев и паникадил Вам настолько выпрямили извилины, что Вы не способны это понять? Ваш «верх» — это наш «низ»! Векторы движения поменялись, и поделать с этим положительно ничего невозможно! Так, кажется, за век нескончаемого сеанса «Игры в бисер», в ее изнуряющей борьбе иерархий победил дьявол, извечно претендующий на мировое господство.
Автор не приукрашивает, не романтизирует, не любуется бальными развлечениями посланника мира тьмы, как это было в романе Булгакова. Но на протяжении повествования постепенно раскрывает дьявольские козни во всей их отвратительности, показывает «великого» как низкого притворщика, похитителя, имитатора, оборотня. Становится ясно, почему в названии это имя стоит в кавычках. «Великий» писатель оказывается великим обманщиком. Так и должно быть, ведь силы зла не обладают творческой способностью, они могут только подражать, воровать или разрушать.
Оказывается не тождественной своему начальному образу и героиня романа Соня. Хрупкая, неуверенная в своих талантах молодая писательница, безропотно и безответно выслушивающая советы «великого»: Наивное дитя, истину нельзя обожествлять! Благословляется лишь процесс ее поиска, — на самом деле человек твердый в своих православных убеждениях. Она, действительно, одаренный, творческий человек. Но ее творчество — высший вид творчества, творчество собственной личности. Прочитав книгу о старце Силуане, она пошла по его стопам. И откровенно рассказала об этом своему визави: Храм, исповедь, причастие… — все это постепенно становится частью моей жизни. Самое важное, полученное мной (и это — est inappreciable la perle) — понимание того, что надо не искать свое отражение в других, но отражать самой; самой быть зеркалом. Благословенна рука дающего!
Присоединившись к интеллектуальной, как сначала думает читатель, игре, к нему постепенно приходит осознание, что на самом деле он втянут в непримиримое идейное противостояние правды и кривды, добра и зла, света и тьмы, в котором победитель погибает. Соню убивают, очевидно, не без помощи ее собеседника, писем которого, как открывается в финале, она не получала. Их общения не было. Да оно и невозможно было бы по законам мироздания, как невозможен обмен энергиями между светом рая и тьмой преисподней. Это несмешиваемые среды. Каждый из героев романа остается в своем мире. «Великий» похищает произведение погибшей писательницы и ставит на нем свое имя. Но не духовно-нравственные идеи романа Сони волнуют его. Ему сладок сам процесс воровства, подмены. Он тоже хочет быть звездой. Когда-то он ей уже был, как говорил пророк Исайя, «как упал ты с неба, денница, сын зари, разбился об землю, поправший народы» (Ис. 14:12). В более конкретной форме это желание бессмертного персонажа звучит в вышеназванном романе Игоря Изборцева «Спастись еще возможно».
Старик сел в кресло и расслабился. Из глубины подсознания выплыло воспоминание непередаваемых ощущений, связующих с той молнией в первозданном небе. С некоторых пор его снедало одно желание: он хотел туда, под толщу каменных сводов земли, туда, где пылал неукротимый огонь, зажженный некогда упавшей звездой. Да, это звезда, она привиделась ему в виде молнии, перечеркнувшей все небо. Когда-то она была утренней, но упала на землю и все продолжала пылать где-то в самой ее глубине. Ему хотелось к ней! Все окружающее становилось ему ненавистно. К ней! Но это право надо еще заслужить [9].
Из «Романа в письмах по e-mail», где Игорь Изборцев с большим знанием предмета, используя мертвенные образы и термины постмодернизма (подчеркивает его западное происхождение обилием латинских изречений, использует без перевода язык Цицерона), рассказывает о достижениях «Великого» в борьбе с живой духовно-нравственной традицией. Понятно, что тот немало сделал на поприще разрушений и подмен, и, можно думать, заслужил право называться Денницей. Но стал лишь безжизненным метеоритом, как рассказывает автор: Все мы помним, что в день его похорон с нашей планетой столкнулся крупный метеорит, пронзивший плотные слои атмосферы и сгоревший над самой поверхностью земли.
Постмодернизм, доказывает Игорь Изборцев, во всех охваченных им сферах реального бытия, стремление дьявольское, направленное на подмену знаков, сторон, ценностей. Но только на поверхностный взгляд, только в творческих иллюзиях он поменял местами знаки, жизнь и смерть. Ведь Соня жива в Боге, а «Великий» никогда не смог бы стать живой звездой, тем более дневной, о которой говорит Тютчев. Дневная звезда отличается особой чистотой, она не заметна на фоне солнца и не пытается его затмить. Такие дневные звезды «горят светлей в эфире чистом и незримом», такой звездой могла стать душа героини романа.
Но как же трудно достижим этот чистый, незримый эфир. «Если бы видимое небо не отделяло нас от неба невидимого, мы бы содрогнулись от тех несоответствий духа, которое существует меж ангельской торжествующей церковью и нашей земной церковью, почти не воинствующих, дряблых человеческих душ. Мы бы ужаснулись и поняли бы ясно ту истину, которая нам сейчас непонятна: что сделал для нас Господь Иисус Христос, и что Он делает для каждого из нас. Его спасение мы представляем себе почти теоретически, абстрактно. Но когда бы мы увидели, с одной стороны, белоснежные сонмы молниелучных чистых духов, огненных, пламенных, горящих невообразимой любовью к Богу и устремленных ко спасению всего творения, и, с другой стороны, увидели бы землю с ее сотнями миллионов полулюдей, полунасекомых, с сердцами, устремленными только к земле, людей, пожирающих друг друга, самолюбивых, сластолюбивых, деньголюбивых, несговорчивых, одержимых прилипшими к ним темными силами, мы бы ужаснулись и вострепетали…»  [10].
Своим литературным творчеством Игорь Изборцев заставляет вострепетать наши души, способствует их пробуждению в воинственной непримиримости ко злу и греху, изображая их в традиционных оценках и современных образах. Писатель видит свою задачу в том, чтобы в наш прагматичный век каждый человек, даже утопающий в удовольствиях и различных свободах, далекий от Евангельских смыслов, захотел к ним обратиться, чтобы он увидел красоту высшей формы христианства — Православия. Вот ценные слова в подтверждение этого стремления, сказанные западным священником, принявшим Православие. «Сегодня в наиболее интенсивной форме именно в Православии, приведенном историей к “необходимому единству”, осуществляется расцвет подлинного “евхаристического сознания”. Укорененное в практике причащения, которое для наиболее пламенных православных стремится стать еженедельным, ежевоскресным, это сознание превращает христианина в “литургического человека”, который пытается обнаружить в сердце существ и вещей ту точку прозрачности, откуда может засиять свет славы» [11].
Не один век помогает отысканию точек прозрачности и русская литература, претендующая быть и оставаться учителем жизни. То, что современные писатели обращаются к вековым темам, свидетельствует об их неисчерпаемости и нерешенности. В реальности трудно найти примеры преображения человека под воздействием только художественного произведения. И в то же время стремление к идеалу, к красоте, к милосердию, пронизывающее творение мастера, может подвигнуть человека к храму, где только и должны решаться извечные вопросы бытия. К Свету Славы обращены романы, повести, рассказы Игоря Изборцева, динамичные, по- современному увлекательные, написанные ярким языком, они захватывают и не отпускают с пути, берущего начало в глубинах времен и устремленного в Вечность. Творчество этого мастера является еще одним свидетельством того, что художественная литература, пронизанная светом христианства, обладает спасительной задачей, которую писатель решает в первую очередь в собственной жизни. На примере собственного преображения легче убедить современника, «не совсем пропащего человека», что Господь милосерден и к праведнику, и к раскаявшемуся разбойнику, что «спастись еще возможно», надо только вспомнить о своих духовных корнях и благодатных спасительных Божественных началах.


[1] Оливье Клеман. Отблески света. Православное богословие красоты. М.: Библейско-богословский институт св. ап. Андрея, 2004. С. 16.
[2] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 169.
[3] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 165-166.
[4] http://i-text.narod.ru/lib/gildebrand-lib/gildebrand_etika/page03.htm.
[5] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М.: Сретенский монастырь, 2007. С. 10, 11.
[6] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М.: Сретенский монастырь, 2007. С. 12—13.
[7] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 41.
[8] Константин (Горянов), архиепископ. И познаете истину. СПб.: Родная Ладога, 2011. С. 121.
[9] Изборцев И. Спастись еще возможно. Краматорск. «Тираж-51». 2013. С. 102.
[10] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М., Сретенский монастырь. 2007. С. 13-14.
[11] Оливье Клеман. Отблески света. Православное богословие красоты. М., Библейско-богословский институт. св. ап. Андрея. 2004. С. 76.

Валентин Курбатов. Об Изборском Празднике поэзии

Валентин Курбатов

Об Изборском Празднике поэзии

«Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон»,
поэт и правда может быть беспечен и «не дорожить любовию народной». Но приходит неизбежный исторический час, когда, если поэт живое и любящее дитя времени, он, открыв дверь, находит на пороге «шестикрылого Серафима» и понимает, что его надо встретить «отверзтой грудью», чтобы Серафиму было куда «вложить угль, пылающий огнём»
Курбатов2Когда наш Изборский поэтический праздник только замышлялся, за нашей спиной еще не стоял Крест на Сшибке, как Икона Русской Земли, принявшей в свои братские объятия земли святого благоверного князя Александра Невского и детдомовского воина Александра Матросова, земли турецкого Галлиполи, где умирала армия Врангеля, и китайские земли Харбина, куда уходили оставшиеся в живых воины адмирала Колчака, земли ленинградского блокадного Пискаревского кладбища и земли парижского кладбища Сент-Женевьев де Буа, где лежат славные белые дроздовцы и деникинцы, земли Куликова поля и Поля под Прохоровкой земли Ганиной Ямы, где сожжены известью кости несчастной царской семьи, виноватой только в том, что она – царская, и горсть земли от Кремлевской стены, где покоится прах Сталина. Изборская земля приняла приняла и упокоила их под Крестом, чтобы история больше не теряла рассудка и не рвала материнское сердце Родины…
И не было еще Изборского клуба, собравшего лучшие умы Армии и Церкви, политической мысли и духовного напряжения.
Но, значит, мысль наша тогда, при рождении Поэтического праздника, была верна, и мы надеялись, что поэзия под взглядом этих высоких небес, дальних полей и чистых Словенских (Славянских – смотрите, как они рядом Словене от Слова и Славяне от Славы, которая, оказывается, ходит рядом со Словом) ключей, видевших Рюрика и Трувора, под взглядом здешних птиц и трав, ветров и облаков начнёт собирать здесь русское сердце для настоящего Господня служения, к которому и призвано русское Слово.
И не зря мы думали поставить поэтов на урезе Поля над Городищенским озером, чтобы они слышали дыхание земли и неба и чтобы и сами земля и небо слышали своё имя и бережнее обнимали нас.
Здесь и лирика должна была быть исповедна, и сатира грозна, и гражданская поэзия мужественна и ободряюща.
Здесь должны были сойтись как в земле под Крестом на Сшибке музы Пушкина и Тютчева, Некрасова и Маяковского, Ахматовой и Есенина, Блока и Твардовского, Гумилева и Рубцова, Георгия Иванова и Юрия Кузнецова – разных, несводимых, но небесно единых в любви к свободе и Слову, — внучки тех сложивших наше сердце муз, которые уже нынче диктуют свои глаголы и ждут той же власти и силы от новых поэтов России.
Пока мы только выходим в этот обязывающий путь, но дай нам Бог помнить об этом каждую минуту пребывания здесь и уезжать в свои земли детьми единой силы и памяти, Братством которое держало бы нас и не пускало мысль к ожесточению, слово к обмелению, а совесть к согласию с неправдой.
А там уж «угль пылающий огнём» подскажет Слово и Россия обнимет нас, а Бог благословит.

«Дети войны» Ивана Калинина

Владимир Савинов

«Дети войны» Ивана Калинина

Памяти Ивана Егоровича Калинина

«…И получается так, что «дети войны» умирают…» – эта фраза рефреном звучит в книге «Дети войны» (*), которую написал Иван Егорович Калинин и летом 2014 года представил общественности Пскова. Я не оговорился, называя небольшую брошюру в 36 страниц книгой. По-моему, за скупым повествованием автора о собственной горемычной судьбе в детские годы (военное и послевоенное лихолетье), а также за размышлениями, почему заложенная много лет назад несправедливость по отношению к «детям войны» до сих пор не может быть устранена (искуплена) в нашей стране, можно разглядеть большую книгу о таких основополагающих вещах, как мировоззрение, мораль, культура…
Я даже осмелюсь сказать, что речь по большому счёту идёт о выборе направления движения российского общества, о его состоянии и здоровье. Но я не собираюсь говорить в этой статье об экономическом и политическом строе, прочих атрибутах государства. Можно не волноваться.
О своей книге «Дети войны» Иван Егорович, в частности, рассказал вскоре после выхода её из печати в литературной гостиной на Рижском, 64, где среди собравшихся псковских писателей, поэтов, просто участников гостиной, было не мало тех, кого можно отнести к категории «детей войны». Но не только им были понятны и горькие переживания автора, вспоминавшего голодное и холодное детство, и его нынешнюю острую печаль от того, что огромное множество людей в стране остаются обездоленными, а помощи им ждать вроде бы уж и не приходится. Атмосфера встречи на той литературной гостиной, конечно, не была такой приподнятой и оптимистичной, как обычно на презентации новой книги или рассказе о литературном событии. Вместо аплодисментов раздавались печальные вздохи присутствующих и искренние слова благодарности автору, взявшему на себя такую миссию «разворошить тяжёлый вопрос» отношения общества к старикам. Да, именно к старикам, потому что «дети войны» на сегодняшний день это весьма пожилые люди, те, кто ещё живёт среди нас, а не ушёл в мир иной, так и не дождавшись ответа на множество трудных вопросов, которые они вправе были задать родному государству, властям высоким и пониже.
Формальные определения, кто относится к категории «детей войны», Иван Егорович не единожды даёт в своей книге. Он, родившийся 17 апреля 1940 года, как раз являет собой типичный пример, подпадающий под все эти определения. И у него, автора книги, накопилось много вопросов. Не только о том, какие льготы следовало бы установить нуждающимся «детям войны» и нужны ли эти льготы вообще.
«Да… Великая многоголосица… На самом верху. Кажется, произошло разделение на тех, кто пишет проекты в защиту «детей войны». И тех, кто готовит отписки на них…».
Я не один раз перечитал книгу Ивана Егоровича. Признаюсь, что хотя формально не отношусь к «детям войны» (родился в 1952-м), и моё детство сложилась без горестных отметин, мне не сложно представить всё, о чём он написал. Рассказы мамы, жившей во время войны в деревне, отца, воевавшего с 42-го по 45-й, литература, в конце концов, жизненный опыт, личное общение со многими старшими товарищами, друзьями, дают такую возможность. Возвращался я к книге Ивана Егоровича, когда к 70-летию Победы задумал написать несколько стихотворений, объединённых темой «Послевоенные мальчишки». Готовые стихотворения я показал нашему общему с Иваном Егоровичем другу Николаю Михайловичу Мишукову. Он, родившийся в декабре 32-го, в полной мере познал все «прелести» сиротского скитания в военные годы, о чём талантливо написал в своей автобиографической поэме «Судьба». Как не отдал богу душу, сам удивляется. Николай Михайлович дал совет подготовить публикацию стихотворений вместе со статьёй о книге «Дети войны» И.Е.Калинина. Теперь я снова возвращаюсь к книге Ивана Егоровича.
«…Дело всё в том, что ответы на поставленные вопросы лежат гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд».
Именно в этом утверждении, возможно, находится сердцевина самых тяжёлых переживаний автора. Конечно, очень хотелось бы, чтобы в масштабах страны действовал закон, по которому «дети войны» не испытывали бы материальной нужды, жили бы во всех отношениях достойно, как это происходит с их ровесниками в той же Германии (Иван Егорович не понаслышке знает, как живут старики в этой стране). Хотелось бы, чтобы депутаты и правительство нашли в себе так называемую «политическую волю» и разобрались во всех нюансах для принятия такого закона. Правда, не поздновато ли уже? «…Дети войны. Они уходят из жизни раньше времени…».

Иван Егорович много лет проработал в органах, как это сейчас называется, муниципальной власти города Пскова, следовательно хорошо знает сложности прохождения подобных законов. Я думаю, поэтому он в своей книге не выдвигает собственный проект решения проблемы. Рассказывает, что в ряде областей России действуют региональные законы, по которым каким-то особым образом «отсортированным» «детям войны» доплачивают к пенсии где четыреста рублей, а где пятьсот… Я понимаю, какие гигантские силы были затрачены борцами за права «детей войны», чтобы «выбить» эти смехотворные материальные льготы. Честно говоря, хочется спросить: – И это всё?
Вспоминаю своего отца в последнее десятилетие его жизни, пришедшее как раз на безумные 90-е годы, пока его не стало на следующий день после известного на весь мир 11-го сентября 2001 года. К тому времени он уже не работал. Ветеран войны, кадровый офицер с большой выслугой, заслуженный человек, получал хорошую по тем временам «военную» пенсию, имел другие ветеранские льготы. Но почему-то часами сидел в глубокой задумчивости на диване, устав возмущаться потоку безотрадных новостей, что бесконечно показывали по телевизору. Порой состояние отца было близко к депрессии, ему даже назначались лечебные препараты. И это мой папа, умеющий пошутить, спеть песню под гармошку, всегда спокойный и рассудительный, без особого труда находивший ответы на сложные вопросы человеческого бытия? Я старался его «расшевелить», обращаясь с настойчивыми просьбами записать в тетради воспоминания о годах молодости. Особенно меня интересовали военные годы, о которых ранее отец никогда мне прежде не рассказывал (может, я не очень интересовался прежде). Так позднее появились мои стихотворные «Рассказы отца», полностью основанные на его записях. Но в чем была главная причина такого удручённого состояния отца? Я помню, что более всего он сетовал на разочарование тем, что реально происходило в стране, начиная с «отрыжек» периода застоя, а далее с начавшейся «перестройкой».
Вдруг оказалось, что в стране, победившей фашизм и, казалось бы, очень успешно строившей «развитой социализм с человеческим лицом», да ещё решившей перестроиться и ускориться, слишком многое идёт как-то не так. В частности, старики вообще и ветераны войны, в их числе, оказались на обочине внимания общества и власти, цена их завоеваний девальвирована. Затевались и выполнялись в стране коренные нововведения, но власти не потрудились ни посоветоваться с ещё вполне жизненно активными ветеранами, ни объяснить им того, что уже успели «натворить». Поколение победителей десятилетия отстраивало своё отечество, затем ожидало обещанной «заслуженной и благополучной старости», а получило бардак в стране и полное забвение с лицемерными знаками внимания власти в виде поздравительных открыток к 9 мая. И умирали один за другим ветераны не от голода-холода, не от смертельных болезней, а от лютой тоски по несбывшейся мечте пожить по-человечески. Вместо благодарности за самоотверженный труд получили очередную революцию, которая вновь сулила всё разрушить «до основания, а затем…». То, что последовало затем, мы расхлёбываем до сих пор. Уже без наших рано ушедших родителей. Я до сих пор уверен, что если бы отец мог жить, уверенно понимая, что он не зря воевал и трудился, что он и его ровесники реально не забыты хотя бы в своих городах и сёлах, то спокойно прожил бы ещё немало лет. Ведь хорошо известно, что неизлечимые болезни берут верх над человеком, когда он морально истощён тоской и несправедливостью. К сожалению, даже любовь родных не всегда может противостоять отрицательным эмоциям старшего поколения, забытого страной. Разговаривая с отцом перед его уходом, я в этом убедился. Вот почему 4 мая 2006 года написал стихотворение «Размышления перед 9-м мая»

Не надо только лицемерить
в день этот яркий, господа…
Размером пенсий не умерить
ни ветеранские года,
ни их печаль, ни их болезни,
забвенье полное подчас,
лишь на трибуне стихнет глас
очередного кандидата…
Победы старые солдаты –
они смятением полны,
им не понять такой страны,
где их заслуги бесполезны…

Кто перед ними объяснился,
что разворован их завод? –
в сорок девятом возродился,
а вот сейчас едва живёт…
Кто попросил у них прощенья
за то, что брошены поля,
и плодородная земля
пропала в бездне безразличья?..
Уж вы хотя бы для приличья
усмешку сбросили б с лица
и не твердили без конца,
что «не имеем отношенья…»

Теперь, по всему видно, наступила очередь забывать «детей войны». Вроде бы, эпоха уже совсем другая, а что поменялось в отношении к следующему поколению «старичья»? Помните название повести Бориса Васильева «Вы чьё, старичьё?» (1982), которое стало нарицательным, если речь идёт о равнодушии к пожилым людям?
Иван Егорович Калинин с предельной откровенностью и горечью пишет о том, что изменения к лучшему почти не заметны. «Старикам по имени «дети войны» не вписаться во вновь создаваемые системы. Их ментальность не позволяет туда войти… Честность, порядочность, романтизм – это всё из прошлых «сказок». Так и суждено им доживать свой век на «задворках рухнувшей Империи». Деды не понимают детей и внуков, а те, естественно, не понимают доживающих свой век предков…».
Уважаемый мною автор «Детей войны», делая в книге обзор пустопорожних усилий властных энтузиастов преломить ситуацию (что очень похоже на предвыборные «телодвижения»), обращает внимание, что речь каждый раз идёт только о мифических денежных прибавках. При этом он знает, что не это является остриём проблемы. Знает он также о том, что в последние годы по указанию федеральной власти ветераны войны (как мало их осталось!) получили новое жильё, если в нём нуждались. Но сколько известно по стране случаев, когда забыли про одиноких ветеранов, когда в распределение жилья ветеранам вмешивались мошенники. «…Я радуюсь любым заметным успехам, росткам чего-то нового в стране», – пишет Иван Егорович. Но далее продолжает: «Беда… в другом. Чаще новое выступает как частное, как эпизод… о нём пишут, его пиарят…». Вот она – суть! Видит её Иван Калинин, ежедневно ощущает на собственном примере и таких же, как он, «детей войны.
Отсутствует в нашем российском обществе непреложный закон УВАЖЕНИЯ К СТАРШЕМУ ПОКОЛЕНИИЮ. Это не норма Конституции, федерального или регионального законов. Это – закон СОВЕСТИ, закон, если хотите, православной морали. Он не зависит ни от политики с экономикой, ни от каких-то сиюминутных материальных сложностей в стране, ни от личностей руководителей страны. Его наличие зависит от должного ВОСПИТАНИЯ всех и каждого. Такого целенаправленного воспитания, я смею утверждать, нет в необходимом масштабе в нашей стране ни на каких уровнях (семья, школа, учреждения культуры, литература, средства массовой информации). Увы, в новом российском обществе, наверное, забыли, что единое целое: «молодым везде у нас дорога, старикам всегда у нас почёт» – нельзя рвать на две независимые части. Есть, к сожалению, из положительного в этом направлении только лишь «частые случаи», как пишет Иван Егорович. Наоборот, очень много АНТИВОСПИТАНИЯ, когда на первый план выводятся такие достоинства, как завоевание первенства в обществе любой ценой, когда культура подменяется шоу-бизнесом с его пропагандой бездуховности и культом развлечений, когда в образовании детей главной ценностью является ловкое умение получать высокие баллы в формализованных тестах по учебным предметам. А стремление отдельных «чудиков» во всём жить по совести признаётся каким-то древним атавизмом.
Впрочем, чему удивляться? Ведь это так по-западному, так соответствует той продвинутой европейской и американской морали и системе ценностей, к которой с кем-то оплаченным рвением стремились и стремятся наши оголтелые реформаторы, не признающие и осмеивающие истинные «патриархальные ценности». Читатель скажет, что, мол, автор «Детей войны» с одобрением пишет о том, что в западных странах (я добавлю: и в развитых азиатских странах – Японии, Южной Корее, а теперь и в Китае…) к старшему поколению относятся очень достойно. Отвечу, что, к сожалению, равнодушное и злое всегда оказываются настолько прилипчивыми, что для свершения добрых дел не хватает душевных сил, чистоты помыслов, умения быть благодарным.
Огромное спасибо Ивану Егоровичу Калинину за очень нужную и важную книгу «Дети войны». Искренне хочу, чтобы она достигла цели, которую он определил, берясь за свой чрезвычайно волнительный труд.

Всей душой поддерживаю стремления людей, на практике старающихся облегчить жизнь «детей войны», особенно тех, кто остался одинок, испытывает чувство забвения, а тем более нуждается в помощи. Но при этом буду настаивать на единственно, по-моему, верном пути исправления ситуации: в отношения к старшему поколению должны вернуться не показные, а истинные СОВЕСТЬ, УВАЖЕНИЕ, БЛАГОДАРНОСТЬ, ЛЮБОВЬ. Мы не должны забывать не только тех, кто лежит в вечном покое, но, в первую очередь, не обходить душевностью и вниманием живущих среди нас. Им это сегодня нужнее, чем прибавка к пенсии, честное слово.

Вот такое у меня получилось предисловие к стихотворениям, которые я в канун 70-летия Победы написал и посвятил Ивану Егоровичу Калинину и другим знакомым «детям войны», имеющим разные судьбы, а также друзьям, родившимся вскоре после войны. В общем, замечательным нашим старикам.

Безотцовщина

Не вернулся кормилец в семью.
Мать всё верила – жив! – и ждала.
Год без вести – смирилась. Свою
Жизнь устроить, быть может, могла,
Только где там вдове с малышнёй –
В их деревне и вовсе никак.
А сынишка, что вырос с войной,
Ждал отца и ходил на большак.
Может, завтра машина придёт?
В ней отец, что на фронте пропал.
Он за плечи мальчишку возьмёт,
Вспомнив, как, уходя, обнимал.

А пока безотцовщиной звать,
А пока спать голодным ложись.
Измоталась, работая, мать.
Не такой представлялась им жизнь.
И вопрос в пустоту: – Почему?
Виноват перед кем он и в чём?
Выпадает на долю ему
Труд недетский с пустым трудоднём.
У реки где-то слышится смех,
Беззаботно шумят пацаны.
Справедливость отнюдь не для всех,
Так усвоили дети войны.

Жизнь крутых косогоров полна,
Трудно парню в пути не упасть.
На мальчишку не глянула власть,
Словно вовсе ему не должна.
Жизнь отца – ей какая цена,
Если был на войне рядовым?
Безотцовщины злая стена –
Как пред нею остаться не злым?
Ничего не теряя, сложить
В сердце малые капли добра
И судьбе оставляя вчера,
Завтра новой надеждою жить.

Отец вернулся

Послевоенные мальчишки,
Седьмой десяток позади…
Кричали вы: – Фашистам крышка!
И орден красный на груди
Отца, к кому он смог вернуться,
Рукою гладили… – Ура!
И к гимнастёрке прикоснуться
Уже смелее, чем вчера,
Хотелось… снова убедиться:
Живой отец, живой – не снится!
А во дворе друзей собрать,
Про батю гордо рассказать.

Послевоенные мальчишки

Послевоенные мальчишки, мы все – седые старики.
Да что сказать: костры погасли, кой-где краснеют угольки.
Но пламя наше разжигалось в салютных залпах над Кремлём,
В мартенах, домнах и ракетах рвалось неистовым огнём.

Кто смельчаки, кто хулиганы, кто и «ботаники» в очках,
Мы север покоряли в тундре и на ледовых пятачках;
На юге сеяли и жали, ломали уголь под землёй,
И школы строили повсюду, и занимались с ребятнёй.

Такое наше поколенье, всё на плечах своих несли.
Но что-то мы недоглядели, не распознали, не смогли.
И в годы злого камнепада страны расползся материк,
Кровь ран-границ спеклась, и высох всеобщей близости родник.

Кого винить? Таких, кто снова «до основанья, а затем…»?
Кто проиграл ещё на старте «соревнованье двух систем»?
Предателей отцовской веры в то, что незыблема страна,
Свернувших руль, страшась дороги, лишь только стала не ровна?

Виним себя – «врагов» не ищем – за «девяностых» глухоту,
И только боль в груди за павших терпеть почти невмоготу.
А небо чистое бездонно – к себе всё чаще манит взгляд,
Куда уходите, мальчишки… не возвращаетесь назад.

Отцовский орден краснозвёздный, наследство доблестной поры,
Не затушуют шутовские, кривозеркальные миры.
Россия, вера, справедливость – всё, что нам свято, что в чести –
Как стяги – сыновьям вручаем и завещаем их нести.

Калинин 2Эту статью я писал с последние дни декабря 2015-го. Через несколько дней мне сообщили прискорбную весть, что 2 января 2016-го Ивана Егоровича Калинина не стало.
«…И получается так, что «дети войны» умирают…»


(*) Калинин И.Е. Дети войны. Воспоминания. Размышления. Обзор… — Псков: Издательство «ЛОГОС Плюс». 2014.

Станислав Золотцев: любовь к Родине

Станислав Золотцев: любовь к Родине

Владимир Савинов

Как хотелось бы услышать сегодня мнение Станислава Александровича о теме моей статьи, указанной в заголовке. При жизни, к сожалению, мне не пришлось с ним поговорить по этому вопросу. Слава Богу, что писатель, поэт и публицист Станислав Золотцев может через время и пространство высказаться на любую тему, которая искренне его волновала и остаётся жить в созданных им произведениях. Станислав ЗолотцевТема любви к Родине в сознании человека очень не простая, для Станислава Александровича тоже. В то же время, по-моему, поскольку любовь является чувством интимным (и к Родине в том числе), то не надо пытаться стороннему наблюдателю её объяснять. Я хотел бы предупредить читателя, что также не собираюсь ничего «препарировать» и доказывать. А вот напомнить, как и в каких произведениях Золотцев рассказывает о любви к Родине, хотелось бы. Этим побудить уважаемого читателя находить в его творчестве ответы на собственные вопросы, возникающие при тех или иных сомнениях и противоречиях.
Допускаю, что мне при небольшом объёме статьи не доведётся достаточно полно и глубоко проникнуть в эту тему, особенно по многим стихотворениям Золотцева, в которых нет слов «родина», «любовь», хотя и в них строки изнутри незримо насыщены любовью к своей родной земле, к своему народу. Почти не затрагиваю я прозу Золотцева, в том числе его известный роман «Столешница столетий», в котором автор отдаёт дань своим родным людям, своей «родове», объясняя читателю, что «в истории моей родовы, как в капле воды – окоём, отразилась История моей Родины».

История России уже на памяти нашего поколения насыщена всевозможными «эпохами перемен», экспериментами меняющихся властей над народом и природой, попыток новых сумасшедших завоевателей «разделить и властвовать». Как при такой жизни не растеряться, не упасть духом, не посчитать страну «пропащей»? Станислав Золотцев во многих произведениях показал, что даже в самые критические моменты любовь к родине спасает: через боль и страдания или, наоборот, через ощущение завораживающей красоты, беспримерной силы и непокорности врагам, человек находит опору, ориентиры, обретает веру в будущее.

«Летописец любви, никого не прошу я о помощи,
Только память мою – где в разливе добра и тепла
Набухают росой их червонные гривы до полночи,
И малиновый жар излучают большие тела»

Эти строки из известнейшего стихотворения Золотцева «Два коня» (1), в котором поэт сказал так много и так ясно о себе, о жизни, о любви, о Родине, что, кажется, прочитай его ещё и ещё раз внимательно с чутким сердцем, и больше ничего не надо объяснять, отыскивать акценты. Впрочем, я признаюсь, что в 2009 году я сам написал статью «Рассуждения о стихотворении «Два коня». Но тогда в этом, действительно, была необходимость.

Не все настоящие почитатели поэзии и прозы Золотцева, наверное, знакомы с его яркими, безукоризненно профессиональными статьями о русской литературе. Статьи разбросаны по разным литературным журналам, многие из которых находятся ныне в архивах (например, журнала «Сибирские огни»), на полках библиотек. Об активной работе С.А. Золотцева как литературного критика, искреннего и мощного просветителя, необходимо было бы провести отдельное исследование. Обращаю внимание читателя на статью «Сын русской вечности», посвящённую 190-летию М.Ю. Лермонтова. Мне она помогла многое узнать и понять из того, что связано с трагической личностью изумительного русского поэта. Станислав Золотцев в статье подробно пишет о горячей любви Лермонтова к Родине, поскольку на эту тему по отношению к Лермонтову до сих пор бытуют превратные мнения. Золотцев обосновывает своё категорическое отрицание приписываемого Лермонтову авторство стихотворения со словами «Прощай, немытая Россия…» Я думаю, что скорее всего Станислав Золотцев на протяжении длительного периода своего творчества отождествлял собственные чувства и переживания с переживаниями любимого им Лермонтова. Что означает любовь к Родине, какая она, откуда возникает, почему подвергается столь жёстким испытаниям? Мне кажется, Золотцев задавал себе эти вопросы, ощущая неразрывную связь современного русского поэта с великим поэтом и человеком незапятнанной чести Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.
«Русская литература – космос, где ни одно светило не существует само по себе, где любая звезда рождает новую, даря ей свой свет. Сказано же «Лермонтовым: «И звезда с звездою говорит»…
Станислав Золотцев по моему мнению является ярчайшим поэтом и писателем в ряду «привитых» поэзией Лермонтова. Прошу читателя не цепляться за слово «звезда», потому что следует его понимать в истинном лермонтовском смысле, а не в пошлом и современно-обиходном.
Читаем:
«Верой для Лермонтова, причём, самой высокой, страстной и всепоглощающей была любовь к родной земле. К Отчизне, к России… И в этой любви, в этой неистовой вере он тоже спорил сам с собою, жестоко и непримиримо спорил. «Странною» называл он сам свою любовь в стихотворении «Родина», и она действительно была такой, донельзя противоречивой. Но не в том только, разумеется, была её противоречивость, что поэт, ощущая себя кровным сыном и певцом России, как говорится, «бичевал пороки» тогдашнего общественного строя, метал стрелы в вельмож.(..) Здесь особого (да и никакого) противоречия не было. Он был подлинным патриотом, а поэтому понимал: его Родина – это одно, это вечное, а её государственная система – это совсем иное».
Станислав Золотцев воистину пропустил эти строки через своё сердце, так как его вера рождена из этих же источников. Любовь, боль и тревога за настоящее и будущее России. Любовь безотчётная, всем сущим в человеке, не подчиняющаяся логике рассудка, как у Лермонтова:

«Но я люблю – за что, не знаю сам –
Её степей холодное молчанье,
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям…»

Поэт свою любовь к Родине может выразить в строчках бесконечной нежности к колоску в поле, к маленькой лесной речушке, к чистому роднику, к песне малой птахи, когда через милый сердцу образ в неистовой любви обнимается вся «широка страна моя родная». А какие противоречия? Вот первое.
«Но как же трудно бывает любить то, что есть перед тобой в будничной жизни, любить страну, зная, что в ней царят невзгоды, произвол, беззаконие…» Это написано о Михаиле Лермонтове.
А вот Станислав Золотцев пишет о себе:
«…Попробуем, читатель, полюбить нашу Россию, сегодняшнюю нашу землю, нынешнюю нашу страну, которой так нелегко живётся. Много в ней (…), мягко говоря, радости не вызывает, и есть немало таких примет, её повседневья, на которые трудно смотреть без гнева и горечи. Но другой России у нас нет – как не было её и у автора «Бородина».

Второе горькое противоречие. Миллионы русских людей на «генетическом уровне» или через понятные им «милые образы» любят свою Родину. Им до глубины души близки: любовь к «отеческим гробам», гордость за победы Отечества, преклонение перед высочайшими образцами культуры, науки, восхищение личностями, которые во все века остаются гордостью России.
Но почему же тогда любовь людей не сберегает Родину от сокрушительных потрясений и провалов, которые периодически в её истории происходят отнюдь не по вине природных катаклизмов? Виноваты же в этих потрясениях всегда тоже люди. Значит, кто-то Родину любит не так? Или даже совсем не любит и, наоборот, презирает, ненавидит? Как будто это уже не сыновья и дочери России, а отчуждённые холодные иностранцы или перерожденцы, не имеющие ничего общего со страной предков. А те, кто искренне любит Родину, ничего не могут сделать, чтобы защитить от приносимого ей вреда?

«…А в великой стране, что когда-то Святой величалась,
Чужеземцы в святынях пируют и пляшут уже!
…Вот поэтому мне давят горло и горечь, и жалость,
И последнего мига болит ожиданье в душе».
(С.А. Золотцев. «Дума»)

Для настоящего поэта эти противоречия разрешаются в бескомпромиссной борьбе оружием Слова: его поэзия не только выражает боль, горечь и жалость, но очищает умы и души сограждан от смуты и грязи, укрепляет веру, умножает силы в противостоянии с нелюбовью, потерянностью родной почвы под ногами. На этом пути вместе с Лермонтовым ( и другими истинными, «корневыми» поэтами и писателями России) я вижу Станислава Золотцева.

«Зажги свое сердце от солнечного луча,
Пронзившего сосен янтарные терпкие смолы.
Пусть будет, как в юности, кровь горяча
И тяжкие раны затянет живицей веселой.

Зажги своё сердце от жарко-малиновых стрел
Кипрея, который зовётся у нас иван-чаем,
Чтоб сладостный пламень озябшую душу согрел,
Шмелиным нектаром уставшую плоть угощая.

Зажги своё сердце от этих шеломов златых,
Веками венчающих белые наши соборы.
Пусть голос твой станет на время торжественно тих,
И древняя вера его поведёт за собою!»
(С.А. Золотцев. «Зажги своё сердце» )

Да, у Золотцева во многих произведениях «любви не бывает без боли», но всё равно на первом плане у поэта неистребимая вера в величие России, её историческое предназначение – нести свет правды всему человечеству.

«И какие вы рельсы на Млечном пути ни положите,
В них опять зазвенит неизбывный славянский мотив…»
(С.А. Золотцев. «Два коня»)

В сборнике стихов 90-х годов «Всё пройдёт, а Россия останется», в стихотворении «…Однажды с гражданской войны» читаем:

«За нами века и века трудов и науки,
Славянского света река, и дети, и внуки,
И предков родных имена, и храмы святые,
За нами родная страна, за нами – Россия».

«Славянского света река» никогда не останавливает своего течения, и она будет протекать по нашей земле вечно. В это Золотцев верит свято, указывая на источники непрерывности и вечности славы России.
В то же время мы знаем, насколько непосильным было давление окружающей жизни на сознание и горячий нрав поэта. С реалиями современности он справлялся, только укрепляя свою веру общением с верными и неподкупными друзьями-литераторами, а также со своими читателями, находя в них поддержку и честный отклик на горячие (а бывало и резкие) рифмы. Мы были свидетелями прямого общения Станислава Золотцева во время выступлений с большим количеством публики, например, в Псковском драматическом театре им. А.С. Пушкина. Ещё поэт питал свои душевные силы из святых родников Изборска и созерцая овеянные легендами просторы заповедных уголков Пушкинского Святогорья.

«Каждый раз, когда в судьбе морозило,
Грел её родных имён огонь:
Древний град Изборск, Чудское озеро,
Крепость Порхов и река Шелонь…

Хоть корми меня на чистом золоте –
Снова уведёт дорожный дым
К ситцевым полям над синью Сороти,
К трём горам, единственно Святым…»
(С.А. Золотцев. «Псковщина»)

Прочитайте и почувствуйте, какой любовью и верой светятся строки из романа «У подножья Синичьей горы»? (3)
«Вокруг меня простиралась заповедная земля. Земля Пушкина. За моей спиной стоял его дом. За ним – весь в снегу – дремал его сад, некогда основанный моим дедом. Меж деревьями, окутанные снегом, хранили своих медоносных жительниц пчелиные дуплянки. С малых лет приросший к Святогорью, я всегда считал эту землю своей родиной. Теперь на ней завершался день, в котором я впервые по-настоящему понял, что я – русский.
Русский не потому, что так написано в неких бумагах с гербовыми печатями, удостоверяющими мою личность. А потому, что я останусь им и тогда, когда меня уже не будет в живых. Потому, что на этой земле я буду жить всегда. По крайней мере до тех пор, пока люди на ней читают стихи Пушкина. До тех пор, пока они помнят, что живут у подножия Синичьей горы…» (3)

Острым и неистребимым чувством любви к Родине Станислав Золотцев сродни своему поэтическому единомышленнику поэту-воину Игорю Григорьеву. В этом не остаётся никаких сомнений, когда читаешь «Очерк о жизни и творчестве Игоря Григорьева «Зажги вьюгу!» (4). Здесь следует сказать, что само появление этой книги в юбилейный для Золотцева 2007 год, написанной на одном дыхании, говорит о многом: Станислав Александрович выразил в ней не только горячее дружеское уважение своему старшему товарищу, превознося его поэтическое наследие на высочайший уровень, не только отважно защитил от бытовавших нападок шельмовщиков, но буквально отождествил поэта и личность Игоря Григорьева с чувством любви к Родине.
«Игорь Григорьев – глубинный талант, глубинно-чистая душа, предельно искренняя, неспособная лгать. Предельно (или даже запредельно) самоотверженная. (…) Любовь к Родине была для него главным в жизни, а стихи – его сутью и сутью выражения этой любви».
Золотцева в годы своей юности, а затем студенческой молодости, хорошо знал Игоря Григорьева, и его восхищает и поражает цельность натуры незаурядного и сильного духом земляка-поэта. Поэзия и любовь к Родине не могут существовать отдельно, как небо, что укрывает нас, и воздух, которым мы дышим. Этим восхищением и признанием правды Игоря Николаевича Григорьева пронизана вся книга «Зажги вьюгу!».
«Я поэт потому, что у меня Родина есть» – это Игорь Григорьев мог бы сказать (и говорил) о себе с полным правом: родной край не был для него «малой родиной», только – с большой буквы». Эти слова Станислав Золотцев пишет о Григорьеве, как о себе самом.
Поэт без любви к Родине превращается в механическую печатающую машинку, записывающую рифмы, что никогда по-настоящему не проникнут в души людей.

Читаю строки Золотцева о Григорьеве, а также стихи самого Игоря Григорьева о событиях и переживаниях военной партизанской молодости, и укрепляюсь в убеждении, что истинная любовь к Родине рождается в сердце человека, которому довелось со своим народом в полной мере пережить лихолетье, страдания и потрясения. «Не познаешь беды, не оценишь радости…» Выйти из общего испытания и видеть, что Родина не сдалась, она страдает, но надеется, бьётся за свою единственную правду, очищается от скверны и возрождается к новой жизни…
В своей любви к Родине такие поэты НИКОГДА ей не изменят, не покорятся унынию, какие бы сомнения не мучили. Мало того, настоящий поэт никогда не станет опускаться до кликушеских воплей, что «страна пропала», её «сгубили», она «нагая и нищая…». Золотцев пишет: «И даже если кто-то из общественных деятелей или литераторов, всерьёз себя патриотами зовущих, слёзно восклицают в своих выступлениях: всё, кончилась Россия, сгубили её под корень супостаты… подобные стенания опять-таки всё о том свидетельствуют: эти люди либо плохо знают многовековой тернистый путь Отечества нашего, либо – слабо ощущают его сердцем. Иначе бы понимали: не первый снег нам на голову, сдюжим, одолеем и эту Смуту…».
Любовь придаёт силы в преодолении всех смут и трудностей. В этом нет сомнений у Игоря Григорьева и его близкого друга писателя Фёдора Абрамова, поэта Сергея Поликарпова, которые по словам Золотцева «при всей непростоте своих характеров – были для меня едва ли не самыми натуральными людьми среди литераторов, которых мне довелось знать в моей литературной молодости».
В этих словах я вижу оценку подлинной искренности, открытости, отваги и бескомпромиссности мыслей, высказываний и поступков, которую Станислав Золотцев даёт своим литературным учителям. Не могу здесь не привести полностью стихотворение Игоря Григорьева «Поэты», о котором Золотцев написал: «Оно мне сегодня представляется не просто программным – это завет для любого, кто хочет избрать своим поприщем Русское Слово. Наконец, по моему убеждению, это вообще одно из лучших и самых возвышенных произведений моего старшего псковского товарища»

«Мы воли и огня поводыри
С тревожными раскрытыми сердцами,
Всего лишь дети, ставшие отцами,
Всё ждущие – который век! – зари!

Сердца грозят глухонемой ночи,
За каждый лучик жизни в них тревога, –
И кровью запекаются до срока,
Как воинов подъятые мечи.

Взлелеявшие песню, не рабы –
Единственная из наград награда!
Нам надо всё и ничего не надо.
И так всегда. И нет иной судьбы.

Нас не унять ни дыбой, ни рублём,
Ни славой, ни цикуты царской чашей:
Курс – на зарю!
А смерть – бессмертье наше,
И не Поэт, кто покривит рулём»

Да, не поэт, кто легко сворачивает с трудной и тернистой дороги, ведущей к далёкой заре и могущей, наконец, осветить Отечество. Не поэт, кто выбирает иные направления: достижение личного блага, личной власти с перешагиванием на этом пути через судьбы товарищей. Разве можно считать достойной такую жизнь, где любовь к Родине (особенно в её критические периоды) подменяется лицемерной высокопарщиной и самолюбованием от каких-то «литературных и общественных» достижений?
Станислав Золотцев пишет пусть о неустроенной, подкошенной невзгодами, но всё равно другой жизни, в которой он не представляет себя без постоянных переживаний о Родине:

«Сердцевину в ней разлады и разбои
Не убили, хоть и крепко подкосили,
И осталась эта жизнь самой собою,
Потому что эта жизнь – сама Россия!
(С.А. Золотцев. «»разругались меж собою…». (5))

Поэт собирает в кулак всю свою волю, чтобы преодолеть боль сомнений и огромную досаду на то, что страна в переломные годы мечется, как в горячке, а народ теряет ориентиры. Он видит, как лучшие люди: единомышленники поэты, друзья офицеры, честные журналисты физически и морально не выдерживают адского напряжения в сознании и душе («и кровью запекаются до срока…»). Из одного стихотворения в другое прорывается возглас, призывающий держаться, не остужать своей любви.

«…И всё ж – не замолкай, последний соловей.
Не замолкай! Пусть воздухом заморским
Спасаются сердца уставших от любви.
Не замолкай, собрат! Ведь если мы замолкнем –
Куда весной вернутся соловьи?»
(С.А. Золотцев. «Последний соловей» (1))

…Что душа моя, вечная странница,
Тяжко в стуже звенеть соловьём? –
Всё пройдёт… А Россия – останется! –
Ради этого мы и живём.
(С.А. Золотцев. «…как смола ядовитая тянется…» (5))

Но в разные времена среди горьких стихов-обличений, страстных стихов-воззваний Золотцев пишет стихи-размышления:

«…И над русской землёй, золотой и седой,
«Спи отец!» – говорю я сквозь слёзы.
– Спи под русским крестом –
И под красной звездой,
Рядом с мамой у белой берёзы:
Спи, отец, – созидатель и воин страны,
Что была и пребудет святою,
Под крестом православным
Из красной сосны
И под русской высокой звездою»
(С.А. Золотцев. «Звезда и крест» (6))

…пишет стихи, точь-в-точь похожие на радостные жизнеутверждающие звуки фанфар:

«…В главном жизнь, по счастью, не зависит
От знамён и партий, и дворцов,
От трескучих фраз в державных высях
И от лысых псевдомудрецов.

И не зная никаких амбиций,
И не веря выдумкам вождей,
Будут люди добрые любиться,
И жениться, и рожать детей…
(С.А. Золотцев. «Жизнь»)

…пишет непередаваемую по яркости эмоций «золотцевскую лирику», насыщенную яркими весенними красками, светом русских лугов и озёр; такие стихи, которые, по-моему, совершенно невозможно написать без переполнения в душе любви ко всему, что мы внутренне, про себя, тихо и нежно называем – Родина:

«…Клич любви духоту рассечёт
Непроветренных судеб и комнат
И предъявит немыслимый счёт
Бедолагам, что нынче не помнят,
Как, любой прорывая запрет,
Сердце сладкая боль забивает!
Вновь зима повернула на свет,
И по капелькам день прибывает…»
(С.А. Золотцев. «На повороте»)

Спросил бы я сегодня у Станислава Александровича, окажись он после восьми лет отсутствия рядом, о его любви к Родине. И услышал бы, как он талантливо и самозабвенно говорит через пролетевшие годы, исторические события, на виду у выросшего нового поколения людей в нашей стране:

«Но я, живущий в глубинке России,
В её святой заповедной глуби,
К ней преисполнен сыновней любви,
Такой любви, что ещё никакие
Невзгоды (каждая – словно фугас),
Своей ордой не смогли уничтожить
Её неприкосновенный запас.»
(С.А. Золотцев. «От молодой и седой, синеокой…» (5))

Январь 2016 года.


Ссылки:
(1) Золотцев С.А. «Два коня» («Последний соловей». Книга избранных стихотворений и поэм. Москва, 2007; и ещё не менее, чем в 6-ти сборниках стихов Золотцева)
(2) Золотцев С.А. «Сын русской вечности». (К 190-летию со дня рождения М.Ю.Лермонтова). Журнал «Сибирские огни» №09 — сентябрь 2004
(3) Золотцев С.А. Роман-эссе «У подножия Синичьей горы». Роман-Газета №12 (1354) 1999 год)
(4) Золотцев С.А. «Зажги вьюгу!». «Очерк о жизни и творчестве Игоря Григорьева». Псков. 2007.
(5) Золотцев С.А. «Летописец любви». Стихотворения. Москва. 2001
(6) Золотцев С.А. «Звезда и Крест Победы» Стихи и поэмы. Псков, 2005

Духовная и поэтическая концептосфера в творчестве Станислава Золотцева

Татьяна Рыжова

О ДУХОВНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПТОСФЕРЕ
В ТВОРЧЕСТВЕ СТАНИСЛАВА ЗОЛОТЦЕВА

Доклад на YI Международных Александро-Невских чтениях,
Псков, июнь 2015 г.

Не так давно в Пскове в издательстве «Светоносец» вышел в свет замечательный сборник стихов Станислава Александровича Золотцева (1947-2008) под редакцией вдовы и сподвижника поэта Ольги Николаевны Золотцевой, объединённых темой Веры: он так и называется — «Русская Вера». Составителем этого уникального издания стала Татьяна Александровна Лаптева.
У Псковичей особое отношение к Станиславу Золотцеву, и не только потому, что он автор Гимна Пскова. Причина любви к нему всего скорей в том, что этот древний город «пророс» в каждой строчке поэта, да и в нём самом. Эту мысль как нельзя лучше иллюстрируют строчки самого Станислава Александровича:

…И всё-таки меня окликнут снова
На той земле, где начал я житьё.
И с древней честью города родного
Сольётся имя древнее моё.
(Псковские строки)

Кажется, нет ни одной детали, связанной с прекрасной и нелёгкой судьбой Псковской земли и её народа, которая не затронула бы душу Станислава Золотцева и не нашла бы отражение в его творчестве. Очевидно, что эта земля для поэта-Псковича – воплощение Отечества:

…Снег и солнце вдвоём
Полонят окоём
Красотой – как её не зовите.
В красоте, в чистоте,
В зоревой высоте
Серебристые тянуться нити.
Я прошит ими весь.
Я на родине здесь,
На славянской земле заповедной.
(Я в снегах, как в шелках)

Вошедшие в сборник пятьдесят девять поэтических произведений удивительным образом сложились в систему, в которой обнаруживается стойкая взаимосвязь ключевых поэтических концептов.
Основной научной сферой изучения концепта сегодня является лингвистика, в которой существуют различные трактовки этого феномена. Известно, что концепт содержит в себе не только понятие о классе явлений, но и объемное ассоциативное социокультурное представление об этих явлениях в общественном сознании. Основной ментальной единицей поэтического дискурса, является поэтический концепт. На понятийном уровне он практически совпадает с обычным концептом. Различия возникают на образном уровне, где появляется специфическое поэтическое мышление, поэтический смысл употреблённого слова и поэтическая образность.
Каждый концепт существует во взаимосвязи с другими концептами, образуя так называемую концептосферу. Важно отметить и взаимосвязь концепта со словом, которая проявляется, с одной стороны, в том, что существование концепта невозможно без его вербализации — обозначения словом, с другой – что за каждым словом стоит концепт. Специфика вербализации поэтического концепта заключается в том, что он представлен в поэтических текстах не просто словом, а поэтическим словом, позволяющим передать особые смысловые нюансы.
Очевидна, таким образом, ориентация поэтического концепта относительно поэтической концептосферы, которая, как принято считать, создаётся ограниченным количеством концептов. Нам представляется, однако, что поэтизироваться может всё, что волнует душу поэта, что способно передать его чувства, боль, переживания. Многие авторы стихов создают неповторимые поэтические образы в зависимости от намерений и художественных целей, выдвигая на передний план самые неожиданные концепты, выстраивая таким образом индивидуальную авторскую концептосферу.
Ядром поэтической духовной концептосферы рассматриваемых стихотворных текстов Станислава Золотцева несомненно является концепт Вера:

… Возродись, Отечество моё,
Наша неделимая Россия!
Не поправ собою никого,
Оставайся Русью Православной.
Веры предков корень вековой
Да пребудет нашей сутью главной.
(Гимн грядущей России)

И это, несмотря на то, что само слово Вера не так уж часто появляется в его поэтических строчках. Однако этот концепт раскрывается через целый ряд других концептов, создающих определённые ассоциативные представления об этом явлении, в том числе, в индивидуальном сознании автора. К ним можно отнести, в частности, такие концепты как: Всевышний/Бог/Господь/Христос/Спаситель, Божья Матерь, Храм/Церковь/Божий дом, Крест, Святые праздники, Душа/Дух, Молитва/Покаяние/Божье слово, Святые места, Пастырь, Паства. Перечисленные духовные концепты неотделимы в художественном восприятии поэта от концептов, которые лишь условно можно назвать духовными, и мы назовём их здесь светскими. Ключевыми среди них являются: Отчизна/Родина/Русь/Россия/Держава/Москва/Псков, Правда, Дом, Воин/Витязь, Битва, Столетье, Любовь, Красота и другие.
Своеобразие духовной поэтической концептосферы поэта заключается в том, что концептуально духовное и светское становится для него единым целым: Россия жива Верой : Не будет последнего дня у России…/ Не зря же мы тысячу лет возносили/Молитвы с колен и с коня; Душа должна трудится на протяжении всей бренной жизни:…Но без небесного труда/Не будет и земного хлеба; Цельность в восприятии жизненных и религиозных устоев: …Дом, в котором нет любви/для меня — не дом./Храм, где заперты врата/для меня – не храм; Историческое единение и преемственность державной и духовной чести:… И не только пастырь, строгий и седой –/а державный витязь, вещий и святой/Невский-князь вещает Вашими устами.
Во многих стихах цикла «Русская Вера» сквозит тревога поэта за судьбу Родины, за будущее Русского народа, боль за павших солдат в разные времена. В этом смысле выделяются «СТИХИ ПРОТОИЕРЕЮ ОТЦУ ОЛЕГУ, настоятелю Псковского храма Александра Невского».

Как багровы стали воды наших рек,
И пропитан алым цветом первый снег
Не от осени – от крови да от срама…
Помолитесь за меня, отец Олег,
достославный пастырь воинского храма.

В камуфляже, что горючкою пропах,
И в тельняшке, и в десантных сапогах,
и в морских бушлатах – Ваши прихожане.
… Кто постарше – нюхал порох и в песках
африканских, и, конечно же, в Афгане.
В храме Вашем столько воинов-калек,
сколько даже и в санбате человек
не всегда увидеть можно после битвы.
Исцелите их сердца, отец Олег,
Божьей заповедью, истовой молитвой…

Эту паству на Балканах и в Чечне,
и в окопах, и на танковой броне
окормляли Вы духовною заботой.
И крестом на подвиг в гибельном огне
Осеняли Вы Шестую роту…

И не только пастырь, строгий и седой –
а державный витязь, вещий и святой
Невский-князь вещает Вашими устами
В час, когда под колокольный звон густой
Освещается оружье в этом храме.
Из глуби веков глядит святой стратег
На потомков, что вступили в новый век –
21-й от Рождения Христова.
Помолитесь за него, отец Олег!
Да поможет русским людям Божье слово…

(Из историко-лирической поэмы «Прощание с ХХ веком»)

Здесь духовная поэтическая концептосфера Станислава Золотцева выстроена практически на всех перечисленных ранее концептах, которые уже не представляется возможным разделить на «духовные» и «не духовные», и являет образец соединения в поэтическом сознании мастера художественного слова веры, гражданственности, исторического и духовного стоицизма и беспредельной любви к Отчизне.


Об авторе: Рыжова Татьяна Семеновна  – кандидат филологических наук, доцент, заведующая кафедрой английского языка Псковского государственного университета, поэт, член Союза писателей России, автор ряда научных публикаций и пособий по литературе,  межкультурной коммуникации, специфике поэтического перевода.

Золотым по синему. Заметки о поэзии Станислава Золотцева.

ЗОЛОТЫМ ПО СИНЕМУ
Заметки о поэзии Станислава Золотцева

Держу в руках книгу лирики Станислава Золотцева «Последний соловей» (М.: Голос-Пресс, 2007). Оформление – золотом тисненая синь, можно сказать, роспись золотым по синему. Последний соловейЗолотой – цвет теплый и земной, источающий богатство и великодушие, синий – это цвет Есенина и России – цвет глубины и высоты. Кроме того, в глубокие синие тона окрашена для человека вечность и бесконечность.
А еще… Если знать, что поэт с Псковщины, сразу вспомнишь золотого барса на лазурном полотнище – символ незабываемого Пскова.
В общем, классическое сочетание индивидуального с общим.
Красиво и со смыслом.
На первый взгляд, по первому ощущению от первых стихов – пафосная, возможно, романтически-контрастная и несомненно оптимистичная лирика

. Она излучала бодрую, сочно-хрустящую, не ведающую сомнений энергию. «Солнце встало – значит, жизнь удалась!» (прямо-таки программная строка), «Мы счастьем выбраны не ради слов красивых» («Утренняя песня»), «И смерти нет сердцам людским! И дышат радостью снега и взоры» («Метель»), «А дорога – все круче. А жизнь – все милей. И поэтому ты ни о чем не жалей» («Заповедь»).
Даже цикл «Ars amandis» – о любви во всех ее проявлениях – наполнен радостью, телесной и душевной. Печаль в любви – на втором плане. Как специя, придающая дополнительные вкус и аромат.Станислав Золотцев
Поэт со своим культом жизнелюбия не стесняется противоречить горькой мудрости Соломона: «Жизнь прошла, промелькнула. Однако все осталось. Ничто не прошло» («На кольце у царя Соломона»). В сухом остатке – вера в бесконечную жизнь.
Кажется, что грустить в присутствии такой призывающей к свету, что ли, лирики как-то неловко.

Нет, стихотворения иной, минорной, тональности в книге не просто встречаются – их очевидно много. Однако от греха уныния и подавленности книга дистанцируется недвусмысленно: «Небо плачем не гневи, если грянул гром. С плеч не скидывай креста, вместо – ляжет срам» (цикл «Credo»).
И вот афористически выраженный лейтмотив: «Ибо у жизни – всякой, любой – лишь одно плохое свойство: она может быть прервана. А все остальное в ней – это счастье» («Стихи о счастье»).
Жизнь и счастье зарифмованы по смыслу естественным образом.

Но вот я прочитал книгу. Закрыл ее. Пытаюсь оценить: что запомнилось больше всего?
Что произвело наибольшее впечатление?
И тут удивительным образом на первый план выдвигаются щемяще-грустные интонации. Постепенно они затмевают первое впечатление – и это второе впечатление становится первым, главным.
Тут до меня доходит: словно подсказка, словно ключ к поэту – «Два коня», стихотворение, которое демонстративно открывает книгу, но которое вначале воспринималось не как визитная карточка поэта, а как мимолетное «виденье». Странно, почему же сразу не разглядел…

И звенят за рекой и сверкают в некошеной свежести
Две последних косы, луговые срезая цветы,
И сожмется душа от нежданной-негаданной нежности,
От земной и родной – и такой неземной красоты.

Здесь, вроде бы, нет грусти, но здесь уже затаенная радость, от которой не ликует, а сжимается душа.
Вот это мироощущение – в радость вкрадывается и уверенно прописывается щемящая нота – является в книге доминирующим.
Нельзя сказать, что у Золотцева радость отдельно, печаль отдельно. Они слиты – но причудливо, прихотливо. То радость сверкнет на первом плане, то печаль. «Огонь и лед – гнездо моим глаголам» («Мастеровой»). И можно сказать, что внутренним сюжетом книги становится движение от радости – к светлой грусти.
Пусть последний – но соловей! Соловей – но последний…
Черной грусти в книге нет. Эту последнюю черту, отделяющую скорбь от отчаяния, поэт не переходит никогда. Характерно в этом смысле стихотворение «Уединённое»:

Не в одиночестве унылом –
В уединении живу.
….
И, черный хлеб со мной деля,
Платком небес покрыта синим,
Вокруг меня молчит Россия –
Уединенная земля.

Одиночество – это проекция смерти, уединение – способ зацепиться за жизнь. Есть разница.
В целом же жизнеутверждающий мотив книги несколько меняется, трансформируется:

…Жизнь моя, о, как же быстро ты промчалась!
Как над озером падучая звезда… («Озеро Берёзно»)
Я – радуюсь, хоть в радости моей –
колючий привкус окаянных дней («Апрельский сонет»).

Что ни говори, радость, отороченная печалью, – это все же более мудрая, более содержательная радость, если так можно выразиться. «Золото увядания» – это очень русское, медитативное по тональности настроение. Точнее, мироощущение. Без печали русским радость не в радость. Чтобы выразить это мироощущение, лучше всего «поговорить», лучше – стихами. Или спеть.
Оно русское еще и потому, что часто слито с русской природой, которая метафизически содержит в себе радость, перемешанную с грустью. В живописи это сумел выразить Левитан.
Золотцев сумел по-своему сказать о самом главном «самом русском», сумел воспринять природу и любовь к жизни в традиционно-русском – традиционно-грустно-радостном – обличье. При этом он ведь нигде не лукавит, не фальшивит и не подражает. Ему веришь.

Синей хвоей дышу.
Надышаться спешу
Силой, древнею и молодою.
В небесах и смоле,
И в крови, и в золе
Божья воля и русская доля («Я в снегах, как в стихах»).

Прочитал книгу, пообщался с замечательным поэтом Станиславом Золотцевым, и мне подумалось: мужественные люди часто бывают беззащитны. Поэзия делает человека беззащитным. Любого, даже самого могучего и бесстрашного воина.
Она же делает его бессмертным. Тот, кто сумел обнажить свою беззащитность, то есть свою суть, делает первый шаг к бессмертию.

Не мне судить, достоин ли я счастья
Поэзии родной служить как Мастер,
Но знаю: я – Ее Мастеровой.
(«Мастеровой»).

Станислав Золотцев прекрасно отдавал себе отчет в том, что «мы – русские, мы – люди тысячелетий, а не лет» («Ну, хватит плакать, хватит плакать»). Чтобы реализоваться в такой традиции, где цех Мастеров возглавляет Пушкин, необходимо большое мужество. Которое только укрепляется беззащитностью.
Мужество и беззащитность: вот слагаемые большого поэта.
Да плюс судьба.
И талант, само собой.
А время все расставит на свои места.
Так и вплетаются золотыми узорами имена с письменами в бесконечную книгу «Русская литература».
Золотым по синему.

А.Н. Андреев, доктор филологических наук, профессор,
член СП Беларуси и России (Минск, Беларусь)

Отчёт правления Псковского отделения СПР за 2015 год

Отчет Правления Псковского регионального отделения
Союза писателей России
за 2015 год

Завершился 2015 год, очередной год нашей жизни, который обрел свое собственное наименование – год литературы. Высокое, что ни говори, имя. Даже если учесть, что когда-то, в 19 веке, наши предки переживали век литературы, Золотой век. Позже, в веке 20-м, были пятилетки литературы. И вот в 21-м веке – год. Достойное времени продолжение. А что дальше? Месяц литературы? Неделя? День? Но это, конечно, будем надеется, останется шуткой. А если серьезно, то минувший год литературы нес в себе много ожиданий и надежд, наверное, каждый из нас, писателей, ждал, как чуда, добрых для себя известий такого, например, рода: вам дается возможность издать книгу ваших произведений. Что может быть желанней авторской книги? Увы, не случилось. Не настолько щедр оказался к нам год литературы. Но все же, кое-чем он нас одарил.
И прежде всего, это наш общий совместный труд, посвященный 70-летию великой победы, сборник «Этот день мы приближали, как могли…».
Работу подняли большую. Отсев материалов был очень жестким. Правление и редакционная коллегия заседали не один раз. В итоге книга получилась достаточно хорошей.
Первый раздел сборника посвящен творчеству писателей-фронтовиков, через чьи произведения тема войны прошла красной нитью: Ивана Васильева, Елены Морозкиной, Семена Гейченко, Евгения Маймина и других. Далее представлены произведения, прославляющие трудовой подвиг, рассказывающие о послевоенном времени и сегодняшнем дне. Тираж сборника — 1 тысяча экземпляров.
Представление издания началось с Пушкинского праздника. Из Пушкинских Гор в этот же день поехали в Бежаницы. Потом презентации книги прошли в Опочке, в Печорах, в Новом Изборске, в Острове, в Стругах Красных. Все школы и библиотеки области получили сборник в подарок. То есть у книги сразу сложилась хорошая судьба и в таком же духе все продолжается. Так в областное управление образование наша организация передала 100 экз. книги, а в фонд областной библиотеки и вовсе 150 экз.
Итак, год литературы…
Начало было положено в селе Карамышево Псковского района, где начал работу духовно-просветительский, историко-краеведческий центр. Его торжественное открытие и стало первым мероприятием в рамках Года литературы в Псковской области. Поздравить жителей района с этим событием приехал Губернатор Псковской области Андрей Турчак, по распоряжению которого из областного бюджета были выделены средства на ремонт помещения Центра. В мероприятии участвовали многие члены нашей организации. С тех пор в Карамышевской библиотеки мы частые гости.
В начале марта председатель правления писательской организации принял участие в мероприятии под названием «День православной книги», где он выступил с докладом.
Достаточно серьезным мероприятием этого года, в котором Супер Обложкапринимала активное участие писательская организация, стал XII Международный книжный форум «Русский Запад», проходивший в Пскове 14-16 апреля. В рамках форума проводился областной конкурс на лучшую издательскую продукцию «Псковская книга – 2014». Членом жюри как обычно являлся председатель правления писательской организации. По итогам конкурса лучшим литературно-художественным» изданием признан сборник псковских писателей «Нам свыше Родина дана».

6 мая в д. Борки Великолукского района Псковской области прошел праздник фронтовой поэзии.

DSC_4677

Надо отметить, что это единственный в России праздник фронтовой поэзии, традиционно проводимый в литературном музее им. И. А. Васильева п. Борки, в этом году, 31-й по счёту, состоялся 6 мая — в день Святого великомученика Георгия Победоносца. В празднике приняли участие губернатор Псковской области А.А. Турчак, глава Великолукского района С.А. Петров., председатель комитета культуры Псковской области Ж.Н. Малышева, поэты городов России, в том числе псковские писатели. Вел мероприятие Валентин Курбатов.
Ярким событием минувшего года стал традиционный 49-й Всероссийский Пушкинский праздник поэзии, в котором как и всегда приняли участие русские писатели из разных регионов России и зарубежья. На пушкинской поляне выступали поэты Константин Скворцов, Вячеслав Купиянов, Юрий Перминов, Геннадий Красников, Марина Ахмедова и др. Был организован выезд на Пушкинскую поляну большинства членов нашей организации.
1В июле в Старом Изборске в очередной раз проходил поэтический фестиваль «Словенское поле», который в последние годы собирает лучшие поэтические голоса России. Так в этом году в работе фестиваля приняли участие более 60 поэтов из разных уголков России и зарубежья. По итогам фестиваля издается поэтический сборник. Большое спасибо за отличную организацию работы фестиваля члену Правления Андрею Бениаминову.
Его деятельность на ниве писательской организации не исчерпывается фестивалем. Он также курирует работу Псковского литературный интернет-портала, который стал настоящим литературным, культурным вестником псковского региона, да и всего Северо-Запада России.
Важным и интересным мероприятием, посвященным Году литературы, стал вечер в большом зале Городского культурного центра «Русский язык — язык общения народов мира». На нем состоялась презентация журнала «Земное время» (распространяется в 40 странах), которую провел президент Международной ассоциации писателей и публицистов Андрей Корсаров. Актер Рустем Галич представил моноспектакль «Бал поэтов», в котором приняли участие студенты областного колледжа искусств. В числе организаторов вечера были псковская писательская организация, Общественная палата Псковской области, общественная организация «Сакта».
23 декабря мы приняли участие в фестивале «По страницам Года литературы: проекты, имена, события», в рамках которого состоялся акт передачи в дар областной библиотеке 150 экз. книги «Этот день мы приближали, как могли…»
Много мероприятий проходило в библиотеках, в которых участвовали многие члены писательской организации.
Так, большой отклик получил юбилейный вечер Натальи Лаврецовой в историко-краеведческой библиотеке, на которой собрались многие ценители поэзии и поклонники творчества Натальи Лаврецовой.
Достаточно интересно прошли презентаци новой книги Людмилы Тишаевой «Дождь на ресницах» в библиотеке «Родник» и альбома «Души две дивные стихии» Ирена Панченко.
15 октября в Литературно-художественной гостиной псковских писателей состоялась презентация новой книги псковского поэта Валерия Мухина «Русская песня», которая по праву может быт названа событием года литературы. К сожалению, из-за позднего срока издания она не смогла претендовать в этом году на соискание звания лауреата премии администрации Псковской области.
IMG_3673 -В этом году десять псковских авторов приняли участие во Вторым литературным чтениям Игоря Григорьева «Слово. Отечество. Вера» в Санкт-Петербурге. По итогам второго ежегодного Международного конкурса лирико-патриотической поэзии им. Игоря Григорьева (1923-1996) «Ничего душе не надо, кроме родины и неба», несколько псковичей стали лауреатами поэтическом конкурсе, который ежегодно проводится в память поэта Игоря Григорьева. Так второе место получил Савинов Владимир Борисович, а третье — Бениаминов Андрей Геннадьевич
Несколько наших писателей также награждены медалью «Поэт и воин Игорь Николаевич Григорьев (1923–1996)»
Как члены жюри, псковские писатели принимали участие во всех сколько-нибудь значимых литературных конкурсах региона. Так с нашим участием были определены победители литературных конкурсов «Пасхальный фестиваль» и «Чернильница».
В этом году правление регионального отделения рассмотрело шесть заявлений на прием в Союз писателей. Два человека уже получили свои билеты, двое еще ждут решения из Москвы: приемная комиссия заседает очень редко, а очередь большая.
Уже семнадцатый год работает Литературная гостиная на Рижском, 64. Большинство презентаций книг начинается там. И там же впервые представляются новые имена. Многие из тех, кто раньше приходили в Литературную гостиную просто как слушатели, уже давно пишут сами — прозу или стихи. Несколько лет действует Литературная гостиная и в Пушкинских Горах.
В течение года председатель правления неоднократно представлял псковскую писательскую организацию и весь наш регион на различных мероприятиях Российского масштаба.
В апреле участвовал в мероприятиях, посвященных Году литературы, в Санкт-Петербурге. В днях Российской литературы и заседания выездного секретариата в союза писателей России республике Саха (Якутия).
В сентябре в мероприятиях, посвященных Году литературы, в республике Дагестан, в рамках которого произошло открытие первого в России театра Поэзии.
В ноябре принимал участие в работе пленума Союза писателей в Москве и в работе Всемирного Русского Народного собора.

Итак, год литературы завершился, но жизнь наша продолжается, продолжается творческий процесс, появляются новые произведения, которые уже ищут пути-дорожки к грядущему читателю. Что ж, всем нам желаю творческих успехов, здоровья и благополучия в Новом году.

Председатель правления
Игорь Смолькин

Миссия русской литературы в контексте информационного противостояния цивилизаций

МИССИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В КОНТЕКСТЕ ИНФОРМАЦИОННОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

(НА МАТЕРИАЛЕ ТВОРЧЕСТВА ИГОРЯ ГРИГОРЬЕВА)

Доклад доктора филологических наук, профессора  кафедры теории литературы Белорусского государственного университета Анатолия Николаевича Андреева на второй Международной научной конференции «Слово. Отечество. Вера», посвященной памяти поэта Игоря Николаевича Григорьева.

Anatoliy Andreev1.
Хочется быть безбрежным, как поэзия Игоря Григорьева. Поэтому позвольте мне начать издалека, но по существу и в русле заявленной темы.
Я тридцать пять лет прожил в Беларуси, прежде чем понял то, о чем сейчас собираюсь говорить. Меня с самого первого дня пребывания в Белоруссии (отсчет идет с 1979 года, тогда еще страна называлась именно так) поразило и удивило в белорусах качество, выразить и описать которое я смог относительно недавно.
Я сразу почувствовал, что они иные, не такие, как русские.
Постепенно я понял, что разгадку белорусскости (назовем это так) следует искать вовсе не в этнопсихологии, как это предлагается на каждом шагу. Природа белорусскости (как, собственно, и всех остальных наций) формируется на ином информационном уровне – на уровне ментальности, которая отличается от этнопсихологии тем, что включает в себя когнитивные элементы, моменты концептуального отношения к миру. Ментальность характеризуется умением нации осваивать мир более-менее сознательно (поэтому иногда эта особенность описывается размытым термином национальная идея). Этнопсихология же (то самое коллективное бессознательное) адаптирует матрицу ментальности к той реальности, в которой существует нация. На уровне этнопсихологии формируется мироощущение, на уровне ментальности – мировоззрение.
Таким образом, ментальность и этнопсихология, будучи относительно автономными составляющими целостного информационного образования, соотносятся как высшее и низшее измерение, при этом информационный контроль за качеством национального (само)сознания (ментальности в широком смысле) сохраняется за более высоким уровнем.
А теперь о главном. В течение двадцати с лишним лет после развала Советского Союза белорусы из части русского мира, которой они де факто являлись, медленно-ползуче, однако неуклонно, в каком-то хтоническом алгоритме болотного заглатывания, превращаются (пока что далеко не все) в аморфную и очевидно антирусскую субстанцию. Перестают быть частью русского мира.
Почему? Что, собственно, произошло?
Полагаю, произошло следующее: этнопсихологии как не материальной, но вязкой стихии удалось навязать ментальности бессознательную потребность в иной, не русской картине мира. Речь идет об изменении информационной структуры ментальности под воздействием коллективного (да и личного) бессознательного. Именно здесь происходят изменения, невидимые глазу, но при этом самые существенные.
Хотим мы того или нет, нам приходится определять себя в отношении ценностей, – прежде всего и главным образом, высших культурных ценностей. Они, так сказать, пронизывают нашу жизнь, словно невидимый свет. Русский человек, поддающийся социализации, воспитывается всей своей историей и культурой как нравственно-философски ответственная личность (в идеале). Во всяком случае, русская культура регулярно и успешно воспроизводит тот слой людей, которые умеют мыслить и чувствовать в формате ответственности перед историей, истиной, добротой, красотой. Русская интеллигенция – именно такая духовная порода.
Достижения русских в области культуры (прежде всего художественной, и в первую очередь художественной словесности) настолько значительны, что они могут позволить себе роскошь быть искренними и правдивыми и, соответственно, требовать этого от других. Эти русские все явления оценивают по гамбургскому счету: так научила их история. И они только выигрывают от своего максимализма (хотя страдают от него же). Ментальность нации неуклонно совершенствуется по линии возрастания начала сознательного (хотя параллельно идет и вечный обратный процесс, куда ж без него – процесс культивирования дремуче-иррационального, «исконно-посконного», того, что обитает в дебрях психэ etc.). Это особенно хорошо видно на примере литературы, которая обозначила и разработала главный духовный сюжет человечества: превращение человека в личность (этнопсихологии – в ментальность, если угодно). Русские разобрались в себе с помощью литературы – и одновременно узаконили литературу как способ духовного производства человека.
Если коротко – это всемирно-историческое достижение. Русские вобрали в свою ментальность колоссальной сложности культурный код.
Вот почему просвещенным русским быть достаточно трудно.
Определим ценности русских с функциональной стороны: они способствуют формированию личности, создают климат для духовного производства человека, обладающего нравственным, философским и политическим кругозором.
Что касается белорусов, то их размытая до поры до времени идентичность, тяготеющая к невыявленному пока толком ядру ценностей, принципиально иная. Оказалось, что их история, как они ее понимают, научила их одной экзистенциальной вещи: не высовываться и получить шанс выжить любой ценой. Ключевое слово – любой.
Этнопсихология белорусов, увы, стала их ментальностью. Это очень печальная, потому что антикультурная, история.
Речь не о том, что белорусы плохие и убогие, а русские – красавцы с широкой душой и ясной мыслью, просто блистающей на челе. Речь об информационной структуре коллективного бессознательного, по матрице которой воспроизводится интеллигенция, то есть тот класс, который считается умом нации, вырабатывает национальную духовность. Белорусское коллективное бессознательное оказалось усеченным «на голову», то есть ровно на тот самый информационный сегмент, который отвечает за выработку духовности.
Казалось бы, хотят белорусы быть самими собой. С ментальностью или без оной. Что в этом плохого?
Если быть самим собой означает реализовывать свой культурный потенциал (то есть все же культивировать ментальное измерение в противовес бессознательному) – то это хорошо. В таком случае белорусы будут уважать русских – не за то, что они русские, а за то, что их усилиями культура продвинулась далеко вперед. Культурный культурного видит издалека, а отношение культурного субъекта к культурному чемпиону одно: уважение.
Если быть самим собой означает презирать русских (то есть завязнуть на уровне этнопсихологии) – это плохо: самоценность национального колорита являет собой разновидность гносеологического сбоя: формальные признаки становятся важнее содержательных.
И это вовсе не так безобидно, как может показаться на первый взгляд.
Идеологией национально озабоченных неизбежно становятся ксенофобия и национализм, стремящиеся к совершенству, то есть к фашизму. Скажем иначе: если стихии этнопсихологии не поставлен заслон культурно-ментальный, ментальностью этнопсихологии неизбежно становится национализм. И не надо играть в оттенки коричневого: мягкий, оголтелый, правый, левый, центровой, какой там еще. Суть национализма в том, что он свое, любезное сердцу, ставит выше универсального, культурного (с позиции философского отношения – детская ошибка: абсолютизация субъективного).
Следовательно, рано или поздно любой национализм обернется фашизмом. Именно так: если содержательность идеологии черпается из этнопсихологии, нация идет прямой дорогой к фашизму.
Стремление белорусов быть белорусами, то есть получить право на сотворение национальной мифологии (читай: искажение истории без ограничений, что является ничем иным, как абсолютизацией субъективного) тут же приводит к тому, что их перестает интересовать историческая мотивация русских. Главное – свой флаг, свой герб и родная до боли вышиванка; истина, добро и красота становятся способами лелеять вышиванку, культивировать ее уникальность, не более того. И суверенитет любой ценой как икона в красном углу – вишенка на торте.
Националисты – публика совершенно беспринципная и абсолютно безнравственная. Они будут белое называть черным и черное белым, причем столько раз, сколько сочтут необходимым. Думающие «чутьем», культивирующие этнопсихологию как высшую форму ориентации в мире, они на самом деле не понимают разницы между социализмом и фашизмом, между Гитлером и Сталиным, между прагматизмом и подлостью, между русскими и белорусами – просто потому, что они не умеют понимать.
Тут мы подошли к главному и решающему пункту (вокруг которого, впрочем, крутимся давно). Идентичность белоруса, утратившего свою великую русскую историю и взамен получившего мифы, перестала держаться на внятной концепции, освоение которой требует усилий мыслительных и духовных. Она всецело стала держаться на простейшем чувстве местного патриотизма, который чутко реагирует на приманку из колбасы: где больше колбасы – там и истина. Намазанная добром. Лепота, одним словом.
Быть русским можно только в контексте всемирной истории; быть белорусом оказалось возможным, не сходя с места, придумывая себе красивые картинки из никогда не существовавшего прошлого.
Быть культурным русским – достаточно тяжелое бремя. Новая и новейшая история русских – это история мыслящих людей (подтверждением чему является фирменная история «горе от ума»); белорус проблему культурности решает просто: это, дескать, информационный излишек, информационный мусор, от которого лучше всего избавляться. Тогда, глядишь, и горя поменьше.
Образовались две разных духовных породы, два разных информационных космоса. И механизм культурного опрощения безысходно прост: думать как можно меньше. Белорусы оказались недумающими русскими, выпавшими из культурного поля русскими.
Еще раз подчеркнем: мы говорим о белорусах не как о народе, а о политически и идеологически активной части белорусской интеллигенции, которая формирует «представление народа о народе». Мы говорим о господствующем в обществе идеологическом тренде, который, подчеркнем, разделяют далеко не все.
Разговаривать русские и белорусы продолжают на одном языке, однако информационное наполнение их миров, обретающее признаки идентичности, стало настолько несопоставимым, что люди, говорящие на одном языке, первыми перестали понимать друг друга. Русские говорят о чувстве чести, о справедливости, о власти капитала; белорусы – в ответ! – о вышиванке, имперскости мышления и количестве колбасы на душу населения.
В огороде бузина, а в Киеве, как известно…
Если Беларусь перестает быть частью русской истории и русской культуры, то есть самобытной частью русского мира, то заговорит она на языке врага, каким бы ни был этот язык, русским или белорусским. И черное будет именовано белым. Шутки с болотом этнопсихологии плохи. Кстати, Нобелевская история с русскоязычной белоруской Алексиевич это ярко подтверждает. Писательница стала символом стремления белорусов (далеко не всех, опять же) сменить идентичность – из людей «русского мира» превратиться в людей мира западного. Из русских стать антирусскими.
И раз уж судьба белоруса всегда быть под кем-то, кто за каким-то чертом прет и прет на их благодатную подзолистую землю, окруженную благовонными болотами, то выбирать себе пана надо с умом: под кем выгоднее. Кто виноват, кто прав, что делать, быть или не быть – это все ребусы о вечном из репертуара русских мечтателей.
А наш извечный вопрос – «под кем?».
Так белорусы доросли до прагматизма. Кажется, что стали основательней в культурном отношении. Не то, что неугомонные восточные соседи. Чем западнее – тем умнее люди, как известно.
Разумеется, ущербная нацментальность чутко уловила заказ коллективного бессознательного: мы не только духовно, мы и этнически не русские. Мы вообще литвины, чудо-балтский субстрат, не имеющий ничего общего с финно-угорским русским.
Если миф служит задачам национального самосознания, значит, это правильный миф. Этнопсихология не стесняется глупости, ибо глупость – вещество, из которого она состоит.
Легко заметить, что идеологические вожди белорусов идут по пути, который успешно проходят их южные соседи, украинцы. Возможно, первопроходцами на этом пути были соседи западные, великие поляки. Я хочу сказать, что такой особенный белорусский путь вполне закономерен, уникальная идентичность белорусов под копирку списана с украинских вышиванок (правда, орнамент разный, разный) и польского шляхетского мировосприятия.
Все эти нации попали под каток информационного закона: если ментальность не управляет этнопсихологией, следовательно, этнопсихология начинает управлять ментальностью – хвост начинает вилять собакой, если так понятнее.
И механизм «культурной самоидентификации» (в открытой печати этнопсихология всегда прикидывается изысканной ментальностью, догадываясь, что обладать ментальностью – культурная роскошь нации) безысходно прост: думать как можно меньше. Можно искать свое место в мире относительно высших культурных ценностей, а можно – относительно России, которую можно назначить аутсайдером.
Второе выгоднее, прагматичнее, так сказать, в западном стиле – следовательно, престижнее. Западнее от России все так считают.
Получается, что настоящая культура («культура» издевательского приоритета этнопсихологии над ментальностью) начинается от границ Беларуси.
Выбирать или не выбирать Россию, нравственный ориентир, в качестве союзника – это, по сути, нравственный выбор. Бездумно отвергать Россию – значит, отвергать саму возможность и необходимость нравственного выбора.
И нравственный выбор был изящно заменен стратегией прагматизма, который в данном контексте является идеологией цинизма.
Таким образом, и нравственная неразборчивость, и ее ближайший родственник, цинизм, благодаря неусыпным радениям «истинных патриотов» входят в ментальность белорусов – людей, конечно, мирных, однако склонных к дешевой ксенофобии, как и все не обременяющие себя мыслью обыватели.
Менталитет – это своеобразный IQ коллективного бессознательного.
И это не константная величина, менталитет по тем или иным причинам может быть как в «хорошей» форме, так и в «плохой». Вот у белорусов он сейчас в форме, далекой от оптимальной.
Кстати сказать, менталитет таких культурных держав, как Франция или Германия, сейчас также не на высоте. А вот Россия сегодня в ментальном тонусе (хотя еще совсем недавно, во времена СССР, тонус этот был заметно ниже).
И завтра, если сохранится сама цивилизация, Европа должна будет каяться и замаливать свои грехи перед Россией, именно перед Россией, потому что представители элиты, которые сегодня, увы, не определяют «градус» менталитета, прекрасно отдают себе отчет в том, что Россия ведет себя именно по-европейски, достойно, а вот Европа скатилась в дешевый цинизм. Европа наших дней недостойна самой себя. Русские европейцы – вот кто сегодня отстаивает ценности культуры.
И если Беларусь (то есть те, кто сегодня взяли на себя право и ответственность говорить от ее имени) вознамерилась выбрать Европу с низким коэффициентом ментальности и отвергнуть Россию с коэффициентом высочайшим, подлинно европейским, – это, опять же, не безобидно; это выбор бессознательного дрейфа в ту сторону, где больше корма-жвачки и думать никто не заставляет. И плата за желание подхарчиться на халяву – отказ нравственно-философских ориентиров, то есть от себя, по сути.
Вы хотели этнопсихологии как меры всех вещей?
Получите фашизм на выходе. Такая вот цепочка зависимостей.
Этнопсихология наивно черпает доказательства своей правоты в том, что льнет к стороне сильнейшей. Кто сильнее, тот и прав: это и есть главная «заповедь» этнопсихологического отношения.
Она же – главный закон джунглей, как известно.
Вопрос «кто мы такие?» подменяется вопросом «под кем мы?».
А мы всегда будем с-теми-под-теми, на чьей стороне сила.
Выбор белорусов не Запад или Россия, как принято думать не думая; подлинный выбор еще фатальнее – ментальность или этнопсихология. Дело не в России, а в том, что националистам не хочется думать, а хорошо жить – ох, как хочется. С таким багажом куда бы ты ни пошел, хоть бы даже на самый западный запад, все равно забредешь в родное болото.
Виновата, само собой, будет Россия.
А теперь сформулируем наш главный тезис. Ментальность vs этнопсихология – это, с одной стороны, способ структурировать духовность, а с другой – выделение двух разных типов управления информацией, которые становятся нравственно-философской основой информационного противостояния цивилизаций – «русской», ориентированной на познание мира (вследствие чего и возникает сам феномен духовности, феномен ценностного отношения), и «западной», культивирующей бессознательное приспособление, порождающее бездуховность (существование вне нравственно-философских ориентиров, вне сферы личностных ценностей).
2
Какое отношение имеют типы управления информацией к литературе?
Литература как «способ духовного производства человека» по определению начинается с экзистенциального выбора: на какой тип отношения к миру ориентироваться – на ментальность (духовность) или этнопсихологию (бездуховность)? На постижение человека, стремящегося быть личностью, или развлечение человека, не желающего становиться личностью?
Разграничение ментальности и этнопсихологии ведет к появлению оппозиций личность – индивид, литература – чтиво, познание – приспособление, русская цивилизация – западная цивилизация.
Таков контекст, в котором воспринимается творчество Игоря Григорьева сегодня – в контексте информационного противостояния цивилизаций. Казалось бы, он жил в другую эпоху, когда противостояние России и Запада виделось как противостояние фашизма – коммунистическому марксизму-ленинизму. Как война человеконенавистнической идеологии с идеологией жестоких романтиков. А в наши дни?
На смену оголтелому антисоветизму незаметно пришла толерантная ксенофобия (в отношении России – русофобия), от которой до фашизма рукой подать. Социалистической идеологии давно нет, однако отношение к России при этом странным образом не только не изменилось, но, напротив, приняло еще более острые формы. В чем тут дело?
Дело в том, что сегодня, как и 70 лет тому назад, этнопсихология противостоит ментальности. Бессознательный тип освоения жизни – сознательному. И бессознательное побеждает. Как во времена фашистов. Таков мой ответ.
И в этой ситуации такие понятия, как патриотизм, свобода, истина, культура, литература прочитываются заново, переосмысливаются. Двойное прочтение обуславливается тем, с каких позиций трактуются указанные понятия. Если с позиций ментальности – они становятся ценностями мыслящего человека, если с позиций этнопсихологии – они превращаются в способ манипуляции обывателя, не способного думать.
Возьмем, например, патриотизм. И тут же убеждаемся: патриотизм патриотизму рознь. Одно дело патриотизм пещерный как проявление этнопсихологии, и совсем иное – патриотизм просвещенный, «ментальный».
Соблазнительно взять и вогнать поэзию Григорьева в эту, вроде бы, правильную схему. Однако с тонким русским поэтом этот номер не проходит. У Григорьева образ России – собирательный и многогранный. Не схематичный. Что он имеет в виду под Россией?
Если коротко, то это понятие стоит в одном ряду с высшими культурными ценностями – истиной, добром, красотой. Но при этом оно живое и, следовательно, противоречивое.
Как ни странно звучит, можно защищать родину, не щадя живота своего, вовсе не из культурных соображений – а «по-простому», «из соображений» этнопсихологии. Приведем красноречивый пример на эту тему. Стихотворение «Меня ранило», написанное 13 января 1945. (НАБАТ: стихи о Войне и Победе. – СПБ.: «Путь», 1995)

Было так: сперва я бёг,
А потом, с размаху, лёг.

Отходила вдруг нога.
Брешь в штанах. Полсапога.

Шапки нет. В ушах трезвон.
Прохлаждаться не резон.

От меня шагах в полста
Вылез немец из куста.

А за ним возник другой —
Не до дрыганья ногой.

То есть, тут не до ноги —
Можешь, нет ли, убеги!

Я, понятно, не бежал,
Да не то чтоб и лежал.

Весь вошёл в житейский раж:
То катился, как кругляш,

То скакал — хвала прыжку! —
Заслонив рукой башку,

То сжимался аж в комок…
И ведь смылся, мог-не мог.

Казалось бы, немудреная зарисовка из жизни бойца. Демонстративно «теркинские» сюжет и стилистика. Казалось бы, при чем здесь ментальность и всякие там высокие культурные соображения?
По Григорьеву, понятие «выжить» (не любой ценой, заметим) непременно включает в себя и витальную цепкость. Этнопсихологию. Если нет воли к жизни, никакие идеи не помогут.
Но цивилизацию на «мог-не мог», на природной ловкости не построишь. Стойкость и выносливость – это хорошо; умная голова и духовная самоотдача впридачу – еще лучше. И тем не менее русские воины, сильные духом, не стесняются выживать. Это точка отсчета – и это правильно. «Ты – Воин! Ты – Волен!» (Поэма «В колокола»)
В поэме «Русский урок» постепенно, как колокол в поэме «В колокола», куется-рождается формула «русскости», где органично слиты натура (этнопсихология) и культура (ментальность):

Да встанут противу засилья
И ухарь, и схимник-монах!..

Ухарь – это раздолье, воля-волюшка и бесшабашность («То ли воля поет, То ли сердце — вразлет»: «В колокола»); схимник-монах – ученость и рассудительность, ведущие к мудрости.
Понятие Россия постоянно обогащается – образами-приращениями, которые выстраиваются в культурно-исторический ряд. Например, уже упомянутый нами образ колокола. Осколкам колокола

Гинуть бы
в стыни и в зной,
Зазеленелым и сирым,
Когда бы их люд честной
Не уберег
всем миром.

История «куется» – «всем миром». «Удел» (НАБАТ: стихи о Войне и Победе. – СПБ.: Путь, 1995):

Удел не кляня окаянный,
Оставить земное житьё,
Как мних Пересвет покаянный,
Скрестив роковое копьё!

Бесслёзно во мгле потрясений
Покинуть возлюбленный край,
Как доблестный Сергий Есенин,
Как светоч Рубцов Николай.

«Мних Пересвет» – уже ухарь и схимник в одном лице, еще тогда, давным-давно; «доблестный Сергий Есенин» (ухарь и мних) – образ новейшего времени, «светоч Рубцов Николай» (сплав тот же: натура и культура) – и вовсе наши дни.
«Набат», «В колокола» – этот «звон заглавий» вовсе не случаен, в нем слышится призыв внять культурному коду своей истории, где просвещение усиливало воинский дух, а воинский дух благоговел перед просвещением.
В результате отлились такие строки («Набат»):

А я, как мой Пророк, мечту лелеял тоже:
И ворога любить, и милость к падшим звать.
Но… меч в моей руке! Помилуй, правый Боже:
Любовью надо жить и, значит, убивать?

Перед нами философия войны и мира, а не психология драчки. Мало быть сильнее врага, надо не стать врагом самому себе. Война не только не отменяет понятия истина и добро («война все спишет»), но, напротив, актуализирует их. Убивать любовью – это мучительно, хотя и необходимо; а убивать чтобы убивать – это, в конечном счете, убивать себя.
Вот и получается: любить Россию – любить истину. Ни больше ни меньше. Быть таким просвещенным патриотом – «убивать любовью» – тяжелое бремя. Это цивилизационный выбор, говоря языком современных реалий. «Радеем за-ради Руси – не ради полушек да гривен…» («В колокола»). Это выбор ценностей духовного порядка, где вечная проблема «что есть истина?» актуальнее суетливой формулы «кто виноват?», особенно в том случае, когда последняя подается в связке с «что делать?». Если «что делать?» идет после «кто виноват?», то история бесконечно плодит виноватых, история страны превращается в историю вины. Что делать с такой историей? Откуда в такой истории взяться духовной энергетике?
«Кто виноват?», кстати, – это рефренчик из репертуара этнопсихологии, и это вовсе не беспомощный русский ответ-вопрос на все случаи жизни, упирающийся в фатальный вопрос-ответ «что делать?»; эта глупая волынка навязывается русским как, якобы, их ментальный синдром. Дескать, что ни случись – сразу начинают искать виноватых, чтобы наломать дров – и вновь подавай им виноватых. На самом деле у русских «что делать?» идет вслед за сакральным вопрошанием «что есть истина?» – действия сверяются с высшими культурными ценностями, истиной, добром, красотой. Такая практика, такой алгоритм осмысленных действий позволили русским сотворить не историю дураков, а, пусть и трагическую, но историю мыслящей нации. У людей, кстати, не трагических историй не бывает.
Наша история – уникальный источник для воспроизводства гуманистического менталитета.
А вот как Игорь Григорьев метит «ментальность фашизма»: «Маньяк изблюёт в мир “Майн Кампф”» (строка из «Русского урока»). Лапидарная и оттого веско красноречивая оценка принципа «кто сильнее – тот и прав». Каков идейный каркас «шедевра» маньяка?
Простенький посыл «кто виноват?», оформленный как причина, ведет к примитивному следствию «что делать с теми, кто виноват». К чему это привело, мы все хорошо знаем. Вот она, классика этнопсихологической экспансии. Нация вмиг глупеет, люди превращаются в нелюдей. «Житейский раж» заставляет замолчать голос здравого смысла.
Игорь Григорьев прошелся по самым матрицам духовности. Именно культурный патриотизм делает поэта Игоря Григорьева величиной культурно значимой. Не столько этнопсихология, сколько ментальность его поэтический корень. Кто бы ни читал его стихи, никому и никогда в голову не придет сказать, что они, например, против белорусов, или украинцев, или поляков. Или даже немцев. Его стихи по своему ментальному посылу не «против» чего бы то ни было, а – «бери неотложней и выше» – «за Россию-истину», они позитивно заряжены, а не деструктивны. Они за «победу над ночью», а не против «маньяка». Есть разница.
Это ярко проявляется в концовке поэмы «Русский урок», и эти звонкие строки заслуживают того, чтобы привести их полностью:

Стокровьем закат пересиля,
Победу над ночью зажгла.
Россия, Россия, Россия,
А если бы кровь изошла?

А если б разверстая бездна
Пронзила заволжский песок?
Тебе-то, вещунья, известно,
Как в Даль твою впился б Восток.

А вдруг бы себя не хватило?
А вдруг бы да сдали крыла? —
Ведь экая смертная сила
Твою непреклонность рвала!

Всю ночь от потёмок до света,
До самого Солнца-светла,
Ужель не боялась ответа,
Себя сожигая дотла?

Ужели надеялась выжить?
Воскреснуть в назначенный срок?
— Бери неотложней и выше:
Дать нелюди Русский Урок!
~ ~ ~
Вдругорядь взгори Хиросима —
И Питер сгорит, и Елец…
Россия, Россия, Россия,
Победы терновый венец. (…)

Нельзя повторить «Дранг нах Остен» —
Клеймёны «паучьим крестом»,
Не те мы теперича ростом
(Хоть люди забыли о том).

Нельзя повторить Нагасаки,
Зане ноне порох не тот.
— Авось перебьёмся без драки…
Нет, люди: «авось» не спасёт!

Звучит как набат. Словно сегодня написано, в наши дни. Даже расшифровывать актуальные аллюзии нет необходимости.
Поэму «Русский урок» можно назвать «Урок русского» (и здесь образуется удивительная перекличка – перезвон! – с В.Г. Распутиным, который также по-русски подбирался к окаянным вопросам бытия).
В чем смысл урока?
Он очень прост, ибо очень глубок: любить Россию – любить истину. Россия и истина – близнецы-сестры. Не станем задаваться вопросом «кто матери-истории более ценен?», дабы не впадать в мессианство.
Однако если задаться вопросом о миссии русской литературы в современную эпоху (в контексте информационного противостояния цивилизаций следует говорить именно о миссии, но не о функции или задачах), то она определяется императивом познавательного отношения к миру: формировать духовность человека как гармонию вечных ценностей – истины, добра, красоты. Любовь к истине-России – это проявление любви к миру. Такая любовь никому не угрожает, она всех объединяет.
Игорь Григорьев глубоко прав.
Как ни пафосно это звучит, быть русским сегодня означает, во-первых, быть русским европейцем, а во-вторых – быть на стороне культуры. На страже ментальности (не поступаясь самобытностью этнопсихологии).
В этой связи концепция русской Европы как очага здоровой ментальности нам представляется весьма актуальной. Именно в таком контексте, с нашей точки зрения, и следует воспринимать патриотическую лирику Игоря Николаевича Григорьева.

Анатолий Андреев,
доктор филологических наук,
профессор, член Союза писателей Беларуси
(Минск, Беларусь)

Русский язык – основа духовного сплочения граждан Российской Федерации

Валерий Павлов

Русский язык – основа духовного сплочения
граждан Российской Федерации

Национальный язык во всех развитых странах был и остается объектом постоянного внимания со стороны общественности и государства. Об этом свидетельствуют многочисленные факты:
-первые академии (во Франции, Испании) были созданы с целью изучения и совершенствования языка;
-первые звания академиков были присвоены лингвистам еще в XVI веке;
-первые школы были созданы для обучения литературному языку, и в этом смысле историю литературного языка можно рассматривать как историю просвещения, образования и культуры.
-Российская Академия в Санкт-Петербурге в 1783 г. была также основана для изучения русского языка и словесности. Его крупным вкладом в лексикографию было создание 6-томного «Словаря Академии Российской» (1789-1794 г.г.), содержащего 43 тысячи слов.
tn_195496_12514890ce61По решению Генеральной Конференции ООН с 21 февраля 1999 года ежегодно отмечается Международный день русского языка. В Конституции России русский язык определен как государственный. Он используется как средство межнационального общения в самой России и ближнем зарубежье. При этом Основной закон РФ гарантирует всем народам нашей страны право на сохранение родного языка и создание условий для его изучения и развития.
В настоящее время русский язык – один из языков европейского и мирового значения. Он входит наряду с английским, французским, испанским, китайским в число официальных международных языков. Он звучит с трибуны ООН.
На сегодняшний день многие страны Содружества Независимых Государств и дальнего Зарубежья уже реализовали инициативу ЮНЕСКО: в России, Белоруссии и на Украине отмечается День славянской письменности и культуры.
В Белоруссии и на Украине празднуют Дни своих национальных языков. 6 июня 2011 г. Президент РФ Д. А. Медведев подписал Указ № 705 « О дне русского языка».
За свою многовековую историю русский язык никогда не испытывал таких значительных преобразований как в XX столетии. Это связано с коренными политическими, экономическими и культурными изменениями, которые произошли в государстве.
Россия пережила 2 крупных потрясения: революцию 1917 года и революционную перестройку 90-х годов прошлого века.
В 1938 году принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей». Русский язык был обязательным предметом во всех национальных школах. В результате заметно увеличилось число людей, владеющих русским языком. По итогам переписи населения в 1970 и 1989 годах количество лиц нерусской национальности, считающих русский вторым родным языком, выросло с 41,9 млн. чел. до 68 млн. чел. В 1989 г. число нерусских, свободно владеющих русским языком было 87,5 млн. человек.
С 1967 г. начал выходить журнал «Русский язык за рубежом». В 1973 г. открыт Институт русского языка им. А.С. Пушкина. Это крупный учебный и научно – исследовательский центр.
Важную роль в пропаганде русского языка играет созданное в 1974 г. издательство «Русский язык». Во многие вузы СССР в 60-е годы XX века стали приезжать иностранцы, чтобы приобрести ту или иную специальность и овладеть русским языком.
После распада СССР, когда союзные республики стали независимыми государствами, произошла переоценка многих ценностей, заметно снизился интерес к русскому языку в этих государствах. В Латвии, где 40 % населения говорит по-русски, в 2012 г. было собрано необходимое число подписей для проведения референдума о признании русского вторым государственным языком. По итогам 75 % его участников проголосовали «против».
По мнению мэра Риги Нила Ушакова референдум показал, что вся национальная политика, которая проводилась более 2-х десятилетий, была неправильной. Иначе «за» не проголосовало бы 273347 граждан Латвии. Они выступили не против латышей, а против правящей элиты, которая за 22 года не способна была создать единое общество. Как не может создать конкурентоспособную экономику, стабильную социальную систему, качественное образование и здравоохранение. Вместо этого безработица, литовские продукты в магазинах, сотни тысяч на заработках за границей. Избавиться от угрозы латышскому языку и латышской культуре латыши смогут только тогда, когда местные русскоязычные жители станут их союзниками. – Треть из двух миллионов населения Латвии говорит по-русски. При этом 320 тысяч «не граждан» не имеют права голоса. Голосование о признании русского языка государственным в Украине раскололо общество на 2 лагеря.
Еще 20 лет назад русским языком на планете владели 350 млн. человек. Почти 600 тысяч зарубежных специалистов были подготовлены в наших вузах и техникумах.
Сегодня президенты десяти стран мира неплохо говорят по-русски. Но спустя 15 лет число людей, владеющих русским, сократилось до 270 млн. Если дело так пойдет и дальше, то в следующие 15 лет тех, кто хорошо знает русскую речь, останется на планете 150 млн., а мы будем отброшены назад на 100 лет.
Россия объединила вокруг себя 130 народов и народностей, не нарушая при этом ни одной культуры, ни одной веры, ни одного языка.
В последние годы более 25 млн. русских остались за суверенными границами России. По уровню распространенности языка в мире Россия опустилась с 4-го места на 9-е.
Специалистов в области русского языка очень беспокоит то, что значительная часть молодежи (в том числе и учащейся) уже не владеет русским языком на культурообеспечивающем уровне. Катастрофически упал интерес к чтению, типичным явлением становится незнание русской истории, равнодушное отношение к жизненно важным духовным проблемам. Заметно снизился уровень духовных запросов и духовной жизни большого количества молодежи.
Необходимость привлечения общественного внимания к русскому языку вызвана и тем, что Федеральный закон «О государственном языке Российской Федерации», принятый 1 июня 2005 года, носит декларативный характер, и ответственность за нарушение его положений не установлена законодательством. Это приводит к тому, что государственными структурами в сфере образования, культуры, средств массовой информации не обеспечивается должная защита самобытности, богатства и чистоты русского языка как общекультурного достояния народов России. Не в полной мере осуществляются определенные законом государственные гарантии поддержки русского языка. Финансирование Федеральной государственной программы «Русский язык» обеспечивается ежегодно лишь на 25 – 30 %.
В центральных и местных средствах массовой информации ученые, специалисты, практики открыто называют причины критического положения с русским языком:
1. Разрушена система изучения словесности в школе;
2. Недопустимо сокращено количество текстов для изучения;
3. Катастрофически уменьшено количество часов по предметам «Русский язык» и «Литература»;
4. Отменена основная обучающая форма письменных испытаний, а значит, по крайней мере, ослаблена форма упражнений по словесности – сочинения. Выведены как основные способы проверки, которые ориентирует изучение на систему дрессировки, то есть на механическое, нетворческое восприятие (ЕГЭ, тестирование);
5. Фактически выведена за рамки школьного изучения языка коренная задача – овладение ясным и точным смыслом слов, их значений;
6. Резко ухудшилось состояние языковой среды и ее программное обеспечение. Заметно упал уровень речевой культуры. У школьников и студентов проявляется неумение ясно выразить мысль и даже пересказать внятно текст;
7. Крайне обеднено содержание осваиваемой лексики, необходимой для поддержания нормальной жизнедеятельности и здорового мировосприятия современного «рядового» человека.
8. Подорвана языковая основа мировоззренческой составляющей школьного обучения;
9. Необоснованное сокращение содержания и неизбежная при этом примитивизация преподавания литературы в школе привели к общему обесцениванию образования, к катастрофическому для независимой страны снижению общей культуры учащихся.
Знание русского литературного языка может быть обеспечено лишь освоением русской классической литературы. В одной из своих статей известный ученый, доктор филологических наук Н. Н. Скатов отметил: «Тесня русскую классику, мы лишаем доверенное нам молодое поколение не только прошлого, мы лишаем его и будущего».
Сегодня, как никогда, необходимо привлекать общественное внимание к судьбе русского языка. В разных странах существуют специальные организации, которые занимаются защитой и пропагандой в своей и других странах родного языка. Это, например, Институт Гете в Германии, это «Французский альянс», «Британский Совет» в Англии, а Попечительский Совет Института Сервантеса, который призван распространять испанский язык и испаноязычную культуру в мире, возглавляет король Хуан Карлос. Есть и в России Институт русского языка им. А. С. Пушкина. Это оплот нашей духовности.
Думается, нам в Российской Федерации нужны «Закон о культуре» и Закон «О защите русского языка», в котором следует четко определить меры ответственности за его нарушение. Есть польский Закон «О языке», Закон «Об использовании французского языка». Например, если в каком-то кинотеатре Франции начинают превалировать не франкоязычные кинофильмы – это может стать объектом для санкций.
Сегодня уже многие люди говорят и пишут, что пора научиться честно размышлять о том, как исправить положение, в котором пребывает наш язык и русская культура.
Нужно прекратить дезинформацию и умолчание о состоянии дел в этой сфере. В отношении носителей русского языка и культуры (особенно молодежи) положение следует признать критическим.
Надо добиваться удаления малообразованных горе – реформаторов, неспециалистов из сферы образования.
Есть острая необходимость в постановке заслона средствам массовой информации, несущим деструктивные сведения, дезориентирующие сознание, направленные на развал традиционных духовных ценностей России. Это нужно сделать законодательными мерами. Они должны проходить предварительную независимую общественную экспертизу. Надо принять за основу любых преобразований в сфере языка и словесности – богатейшее отечественное наследие в этих сферах, с осмотрительностью заимствуя зарубежный опыт.
Сегодня следует без боязни признать: необходима разработка решительных контрмер для возвращения неосновательно и нигилистически отвергнутых отечественных ценностей в области образования и культуры.
Требуется осуществить конкретные законодательные и финансово — экономические меры, чтобы вернуть в сферу образования и культуры высококвалифицированных специалистов – гуманитариев, активно использовать их знания и опыт в восстановлении полноценного гуманитарного образования в школе. Учитель школы, преподаватель вуза – достойны присвоения статуса «госслужащий», потому что повседневно занимаются важнейшим государственным делом.
В статье «Россия: национальный вопрос» в «Независимой газете» от 23 января 2012 года В.В. Путин отмечает, что «наше государство многонациональное. Но оно должно иметь единую ментальность. Русский народ является государствообразующим по факту существования России».
Великая миссия русских – объединять и скреплять нашу цивилизацию русским языком, культурой, « всемирной отзывчивостью» по определению Федора Достоевского, скреплять русских армян, русских азербайджанцев, русских немцев, русских татар. Скреплять в такой тип государства – цивилизации, где нет « нацменов», а принцип распознания « свой – чужой» определяется общей культурой и общими ценностями.
Именно об этом особом характере русской государственности писал Иван Ильин:
«Не искоренить, не подавить, не поработить чужую кровь, не задушить иноплеменную и инославную, отдать всем дыхание, великую Родину….всех соблюсти, всех примерить, всем дать молиться по-своему, трудиться по-своему и лучших отовсюду вовлечь в государственное и культурное строительство…».
Стержень, скрепляющая ткань этой уникальной цивилизации, русский народ, русский язык, русская культура.
«Самоопределение русского народа – это полиэтническая цивилизация, скрепленная русским культурным ядром, — говорит В.В. Путин. Он рассуждает о необходимости единого культурного кода, о сохранении русской культурной доминанты, носителем которой выступают не только этнические русские, но и все носители такой идентичности независимо от национальности. Это тот культурный код, который подвергался в последние годы серьезным испытаниям, который пытались и пытаются взломать. И, тем не менее, он, безусловно, сохранился. Вместе с тем его надо питать, укреплять и беречь. Огромная роль здесь принадлежит образованию. И в первую очередь речь должна идти о повышении роли в образовательном процессе таких предметов, как русский язык, русская литература, отечественная история – естественно в контексте всего богатства национальных традиций и культур.»
Можно вспомнить, что многие граждане СССР, оказавшиеся за рубежом, называли себя русскими. Причем считали себя таковыми независимо от этнической принадлежности.
Интересен и тот факт, что этнические русские нигде и никогда, ни в какой эмиграции не составляли устойчивых национальных диаспор, хотя и числено, и качественно были представлены весьма значительно. Потому что в нашей идентичности – другой культурный код.
В. В. Путин коснулся проблем русского языка и в другой своей статье «Демократия и качество государства»:
«Образ жизни людей определяют разные традиции, обычаи, модели поведения. Поэтому безусловной ценностью для нас являются интеграторы, мощные скрепляющие факторы – русский язык, русская культура, Русская православная церковь и другие традиционные российские религии. И, конечно, многовековой опыт совместного исторического творчества разных народов в одном, едином Российском государстве».
Исторические исследования русской филологии говорят о том, что через определенные промежутки времени Россия переживает переломы и революции, с появлением новых общественных сил.
В 1945 году Виктор Виноградов – известный филолог – русист XX столетия пишет книгу «Великий русский язык». Вот настроение общества тех лет.
Екатерина Великая в конце XVIII века собрала ученых, в том числе и технических специальностей, писателей и поэтов и посадила их за работу над словарем. С целью чистоты русского языка.
Думается, замечательно сказал Иван Ильин: «И еще один дар дала нам наша Россия – это наш дивный, наш могучий, наш поющий язык. В нем вся она, наша Россия. И ширь неограниченных возможностей; и богатство звуков, и слов, и форм; и стихийность, и нежность, и красота, и размах, и парение, и мечтательность, и ясность – все доступно нашему языку. Он все способен выразить, изобразить и передать».
20 февраля 2012 г. Общественная палата Псковской области обсудила на Пленарном заседании вопрос «Русский язык – основа духовного сплочения граждан Российской Федерации». Это было обусловлено вовсе не тем, что в нашем регионе положение с преподаванием русского языка хуже, чем в других местах. Прежде всего палата хотела еще раз привлечь внимание властей и широких кругов общественности к действительно существующим в этой сфере проблемам и призвала руководителей областного и муниципального уровня, лидеров общественного мнения, деятелей образования, культуры, театра, музыки и других видов искусства, современной журналистики приложить максимум усилий для сохранения достижений русской культуры и сбережения чистоты русского языка. Общественная палата Псковской области подготовила и направила в их адрес рекомендации

Учитель словесности

Валерий Павлов

УЧИТЕЛЬ СЛОВЕСНОСТИ

На педагогическую практику за четвёртый курс филологического факультета меня направили в первую псковскую среднюю школу, в которой я в детстве учился. За мною был закреплён куратор – заслуженный учитель РСФСР Николай Николаевич Колиберский. Когда директор школы публично объявил об этом перед педагогами и школьниками в большом зале, ко мне подошёл высокий, стройный, чуть сутулый старик с пушистыми седыми усами и живыми глазами с горящими в глубине искорками смеха. «Здравствуйте, коллега, – обратился он радушно ко мне, – рад познакомиться». Мы договорились, что для начала я буду ходить к нему на уроки русского языка и литературы и готовить свои конспекты к занятиям в 10 «Б» классе.

koliberskyНиколай Николаевич носил тёмно-синее драповое однобортное пальто, серую мягкую велюровую шляпу, а зимой — меховую папаху пирожком, клетчатый шерстяной шарф, ботинки с чёрными лакированными калошами, если лил дождь. В запасниках нашего музея-заповедника есть замечательный портрет Николая Николаевича. Он в этой самой шляпе, пальто, пушистые усы вразлёт, в глазах весёлая лукавинка. Он входил в школу, дети, пробегая мимо, говорили: «Здравствуйте, Николай Николаевич!» «Здравствуйте, голубчик!» – отвечал старый учитель каждому из встречавшихся детей независимо оттого, из первого или десятого класса он был. При этом он каждый раз приподнимал шляпу. Он тщательно чистил в учительской перед началом урока костюм маленькой платяной щёточкой, которую носил с собой в портфеле. Там же у него была щётка для чистки ботинок.

На первых же уроках Николай Николаевич поразил меня обширностью познаний литературы, искусства, быта начала XX века. Он говорил негромко, простым, понятным детям языком. При этом речь его была изящна, логически выстроена и оставалась в памяти. Позже, уже работая учителем литературы в первой школе, я увидел удивительные вещи. Конспекты уроков (он каждый год готовил новые), написанные мелким каллиграфическим почерком, буковки как в прописях, но ещё и с различными завитушками. «У меня был ужасный почерк, но я упорно стал учиться писать заново. Надо бы и вам, голубчик, по¬пробовать. Ведь вам ребяткам на доске писать много придётся», – деликатно предлагал Николай Николаевич.

Я видел у него краткие конспекты многих классических романов. Например, открываю тетрадь с надписью «Война и мир»: том 1, глава 1, Салон Анны Павловны Шерер. Светский разговор о… и т д. И так по каждой главе, о чём говорится. Однажды заболела наша коллега, работавшая в шестых классах, и Колиберского неожиданно попросили, уже через минуту после звонка на урок, её заменить. «Ну что же, идёмте, голубчик, надо выручить», – сказал Николай Николаевич. Он вошёл в класс, ответил на бурное приветствие детей и попросил: «Запишите число. Классная работа. Диктант. В лесу». Далее он в течение 45 минут размеренно диктовал наизусть текст И. С. Тургенева. (А я всё смотрел, когда же он достанет книгу или какую-нибудь бумажку).

На выходе из класса он доверительно сообщил мне: «Знаете, надо на всякий случай знать наизусть три-четыре десятка таких текстов…» На педагогических советах он заступался за учеников, которых наказывали или исключали. «Так мы далеко не уйдём, Николай Либералович», — говорил иногда директор школы М. Н. Максимовский. «Совершенно с вами согласен, любезнейший Михаил Аракчеевич», – парировал старый учитель. Меня тянуло к этому человеку. Я чувствовал его доброе расположение к себе, он был мне интересен. В нём не было ни тени менторства, чванства, он обладал энциклопедическими знаниями, огромным профессиональным и житейским опытом. Каждая его морщинка, каждый жест, глаза доброго Деда Мороза как бы говорили: «Куда ты, чудак, там опасно, а вот послушай, что я тебе скажу…» Он рассказывал, как в начале века, после революции, оказался в глухом селе. Как поселили его крестьяне в самую лучшую в деревне избу («Не гоже учителю, как пастуху, по избам изо дня в день ходить»). Туда они по очереди приносили харчи на пропитание нужного для их детей учителя. О чём бы мы ни заговорили, он вспоминал, как это было раньше.

121Он умел радоваться успеху других, трепетно дружил с Иваном Терентьевичем Гомоновым, заведующим кафедрой русского языка в пединституте, «пропускал» с ним по рюмочке, в кругу учителей пользовался огромным авторитетом и уважением. Он был очень свой и для учеников, и для студентов. Но те никогда не переходили ту самую незримую черту, которую проводит подлинное уважение, и не позволяли в общении с ним опускаться до панибратства. Часто он в выходные дни проводил интереснейшие экскурсии по Пскову для детей. Собирались у входа на железнодорожный вокзал. Николай Николаевич, взглянув весело на детей, произносил: «Ну, пошли, ребятушки…» Он вёл их по городу и неторопливо рассказывал почти о каждом здании: здесь Николай II подписал отречение от престола, здесь был Псковский централ (тюрьма). Ученики смотрели на него широко раскрытыми глазами, и было видно, что они хорошо запоминают рассказ этого доброго старика, многие годы прожившего в Пскове. Как член общества «Знание» он прочитал сотни лекций, на которых всегда было полно людей самых разных возрастов.

В один из своих приездов в Псков выпускник нашей 1-й школы – известнейший писатель В. А. Каверин – познакомился с Н. Н. Колиберским, они часто ходили тогда по Пскову и разговаривали. Я попросился с ними, они разрешили, я слушал их беседы, ловил каждое слово. В книге «Освещённые окна» В. А. Каверин пишет о Н. Н. Колиберском:

– Память его, фотографическая, объективно-рельефная, меня поразила. Он помнил всё – и то, что касалось его, и то, что не касалось. Я забыл, почему псковскую гимназию пышно переименовали в гимназию Александра Первого Благословенного. Он объяснил – в связи со столетием Отечественной войны. О том, как Псков отмечал трёхсотлетие дома Романовых, он рассказал с удивительными подробностями – а мне помнились только дымные горящие плошки на улицах. Верноподданническую кантату, которую гимназисты разучивали к этому дню, он знал наизусть:

Была пора, казалось, сила
Страны в борьбе изнемогла.
И встала Русь и Михаила
К себе на царство призвала…
В годину тяжких испытаний,
Любовью подданных силён.
Царь поднял меч, и в громе брани
Навеки пал Наполеон…
Вот почему и в бурях бранных,
И в мирный час из рода в род
Святая Русь своих державных
Вождей и славит, и поёт.

…Николай Николаевич окончил гимназию годом позже, чем я поступил, но оказалось, что те же преподаватели: Коржавин, Попов, Бекаревич – учили нас истории, литературе, латыни. Да что там преподаватели! Мы начали со швейцара Филиппа, носившего длинный мундир с двумя медалями и похожего на кота со своей мордочкой, важно выглядывающей из седой бороды и усов. Я не знал, что его фамилия была Крон. Он был, оказывается, латыш, говоривший по-русски с сильным акцентом, – вот почему я подчас не мог понять его невнятного угрожающего ворчания.

-Тюрль, юрль, юта-турль? – спросил Николай Николаевич.

— Ну как же!

Это называлось «гармоники»: схватив цепкой лапой провинившегося гимназиста и крепко, до боли прижимая к ладони его сложенные пальцы, Филипп тащил его в карцер, приговаривая: «Тюрль, юрль; юта-турль». Впрочем, карцера у нас не было, запирали в пустой класс. Помаргивая добрыми глазами и подправляя без нужды седые усы, Николай Николаевич дарил каждому из гимназических деятелей не более двух-трёх слов. Однако, как на пожелтевшем дагерротипе, я увидел плоское лицо законоучителя отца Кюпара, с зачесанными назад, тоже плоскими, волосами, его быструю, деловую, не свойственную священническому сану походку, холодный взгляд».

Они вспоминали, какая форма была у гимназистов и гимназисток, какие выпускали в гимназии журналы, то вдруг заговорили о каком-то поцелуе. Больше рассказывал Н. Н. Колиберский. А В. А. Каверин иногда приговаривал: «Да что вы говорите? Как интересно!» Когда Н. Н. Колиберский бывал «в духе» (а так бывало почти всегда), он рассказывал, что в «Памятных книжках Псковской губернии» за 1893-1913 годы есть 23 носителя его редкой фамилии. Среди них 10 священников, диаконов, псаломщиков, 10 учителей церковноприходских земских школ. Дед и прадед Николая Николаевича были священниками. Коля Колиберский учился в церковноприходской школе, где Закон Божий преподавал его отец. Мальчику наняли репетитора. Когда переехали в Псков, отец начал служить в церкви для арестантов каторжной тюрьмы, а затем законоучителем в Мариинской гимназии. Успехи сына далеко не радовали, два года он провёл в третьем классе, а в седьмом имел неудовлетворительные оценки по латыни, алгебре, тригонометрии, физике, по поведению – «четыре». Затем почти целый год Коля Колиберский серьёзно болел. Лишь много позже он выровнялся, стал хорошо учиться, окреп телом и душой. Он с детства что-то преодолевал в себе, совершенствовался, добивался результатов, учился у окружающих. Интересны его воспоминания о школе, учителях и соучениках. Вот что он пишет: «В нынешнюю первую школу Пскова, тогдашнюю городскую гимназию, я поступил в десять лет. Расстался я с этой школой в семьдесят восемь. За долгие годы своей педагогической работы я преподавал во многих учебных заведениях. Но два последних десятилетия, до выхода на пенсию, отдал школе, в которой учился сам. О псковской городской гимназии у меня сохранилось немало воспоминаний. Я искренне рад возможности рассказать о некоторых из её учителей. Если бы установить на здании 1-й псковской школы мемориальную доску с фамилиями прославивших её учеников, то список бы начался с Фердинанда Петровича Врангеля, знаменитого исследователя побережья Сибири, именем которого назван один из северных наших островов. Только в одно время со мной в нашей гимназии учились Л.М. Поземский, ставший организатором псковского комсомола, писатель Юрий Тынянов, автор таблиц логарифмов В. Брадис, с которым я поддерживал связь до самых последних его дней. Псковскую гимназию окончил писатель Вениамин Каверин. Повествуя о своей юности, он посвятил ей немало теплых страниц. И если справедлива истина, что учитель раскрывается в своих питомцах, то, думается, приведённый мной список подтверждает её. Мои школьные годы совпали с периодом реакции в России. Во главе министерства народного образования стояли тогда такие мрачные фигуры, как Кассо и Шварц. Но и в это тяжёлое время наши гимназические педагоги в своём большинстве сохраняли честь и достоинство, оставались порядочными людьми. В казённой атмосфере, усиленно насаждавшейся сверху, они умели сберечь живое человеческое чувство, неподдельную любовь к детям, свежую, независимую мысль. Мои учителя вызывали во мне стремление следовать их примеру.

…Из словесников нашей гимназии мне особенно хотелось бы вспомнить двоих: Анатолия Юлиановича Купалова и Владимира Ивановича Попова. Чем старше я становился, тем больше меня поражала в них громадная эрудиция, широкая образованность, знание не только своего предмета, но и смежных наук. Оба простые в обращении, общительные, учебный материал они преподносили чрезвычайно эмоционально. Уроки наших словесников были для нас праздниками, мы ждали их. Вводя нас в мир русской классики, они старались параллельно знакомить нас с произведениями иностранной литературы, всё было направлено к тому, чтобы расширить кругозор, заинтересовать, побудить желание читать и думать. Предметник органически сочетался в наших словесниках с воспитателем. Им было присуще ясное понимание, что та тенденция, которую вносит учитель в свои объяснения и толкования, не должна быть оголённой, лобовой. И, внушая нам высокие истины, они умели тонко воздействовать на нас.

koliberskiy_fotoМанеры, внешний вид гармонировали у них с нравственным обликом. И в этом тоже был залог их большого влияния на учеников. Они никогда не позволяли себе окрика, грубого слова, насмешки, как не позволяли себе прийти в школу с оторванной пуговицей или в нечищеных сапогах. Их костюмы были выутюжены, волосы гладко причёсаны. Им хотелось подражать…

…Наши наставники не навязывали нам своих суждений, а умели воздействовать на нас без нажима. И теперь мне, видимо, стоит остановиться на том, какие это приносило плоды. Известно, скажем, сколь важно при изучении творчества писателя заинтересовать учеников его личностью, помочь им увидеть в нём не классика, а человека. Ведь чем лучше мы понимаем духовный мир художника, его жизнь, тем глубже постигаем и его произведения. И если с гимназических лет ощутили мы корифеев родной литературы как живых людей, прониклись их помыслами и чувствами, то так произошло потому, что учителя говорили с нами о них без всякой слащавости, без ложного пафоса и пышных фраз. Нашим словесникам были одинаково чужды как казённый энтузиазм, так и то недоверие к способности учеников самим сделать выводы из услышанного…

…Учителю выпадает высокая честь первым или одним из первых заговорить с учеником о многих вопросах и понятиях, с осмыслением которых складывается человек. Быть может, нравственная и профессиональная культура педагога в значительной степени и измеряется тем, насколько подготовлен он к этому.

…Мастерство преподавания не только в умении передавать знания. Преподавание – это и наука убеждать. Пример таких учителей, как Купалов и Попов, впервые показал мне это. Став педагогом, я старался придерживаться многих их принципов. Мне всегда казалось, что педагогика должна убеждать, как искусство, – чем-то большим, чем открытая назидательность и дидактика. Хороший учитель живёт в самых различных своих питомцах. В учениках, идущих следом, он должен проявляться вдвойне. 55 лет отдал я школе. Мне отрадно сознавать, что в своей работе я продолжал традиции любимых учителей…».

Могу засвидетельствовать: Николай Николаевич в чём-то проявился и во мне, что-то передал, как эстафету, а главное, своим примером убедил, каким должен быть подлинный русский интеллигент.

Анализирует мой урок о поэзии В. Маяковского:

«А прямо скажу: хорошо, славно вышло всё у вас, голубчик. Мне, а главное ребятам, очень понравилось. У вас будут хорошие уроки, у вас есть душа, но и характер, вы не равнодушный начётчик. Ученики это чувствуют и открываются вам навстречу. Но где же, мой дорогой, ваши паузы? Ай, как они нужны! Остановиться, дух перевести, взглянуть на ребят, как они воспринимают. А гвоздики? Надо возвращаться (и не раз) к основным мыслям и забивать их, как гвоздики, ребятушкам в головушки. А в конце итог: так и так, что же мы имеем, к чему пришли? А как же? А жесты? А мимика? Попробуйте у зеркальца.
Надо репетировать. Де Голль тщательно тренировался. Надо слушателя завоевать, заворожить, убедить. Мы с вами – словесники. Наш главный и очень сильный инструмент – слово. Помните, как у Вадима Шефнера:

Много слов на земле. Есть дневные слова,
В них весеннего неба сквозит синева.
Есть ночные слова, о которых мы днём
Вспоминаем с улыбкой и тайным стыдом.
Есть слова – словно раны, слова – словно суд,
С ними в плен не сдаются и в плен не берут
Словом можно продать, и предать, и купить.
Слово можно в разящий свинец перелить…

И правда, голубчик мой, правда. А стихи надо читать обязательно наизусть. А как же? Пример ученикам. Учитель задаёт им стихи выучивать на память, а сам? Ничего-ничего, это всё поправимо, у вас отменно пойдёт, вот увидите…».

Правда, бережный, уважительно добрый анализ? Как после такой беседы хотелось всего этого добиться и заслужить его похвалу!

28 января 1997 года Николаю Николаевичу исполнилось бы 100 лет Думается, эта дата прошла незаслуженно незамеченной нашей общественностью. Многие члены семьи Колиберских были хорошими учителями в Пскове, их знали и любили в своё время ученики и их родители. С Сашей Колиберским я учился в пединституте, с Татьяной – в другом вузе, Игоря знал как отлично¬го преподавателя строительного техникума. Вспомнив многих своих учителей, я вижу Веру Алексеевну Митицину, Юрия Григорьевича Шарова, Валентина Ивановича Войченко, Фриду Самуиловну Марат, Марию Иосифовну Лейбович, Альберта Петровича Ловина, Михаила Николаевича Максимовского, Алису Ивановну Голышеву, Евгения Александровича Маймина. Много! У них я учился, брал с них пример, подражал. Теперь моя очередь кому-то передать то, что взял от этих и многих других замечательных людей, добавив каплю из своей души и сердца. Где и когда это произойдёт? В театре, в студенческой аудитории, просто в общении с людьми? А может, это уже давно происходит?