Архив метки: творчество

Положение о фестивале «Словенское поле 2024»

https://pskovpisatel.ru/wp-content/uploads/2014/05/%D0%A1-%D0%9F-624x363.jpg

ПОЛОЖЕНИЕ
о фестивале исторической поэзии
«Словенское поле 2024»

I. Общие положения.
Поэтический фестиваль «Словенское поле 2024» (далее – фестиваль) организован и проводится Псковским региональным отделением Общероссийской общественной организации «Союз писателей России» (далее — Псковское региональное отделение Союза писателей России) при поддержке Комитета по культуре Псковской области и Федерального государственного бюджетного учреждения культуры «Государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник «Изборск».
Учредителем фестиваля является Псковское региональное отделение Союза писателей России.

Фестиваль 2024 года посвящается 80-летию освобождения Пскова
от немецко-фашистских захватчиков.

Цели и задачи фестиваля:

— развитие межнационального сотрудничества, сохранение и защита самобытности, культуры, языков и традиций народов Российской Федерации;
— развитие у современных авторов и читателей интереса к истории России;
— популяризация творчества современных авторов, пишущих на историко-патриотическую тематику;
— сохранение чистоты и величия русского языка;
— укрепление национальных корней, национальной самобытности посредством приобщения подрастающего поколения к русской культуре;
— выявление и поддержка талантливых молодых поэтов;
— привлечение интереса широких кругов ценителей русской культуры к Старому Изборску как к историческому и культурному центру Псковщины и России в целом;
— организация творческого общения литераторов Псковской области, России и зарубежья;
— пропаганда лучших современных литературных произведений, посвящённых истории Псковского края и России в целом;
— приобщение молодёжи к поэтическому творчеству.

Период проведения фестиваля:
26 — 28 июля 2024 года.

Место проведения
г. Псков — д. Изборск Печорского района Псковской области (Музей-заповедник «Изборск»).

Программа фестиваля разрабатывается отдельно.

II. Участники фестиваля.

В фестивале могут принять участие все желающие независимо от возраста, места жительства, известности, профессиональной подготовки, членства в творческих союзах и т.д.
В фестивале могут принять участие, как отдельные авторы, так и творческие коллективы и объединения независимо от места проживания при условии предварительной договорённости с Оргкомитетом.
Лица, не достигшие 18-летнего возраста, участвуют в мероприятиях фестиваля в сопровождении взрослых, в порядке, установленном законодательством Российской Федерации.
Заочное участие фестивале и его конкурсах не предусмотрено.

III. Заявка участника и оформление произведений.
Участие в фестивале — по заявке. Форма заявки согласно приложению.
К заявке в обязательном порядке, в том числе поэтами, участвующими в фестивале вне конкурса, прилагаются авторские произведения.
Максимальный суммарный объём произведений – 96 строк, включая эпиграф к произведению.
Произведения помещаются под заявкой на участие в фестивале.

Формат произведений: шрифт Times New Roman; кегль шрифта 12; межстрочный пробел 1; выравнивание по левому краю.
Заголовок выделяется жирным шрифтом, эпиграф курсивом и отступом от левого края на 4-6 см, кегль шрифта эпиграфа 10.
Заявки с пометкой «Поэтический фестиваль «Словенское поле  2024» направляются по 20.07.2024 включительно по E-Mail: slovenskoe.pole@ya.ru;
заявка и произведения формируются одним файлом в формате MC Word, либо совместимым с ним (расширения: doc, docx, rtf).

Сведения о заявках авторов, принятых к участию в фестивале, публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал» по мере их рассмотрения.
Заявка на участие в фестивале может быть отклонена в случае:
— неполного (некорректного) заполнения формы заявки;
— нарушения установленных настоящим положением правил оформления произведений, прилагаемых к заявке;
— несоответствия произведений, представленных вместе с заявкой, целям и задачам фестиваля;
— низкого литературного уровня произведений.
Произведения не рецензируются.
Оргкомитет в переписку с авторами не вступает, причины отклонения заявок не разъясняются.

IV. Бюджет фестиваля
Бюджет фестиваля складывается из собственных средств организаторов фестиваля, средств партнёров фестиваля (при выделении финансирования), а также средств спонсоров и меценатов.
Организаторы обеспечивают программу фестиваля, проезд по маршруту Псков — Изборск и обратно.
Расходы на проезд до г. Пскова и обратно, проживание и питание несут сами участники фестиваля.

V. Дресс-код:
Участники фестиваля самостоятельно определяют для себя одежду, советующую мероприятиям фестиваля.
Категорически не допускаются мини-юбки, шорты, одежда вызывающего характера, нарушающая общепринятые понятия нравственности и морали.

VI. Другое
По итогам фестиваля издаётся сборник избранных произведений участников.
Сборник издаётся в цифровом формате. 
В случае полиграфического издания сборника — его авторы получают 1 авторский экземпляр. Расходы на пересылку почтой несут авторы.
Участники фестиваля соглашаются с тем, что их произведения, представленные вместе с заявкой, а также произведения, прозвучавшие во время фестиваля, в течение трех лет с момента проведения фестиваля, могут быть опубликованы полностью либо частично в средствах массовой информации, на литературных сайтах, изданиях, освещающих поэтический фестиваль «Словенское поле 2024», изданы иным способом, и не претендуют на выплату авторского гонорара.

VII. Партнёры фестиваля:
Комитет по культуре Псковской области;
Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник «Изборск»;
Псковский областной колледж искусств им. Н.А. Римского-Корсакова;
Псковская областная универсальная научная библиотека имени В.Я. Курбатова.

В ходе подготовки фестиваля перечень партнёров может быть дополнен.

VII. Информационная поддержка:
Псковский литературный портал: http://pskovpisatel.ru
Псковская лента новостей: http://pln-pskov.ru
Сайт музея-заповедника «Изборск»: http://www.museum-izborsk.ru


Скачать форму заявки на участие в фестивале

Отчая вера. О творчестве Игоря Смолькина (Изборцева)

Елена Крюкова

Отчая вера
О творчестве Игоря Смолькина (Изборцева)

Человеку важен Бог, чтобы не только идти вперёд, но и испытывать страх Божий, иметь преграду перед нечестием или грехом, знать о воздаянии за подлость, ненависть, ложь или предательство.
И ещё: человеку нужен человек.
Собеседник; исповедник; брат; друг; родня — семейная либо духовная.
Человек часто живёт во грехе, но он стремится к святости.
К святому, сакральному, Божественному он стремится тем более, чем сильнее и теснее со всех сторон его обступают силы разрушения, распада, часто облекающиеся в соблазнительные одежды отдохновения и наслаждения.
А святое — это и есть Бог; именно к Богу и идёт человек, и человеческая душа, Душа Живая, взыскует Града Небеснаго.
Мы — литературоцентричная страна; у нас и мысль, и чувство быстро, естественно, гармонично обращаются в Слово; бытие Логоса царствует не только в философии — Логосом пропитана вся наша культура, и появление таких писателей, как Игорь Смолькин (Изборцев), закономерно. Гигантские культурные пласты времен за плечами Изборцева, и как их измерить, как не собственной судьбой, временем собственной жизни? Да, подчас дорогая цена. Но русский писатель именно эту цену и платит за книги, которые часто равны живой воде, живому огню, свежему ветру, свежевспаханной земле — живой и настоящей стихии, равновеликой Слову.
Человек часто не понимает, что ему в иные важные моменты жизни потребна метанойя, перерождение. По-Евангельски говоря — преображение. Таким духовным преображением и заставляет заниматься своего читателя Игорь Изборцев. Прекрасно, что он географическими и биографическими нитями связан со Псковом: Псков — исконно русская, праславянская земля, земля-прародительница князей, юродивых Христа ради, знаменитых русских храмов, мужественных выступлений русских войск навстречу врагу. Псков так же связан с многослойностью русской истории, пронизанной единым Божественным лучом и сиянием Святой Троицы, с подлинностью былин, песен и преданий, как с русской культурной непобедимой мощью связан писатель Изборцев: в духовности Родины он черпает силы и вдохновение для создания своих произведений, и монументальных, и малой формы.
Душа человека — столь же притягательная и тревожащая тайна, как существование Ангелов, Херувимом и Серафимов, праотцев и пророков, да, по сути, и Самого Христа Бога и Пречистой Матери Его.
Душа есть обещание святости, даже если она грешна. Душа всегда имеет возможность покаяться в грехах; для многих это страшно тяжело, иногда даже немыслимо, если грехи тяжкие, но очищение необходимо и освящено Богом внутри Его Церкви, при Таинстве исповеди. Душе потребны Таинства; Церковь их свято хранит, лелеет, именно ими, Таинствами, очищает, наставляет, благословляет, исцеляет, вразумляет, обласкивает и прощает человека, припадающего к Господа стопам.
Как может об этом не задумываться русский писатель? Подчеркну: не только русский писатель-классик, представитель Золотого либо Серебряного века, но и современный русский писатель? Время разъятия, распада, разлома, издевательства, насмешки, глумления не изникнет само по себе; не исчезнет, не отойдёт в прошлое, как страшный сон или страшная болезнь, если мы, писатели, не будем прикладывать к этому наши усилия.
Так, как это делает в произведениях своих Игорь Изборцев.
Время меняются. Другие времена — другие нравы. «O tempora! O mores!» — восклицает римлянин Цицерон. Где сейчас те римляне?.. Где сейчас рыцарь Тристан, казнённая Мария Стюарт, Бородинская битва?.. Игорь Изборцев погружает нас, чтобы мы лучше почувствовали Время, не только осмысливали его, читая о нём искренние, пламенные, полные боли и радости строки, но и осязали его, вдыхали, погружались в его неповторимый воздух, в атмосферу его укатившейся в дали Космоса, уже навек исчезнувшей планеты.
И здесь автор рождает крайне интересное (и часто благое, плодотворное!) сочетание документалистики и вымысла, правды и фантазии, пережитого въявь, уложенного в багаж опыта, и додуманного, домысленного, воображённого. Письма отцу Иоанну Крестьянкину и почта от него — такая подлинность дорогого стоит. Живое общение с отцом Николаем Гурьяновым — и это тоже невыдуманное, это тоже — сокровища памяти. Изборцев кладет их во главу угла, краеугольным камнем того словесного храма, который сам строит.
«Идти не борзясь, без выдумок делая малые добрые дела сначала своим ближайшим ближним, а потом и тем, кто и отстоит от вас на расстоянии. Вот взяты обеты при крещении – их выполнять надо; взяты обеты супружеские – содержать семью в довольстве, воспитывать с тщанием, чтобы Ваши дети не повторили ваших ошибок в жизни. Менять не внешнее в жизни своей, а менять внутренний свой взгляд на мир и мироощущение. Присутствие Божие в мире должно сопровождать вас с утра до вечера и ночью даже и в любых жизненных обстоятельствах.
Живи не как хочется, но как Бог велит».
(…) Слава Богу за все! За все встречи, что Он даровал мне на жизненном пути! Но особенно за такие благодатные и многополезные! (…)».
Дорогие читатели… дорогие люди… Вы знаете, времена можно хорошенько осознать лишь тогда, когда изрядно от них отдалишься. «Большое видится на расстоянии», — сказал наш великий поэт Сергей Есенин. Тогда выстраиваются масштабы, выявляются опоры, проясняются смыслы, обозначаются векторы движения. И бывают времена безумия, времена исторической ломки, времена воистину смутные и трагические, исполненные неизбывной тяжести. Мы с вами переплыли, преодолели такие времена; и неважен тут возрастной ценз, поколенческие графы. Любая душа живая отзовется и на мучения, и на победы времени. И автор напоминает нам о торжестве обмана, о власти мамоны, пришедшей тогда — не так уж и давно — на нашу землю…
«(…) А как менялась психология людей? Они же молниеносно развращались! Веками утверждаемая истина, что нужно в поте лица трудиться, добывая свой хлеб, рассыпалась на глазах. Зачем трудиться? Купил один мавродик на рубль, назавтра у тебя уже два рубля; купил два мавродика – через день имеешь четыре рубля. (…)».
Мы пережили самое тяжелое, что возможно пережить народу: гибель страны, развал крепко сколоченной империи (ибо СССР унаследовал от Царской эпохи, преодолев трагедию революции, могущество цельного, неразъёмного государства, продолжив традицию приумножения и накопления, а не разделения и наживы). И нам тем более ценен тот автор, что показывает нам доподлинный трагизм тех лет, если он не выдумывает ради красного словца, а заставляет тебя сполна поверить и в горе, и в ужас происходящего. Но жизнь была бы бедна, если бы в ней, даже в такие времена — в войну, в распад страны, в обострение социальных проблем — не было праздников, радостей, воли к счастью, к свету. У молодости на радость свои права! Анатолий Жигулин, большой русский поэт, руководитель нашего семинара в Литературном институте, рассказывал нам, каким счастьем для него — и для его ровесников, сверстников — в далеком сибирском лагере была весна, солнечные лучи на коре сосен, запах смолы, ярко-синее небо…
И, вы знаете, Бог ведёт нас по судьбе. Он ставит нам вехи. И безмолвно говорит: выбирай. Где твой путь? С кем ты? Куда ты пойдешь? Завтра, нет, уже сегодня?
Православная вера, Христос Бог пребывали рядом с Игорем Смолькиным (Изборцевым). И это оказалось ко благу. Он пришёл ко Господу. Но нет пути без терний, нет дороги без страданий. И в повестях и рассказах Изборцева огненная правда и вымысел художника крепко сплетаются; а впрочем, разве не согрет Божией истиной вымысел, если он изначально направлен ко Христу?
«Сон мне привиделся необыкновенный. Восхожу будто я на какую-то гору, а оттуда Орлецы все как на ладони, каждая могилка и вижу, что на многих стоят на коленях усопшие с воздетыми к небу руками и молятся. Смотрю вверх, а там небеса отверзты, и Господь Иисус Христос, как с иконы, смотрит вниз. В руке у Него книга открытая, а Сам такой красивый, глаз не отвести. О чём-то просят усопшие Спасителя, мне не слышно, а Он покуда недвижим. Потом вдруг чуть двинул десницей, как бы благословил. Вижу, рассеивается туман, и появляется красивый стройный храм, допрежь невидимый. Вот этот храм, который теперь и стоит тут. Потом я только понял, что вымолили, значит, усопшие себе храм, где будут и их грешные души поминать. (…)».
Строительство храма… Вот деяние, о котором мечтают многие православные люди. На Руси возведение храма всегда было незыблемой, вековой традицией. Сколько купцов вложили свои деньги в постройку храмов! Сколько маленьких деревянных церквей и часовен было возведено на Русском Севере верующими русскими людьми, добровольно взявшими в руки топор, пилу и молоток, а то и повторяя подвиг и искусство мастера Нестора, что возвёл храмы в Кижах без единого гвоздя… А нынешний день? Как всегда, на деяние нужны средства. И тот, кто верует, средства эти на храм жертвует — любые, пусть малые: вспомним Евангелие от Марка и Евангелие от Луки и пронзительные строки о лепте вдовицы… Любое приношение на благое дело видно Богу.
Но… грешен человек! Тянется мужик к бутылке… тянется рука к хищению… И напрасно человек мнит, что всё останется в тайне, и никто ничего не узнает. И любая хитрость обнажается перед Господом. Любое тайно свершённое становится явным. И стыдным.
Как быть? Опять прощать? Внимания не обращать? Других людей искать, которые будут строить храм честно, без кражи и пьянства? И наперекор грешникам земным и обману их — храм вырастает вверх, к небу. Что назначено человеку сделать, то Господь наблюдает и тому помогает.
И — вспомним эти святые слова Господа — «По вере вашей да будет вам…» (Евангелие от Матфея, гл. 9).
Русский композитор Александр Николаевич Скрябин говорил о таком чудесном явлении, как «звучащая пауза». Музыка отзвучала, а в паузе, длящейся не только в концертном зале, но и после концерта, и бывает так, что — месяцами, годами, — музыка звучит. Аккорд тянется, истаивает… и всё никак не может истаять в небесной дали Божественный консонанс… Этот эффект «звучащей паузы» и самим Изборцевым описан, и его проза обладает этим удивительным эффектом — её прочитаешь, а она в тебе всё звучит.
Музыка наполняет пустоту. Пение заполняет пространство. Люди то поют или Ангелы? Важно то, что мы — их — слышим.
Важно то, что мы видим, как знак чуда Господня, трёх малых птичьих Ангелов — красногрудых снегирей во храме…
«Староста (или теперь в его роли Фёдор Фёдорович?) и не заметил, когда появились три маленькие птички. Посмотрел на икону и вдруг увидел три красногрудых птахи, размером с воробья – одна устроилась на вершине креста, а две по разные стороны на верхней перекладине. Дрожь волнами пошла по телу, но он продолжал читать с необыкновенной внутренней сосредоточенностью. Сейчас он чувствовал себя центром этого маленького, вдруг возникшего мира, который включал его самого, водружённый архиереем крест с иконой Воскресения, три небесные птахи и превратившиеся в звуки слова акафиста, с достоинством священных особ воспаряющие вверх. Пернатые гости, без страха выставив на обозрение красно-розовые грудки, сидели неподвижно, лишь слегка двигая из стороны в сторону одетыми в чёрные шапочки головками. Движения эти каким-то образом соответствовали ритму чтения, как будто они не просто присели отдохнуть, а участвовали в процессе. Сердце старосты забилось быстрее, он с испугом почувствовал, что теряет связь с этим странным чудесным миром, что сейчас всё рухнет… Нет, конечно же ничего не рухнуло, просто сначала вспорхнула птичка, сидящая выше, а за ней улетели разом две остальные. Они улетели, а он остался и чуть не заплакал от огорчения… (…)».
Прекрасные традиции русского старчества, воспетые ещё Федором Михайловичем Достоевским, показаны через упоминания иереев: о. Николая, о. Валентина Мордасова, протоиерея Иоанна Васильева, в изображениях непосредственного общения автора с о. Иоанном Крестьянкиным, с о. Николаем Гурьяновым. Здесь важно описание живых этих встреч, судьбоносных свиданий, запечатление речей, что они вели, цитат из их писем; при таких разговорах каждое слово впечатывается в память огненной, навечной печатью. Низкий поклон Игорю Изборцеву за то, что это слово не только осталось в его сердце, в работе его души и памяти, но и стало словом опубликованным, представшим перед нами, русскими читателями; прислушаемся к словам архимандрита Иоанна Крестьянкина:
«Дорогой Игорь, Господь достиг Вас и тогда пришёл Ваш час послужить Ему. И оттого не словесная шелуха произрастает на страницах «Благодатных лучей», но зерно ложится к зерну, и верю, оно даст в своё время плод мног. Вы этого, может, и не увидите, ибо один сеял (это Вы), другой поливал, ну а взрастил всё Бог. Ему и слава во веки веков. А Вам спасибо, что входите в труд Господа своего. (…)».
Конечно, писатель, всё более обращающийся к ценностям Православия, к сокровищам духа человеческого, живущего в Боге и для Бога, ищет родных по духу. Он чует Божиих людей, ориентируется на них в своем походе-путешествии по жизни: это движение от тьмы — к Свету, от обмана — к великой правде, от ненависти — к пониманию и прощению. «Слава Тебе, показавшему нам Свет!» — как же я люблю эти великие и торжественные слова, что сияют восходящим Солнцем внутри Божественной Литургии…
И Игорь Изборцев показывает нам луч этого горнего Света; он идёт к нему, он славит его, он укрепляется им, ибо Свет побеждает любую злобу, любого врага, им мы сильны, им мы согреты, и, как было сказано святою надписью на небесах царю Константину во строках Священного Предания, «симъ побъдиши».
«Где бы я ни был, – в родном ли городе или иных городах и весях, – всегда вижу родной Воскресенский храм. У нас с ним один фундамент, он поднимается из моего сердца, и если станет тяжело, если не хватит сил идти, твердь его стен не даст упасть, поддержит в дороге.
Можно ли желать чего-то лучшего?
Когда-то и я, и все, кого знал, кто был причастен к рождению Орлецовской церкви, уйдём, растворимся в пространствах русских погостов, исчезнем из человеческой памяти, но имена наши всегда будут читаться в твёрдой поступи этого идущего в вечность инока-храма, его гордой осанке, горнем полёте его купола и крестов! Бýди, бýди!»
Есть писатели, чьи творческие усилия направлены к богатству и роскоши фантазии. Они создают мiры и любуются ими, гуляют там, в воображённых ими царствах-государствах, и населяют их столь же вымышленными, причём иной раз блестяще придуманными людьми. Человечество любит сказку. Сказка никуда не исчезает из читательского обихода, из семейного отдохновения. Но есть писатели, для которых само строительство души, и собственной, и читательской, — есть каждодневное, трудное, непрестанное, подлинное строительство храма.
И храм этот они строят каждую минуту, каждую секунду своей жизни; они, вместе с этим возведением храма духовного, словесного, строят, выстраивают и себя; это и есть та пресловутая работа над собой, грешным, путь от греха — к Богу, строительство уже не просто души — судьбы.
Таков писатель Игорь Смолькин-Изборцев.
Один из самоцветов в сокровищнице современного православного, Святым Духом исполненного, родного, наполненного любовью и верой Русского Слова.
«(…) Все, кого настигает в последний год трагическая необходимость хоронить своих близких в Орлецах, и кто навещает дорогие могилы в родительские дни, уже с поворота к кладбищу радуются светло белеющему чудному храму. И является неожиданное, часто бессознательное, но неизбежное всякому не окамененному сердцу чувство покоя и завершённости. Словно кладбище было сиротою, а теперь обрело Отца Небесного и стало домом. И уже не так болит сердце и не так тяжело оставлять в земле родную душу, ибо отныне она лежит не в поле и не под пустым небом, а на родине, под благословением отчей веры, под её покровом и обороной. (…)».

Цитаты в статье приведены из книги Игоря Смолькина (Изборцева) «Сильнее бурь» (Литературный фонд «Дорога жизни», Санкт-Петербург, 2021).

По публикации:
https://ruskline.ru/analitika/2023/05/15/otchaya_vera

Положение о поэтическом конкурсе «Над рекой Великой белый кремль…» (очное участие)

 

ПОЛОЖЕНИЕ
о поэтическом конкурсе
«Над рекой Великой белый кремль…»,
посвящённом 1120-летию города Пскова
(очное участие)

1. Поэтический конкурс «Над рекой Великой белый кремль…» (далее – конкурс) посвящён 1120-летию города Пскова. Конкурс проводится Псковским региональным отделением Союза писателей России в рамках поэтического фестиваля «Словенское поле 2023» (далее – фестиваль).

2. На конкурс принимаются поэтические произведения:
— посвященные городу Пскову и Псковской области, их истории и современности;
— посвящённые малой родине, её городам, сёлам, деревням и людям в них проживающим, отражающие отношение поэта к родной земле, родному краю.

3. Организацию и проведение конкурса осуществляет оргкомитет литературно-просветительского проекта «Позывной – Россия!» (далее – Оргкомитет).

4. Участие в конкурсе:
4.1. В конкурсе могут принять участие авторы, создающие поэтические произведения на русском языке, независимо от гражданства и места проживания.
4.2. Конкурс проводится по правилу: «Один автор — одно произведение».

5. Сроки проведения конкурса:
5.1. Начало приёма заявок 17.04.2023.
5.2. Окончание приёма заявок 10.07.2023.
5.3. Подведение итогов конкурса — 20.08.2023 на фестивале исторической поэзии «Словенское поле 2023».

6. Заявка участника:
6.1. Участие в конкурсе по заявке установленного образца.
6.2. Заявка с пометкой «Конкурс «Над рекой Великой белый кремль…» направляется на E-Mail: slovenskoe.pole@ya.ru.
6.2. К заявке прилагается авторское произведение.
6.3. Заявка и произведение формируются одним файлом в формате MC Word, либо совместимым с ним (расширения: doc, docx, rtf). 
6.4. 19. В случае отказа автора от личного участия в фестивале, его заявка аннулируется.

7. Требования к оформлению произведений:
7.1. Формат произведения: шрифт – Time New Roman, кегль шрифта – 12, межстрочный пробел – 1, выравнивание по левому краю.
7.2. Заголовок пишется с заглавной буквы и выделяется жирным шрифтом, выделение заголовка прописными буквами не допускается.
7.3. Эпиграф оформляется курсивом и отступом от левого края на 4-6 см, кегль шрифта эпиграфа – 10.

8. Сведения о заявках принятых к участию в конкурсе публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал», в порядке, установленным настоящим положением.

9. К участию в конкурсе не принимаются произведения:
— оформленные с нарушением установленных правил;
— содержащие ненормативную лексику;
— носящие проявления расовой, национальной и религиозной нетерпимости;
— не соответствующие целям и задачам фестиваля и (или) проекта «Позывной — Россия!»

10. Заявка на участие в конкурсе может быть отклонена в случае:
— неполного (некорректного) заполнения формы заявки;
низкого литературного уровня произведений;
— нарушений указанных в п. 11 настоящего положения.

11. Организаторы конкурса вправе отклонить заявку без объяснения причин.

12. Произведения не рецензируются. Оргкомитет в переписку с авторами не вступает, причины отклонения заявок не разъясняются.

13. Общение с авторами по организационным вопросам — на страницах фестиваля «Словенское поле 2023» в социальных сетях «ВКонтакте» и «Одноклассники».

14. Авторское соглашение:
14.1. Участник конкурса гарантирует, что он является автором представленного на конкурс произведения и не нарушает чьих-либо авторских и смежных прав.
14.2. Участник конкурса соглашается с тем, что произведение, представленное вместе с заявкой течение трёх лет со дня окончания конкурса без дополнительного согласования с автором, может быть опубликовано, полностью либо частично:
— на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал»;
— на сайте Государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника «Изборск»;
— в сборнике по итогам реализации литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!»;
— в периодических изданиях, печатных и электронных СМИ, освещающих работу фестиваля и (или) литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!».

15. Организаторы конкурса не претендуют на исключительное авторское право авторов произведений и обязуются указывать имя (творческий псевдоним) автора при публикации произведений на своих ресурсах.

16. Для оценки представленных работ и подведения итогов Конкурса Оргкомитет создаёт и утверждает компетентное жюри.

17. Оценка стихов членами жюри — анонимна. Перед отправкой авторских произведений на рассмотрение членов жюри сведения об авторе удаляются, каждому конкурсному стихотворению присваивается кодовый номер.

18. Решение жюри является окончательным и не подлежит изменению.

19. Награждение победителей:
20.1. Авторы, занявшие 1-3 места объявляются победителями конкурса. Победители конкурса награждаются дипломами фестиваля. Церемония награждения состоится 20 августа 2023 года на фестивале исторической поэзии «Словенское поле 2023».
22.2. Произведения победителей конкурса публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал», а также литературном сборнике, изданном по итогам реализации Проекта.
23.3. Авторы произведений, вошедших в сборник, получают один авторский экземпляр. Авторские экземпляры вручаются на презентациях сборника либо направляются автору Почтой России.


Скачать заявку на участие в конкурсе

Партнёры фестиваля 

Положение о заочном поэтическом конкурсе «Над рекой Великой белый кремль…»

 

ПОЛОЖЕНИЕ
о поэтическом конкурсе
«Над рекой Великой белый кремль…»,
посвящённом 1120-летию города Пскова
(заочное участие)

1. Заочный поэтический конкурс «Над рекой Великой белый кремль…» (далее – конкурс) посвящён 1120-летию города Пскова. Конкурс проводится Псковским региональным отделением Союза писателей России в рамках поэтического фестиваля «Словенское поле 2023» (далее – фестиваль).

2. На конкурс принимаются поэтические произведения:
— посвященные городу Пскову и Псковской области, их истории и современности;
— посвящённые малой родине, её городам, сёлам, деревням и людям в них проживающим, отражающие отношение поэта к родной земле, родному краю.

3. Организацию и проведение конкурса осуществляет оргкомитет литературно-просветительского проекта «Позывной – Россия!» (далее – Оргкомитет).

4. Участие в конкурсе:
4.1. В конкурсе могут принять участие авторы, создающие поэтические произведения на русском языке, независимо от гражданства и места проживания.
4.2. Конкурс проводится по правилу: «Один автор — одно произведение».

5. Сроки проведения конкурса:
5.1. Начало приёма заявок 17.04.2023.
5.2. Окончание приёма заявок 15.06.2023.
5.3. Публикация «Длинного списка» — не позднее 01.07.2023.
5.4 Публикация «Короткого списка» — не позднее 15.07.2023.
5.5. Публикация имён победителей конкурса – не позднее 01.08.2023.

6. Заявка участника:
6.1. Участие в конкурсе по заявке установленного образца.
6.2. Заявка с пометкой «Заочный конкурс «Над рекой Великой белый кремль…»» направляется на E-Mail: slovenskoe.pole@ya.ru.
6.3. К заявке прилагается авторское произведение объемом не более 32 строк, включая эпиграф. Название произведения в число строк не входит. Стихи, написанные «в одну строку», к рассмотрению не принимаются.
6.4. Заявка и произведение формируются одним файлом в формате MC Word, либо совместимым с ним (расширения: doc, docx, rtf). 

7. Требования к оформлению произведений:
7.1. Формат произведения: шрифт – Time New Roman, кегль шрифта – 12, межстрочный пробел – 1, выравнивание по левому краю.
7.2. Заголовок пишется с заглавной буквы и выделяется жирным шрифтом, выделение заголовка прописными буквами не допускается.
7.3. Эпиграф оформляется курсивом и отступом от левого края на 4-6 см, кегль шрифта эпиграфа – 10.

8. Сведения о заявках принятых к участию в конкурсе публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал», в порядке, установленным настоящим положением.

9. К участию в конкурсе не принимаются произведения:
— оформленные с нарушением установленных правил;
— содержащие ненормативную лексику;
— носящие проявления расовой, национальной и религиозной нетерпимости;
— не соответствующие целям и задачам фестиваля и (или) проекта «Позывной — Россия!»

10. Заявка на участие в конкурсе может быть отклонена в случае:
— неполного (некорректного) заполнения формы заявки;
низкого литературного уровня произведений;
— нарушений указанных в п. 11 настоящего положения.

11. Организаторы конкурса вправе отклонить заявку без объяснения причин.

12. Произведения не рецензируются. Оргкомитет в переписку с авторами не вступает, причины отклонения заявок не разъясняются.

13. Общение с авторами по организационным вопросам — на страницах фестиваля «Словенское поле 2023» в социальных сетях «ВКонтакте» и «Одноклассники».

14. Авторское соглашение:
14.1. Участник конкурса гарантирует, что он является автором представленного на конкурс произведения и не нарушает чьих-либо авторских и смежных прав.
14.2. Участник конкурса соглашается с тем, что произведение, представленное вместе с заявкой течение трёх лет со дня окончания конкурса без дополнительного согласования с автором, может быть опубликовано, полностью либо частично:
— на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал»;
— на сайте Государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника «Изборск»;
— в сборнике по итогам реализации литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!»;
— в периодических изданиях, печатных и электронных СМИ, освещающих работу фестиваля и (или) литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!».

15. Организаторы конкурса не претендуют на исключительное авторское право авторов произведений и обязуются указывать имя (творческий псевдоним) автора при публикации произведений на своих ресурсах.

16. Для оценки представленных работ и подведения итогов Конкурса Оргкомитет создаёт и утверждает компетентное жюри.

17. Оценка стихов членами жюри — анонимна. Перед отправкой авторских произведений на рассмотрение членов жюри сведения об авторе удаляются, каждому конкурсному стихотворению присваивается кодовый номер.

18. Решение жюри является окончательным и не подлежит изменению.

19. Награждение победителей:
19.1. Авторы, занявшие 1-3 места объявляются победителями конкурса. Победители конкурса награждаются дипломами фестиваля. Церемония награждения состоится 18-20 августа 2023 года на фестивале исторической поэзии «Словенское поле 2023».
19.2. Если победитель конкурса не может участвовать в церемонии награждения, диплом высылается ему «Почтой России». Победителям Конкурса, проживающим за пределами Российской Федерации, дипломы направляются в цифровом формате по электронной почте.
19.3. Произведения победителей конкурса публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал», а также литературном сборнике, изданном по итогам реализации Проекта.
19.4. Авторы произведений, вошедших в сборник, получают один авторский экземпляр. Авторские экземпляры вручаются на презентациях сборника либо направляются автору Почтой России.


Скачать заявку на участие в конкурсе

Партнёры фестиваля 

Положение о фестивале исторической поэзии «Словенское поле 2023»

 

ПОЛОЖЕНИЕ
о фестивале 

1. Общие положения
1.1. Фестиваль исторической поэзии «Словенское поле 2023» (далее – фестиваль) является неотъемлемой частью литературно-просветительского проекта «Позывной – Россия!», реализуемого Псковским региональным отделением Общероссийской общественной организации «Союз писателей России» (далее – Псковское региональное отделение Союза писателей России) при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
1.2. Фестиваль проводится с 2008 года при поддержке Комитета по культуре Псковской области и Государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника «Изборск».
1.3. В 2023 году фестиваль проводится под девизом фестиваля: «История пишется сейчас!».
1.4. Учредитель фестиваля — Псковское региональное отделение Союза писателей России.
1.5. Официальная страница фестиваля: https://pskovpisatel.ru/словенское-поле-2023/

2. Цели и задачи фестиваля:
–  увековечивание памяти выдающихся людей и значимых событий прошлого;
– популяризация творчества современных авторов, пишущих на историко-патриотическую тематику;
– сохранение чистоты и величия русского языка;
– укрепление национальных корней, национальной самобытности посредством приобщения подрастающего поколения к русской культуре;
– выявление и поддержка талантливых молодых поэтов;
– привлечение интереса широких кругов ценителей русской культуры к Старому Изборску как к историческому и культурному центру Псковщины и России в целом;
– организация творческого общения литераторов Псковской области, России и зарубежья;
– пропаганда лучших современных литературных произведений, посвящённых истории Псковского края и России в целом;
– приобщение молодёжи к поэтическому творчеству.

3. Период проведения фестиваля: 18-20 августа 2023 года.

4. Место проведения:
18 августа – г. Псков (прибытие участников, размещение, экскурсионный день, круглый стол).
19 августа – Музей-заповедник «Изборск», д. Изборск Печорского района Псковской области.
20 августа – Музей-заповедник «Изборск», д. Изборск Печорского района Псковской области.

5. Программа фестиваля, разрабатывается отдельно.

6. В рамках фестиваля проводятся поэтические конкурсы историко-патриотической направленности.
6.1
. Конкурсы проводятся в очной и заочной формах.
6.2. Положение о конкурсах разрабатывается отдельно.
6.3. Участие в очном и заочном конкурсах одновременно — не допускается.

7. Участники фестиваля:
7.1.
В фестивале могут принять участие все желающие независимо от возраста, места жительства, известности, профессиональной подготовки, членства в творческих союзах и т.д.
7.2. В фестивале могут принять участие, как отдельные авторы, так и творческие коллективы и объединения независимо от места проживания при условии предварительной договорённости с Оргкомитетом.
7.3. Лица, не достигшие 18-летнего возраста, участвуют в мероприятиях фестиваля в сопровождении взрослых, в порядке, установленном законодательством Российской Федерации.

8. Заявка участника:
8.1.
Участие в фестивале – по заявке. Форма заявки согласно приложению.
8.2. Заявка на участие в фестивале вне конкурсной программы принимаются по 25 июля 2023 года, включительно.
8.3. Сроки приёма заявок в конкурную программу фестиваля определяется положениями о конкурсах.
8.4. Заявка с пометкой «Поэтический фестиваль «Словенское поле 2023» направляется на E-Mail: slovenskoe.pole@ya.ru, либо письмом в адрес Псковского регионального отделения Союза писателей России: 180000 г. Псков ул. Ленина, 3.
8.5. К заявке в обязательном порядке, в том числе поэтами, участвующими в фестивале вне конкурса, либо в составе творческого коллектива, прилагаются авторские произведения.
8.6. Максимальный суммарный объём произведений для авторов, участвующих в фестивале вне конкурса – 96 строк, включая эпиграф (послесловие) к произведению.
8.7. Ограничения количеству и по объему конкурсных произведений определяются положениями о конкурсах.
8.8. При направлении электронной почтой заявка и произведения формируются одним файлом в формате MC Word, либо совместимым с ним (расширения: doc, docx, rtf).
8.9. При направлении заявки почтовым сообщением к письму в обязательном порядке прилагается электронная копия заявки и произведений на CD-диске.

9. Требования к оформлению произведений:
9.1. Формат произведения: шрифт – Time New Roman, кегль шрифта – 12, межстрочный пробел – 1, выравнивание по левому краю.
9.2. Заголовок пишется с заглавной буквы и выделяется жирным шрифтом, выделение заголовка прописными буквами не допускается.
9.3. Эпиграф оформляется курсивом и отступом от левого края на 4-6 см, кегль шрифта эпиграфа – 10.

10. Сведения о заявках авторов, принятых к участию в фестивале, публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал» по мере их рассмотрения.

11. К участию в фестивале не принимаются произведения:
— оформленные с нарушением установленных правил;
— содержащие ненормативную лексику;
— носящие проявления расовой, национальной и религиозной нетерпимости;
— не соответствующие целям и задачам фестиваля и (или) проекта «Позывной — Россия!»

12. Заявка на участие в фестивале может быть отклонена в случае:
— неполного (некорректного) заполнения формы заявки;
низкого литературного уровня произведений;
— нарушений указанных в п. 11 настоящего положения.

13. Организаторы конкурса вправе отклонить заявку без объяснения причин.

14. Произведения не рецензируются. Оргкомитет в переписку с авторами не вступает, причины отклонения заявок не разъясняются.

15. Общение с авторами по организационным вопросам — на страницах фестиваля в социальных сетях «ВКонтакте» и «Одноклассники».

16. Бюджет фестиваля:
16.1.
Фестиваль проводится с использованием средств гранта Президента Российской Федерации на реализацию проектов в области культуры, искусства и креативных (творческих) индустрий, предоставленного Президентским фондом культурных инициатив, а также собственных средств организаторов фестиваля, средств спонсоров и меценатов.
16.2. Организаторы обеспечивают программу фестиваля, проезд участников фестиваля по маршруту Псков — д. Изборск — Псков, а также питание участников фестиваля в период проведения мероприятий в Изборске.
16.3. Расходы на проезд до г. Пскова и обратно, проживание и питание (кроме вышеуказанного) несут участники фестиваля.

17. Дресс-код:
17.1. Участники фестиваля самостоятельно определяют для себя одежду, соответствующую мероприятиям фестиваля.
17.2. Категорически не допускаются мини-юбки, шорты, одежда вызывающего характера, нарушающая общепринятые понятия нравственности и морали.

18. Авторское соглашение:
18.1. Участник фестиваля гарантирует, что он является автором произведений, представленных на участие в фестивале и не нарушает чьих-либо авторских и смежных прав.
18.2. Участник фестиваля соглашается с тем, что произведение, представленные вместе с заявкой, либо прозвучавшие на фестивале, в течение трёх лет со дня окончания фестиваля без дополнительного согласования с автором, может быть опубликовано, полностью либо частично:
— на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал»;
— на сайте Государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника «Изборск»;
— в сборнике по итогам реализации литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!»;
— в периодических изданиях, печатных и электронных СМИ, освещающих работу фестиваля и (или) литературно-просветительского проекта «Позывной — Россия!».

19. Организаторы фестиваля не претендуют на исключительное авторское право авторов произведений и обязуются указывать имя (творческий псевдоним) автора при публикации произведений на своих ресурсах.

Партнёры фестиваля 

Псковская литературная среда. Проза. Татьяна Рыжова

Татьяна Рыжова

Поэт, прозаик, литературный переводчик,
член Союза писателей России.

Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

АННА АХМАТОВА ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
(эссе)

Пишут ли поэты наших дней стихи, посвящённые своим собратьям по перу? Да, бывает. Но, как правило, это стихи «на случай» – к юбилею или другому событию, часто – шутливые посвящения в духе пародий. Но вот чтобы один большой поэт современности посвятил стихи другому поэту, живущему с ним в это же самое время – так, как это делал, например, Пушкин… Сразу и не припомню подобного поэтического прецедента. Впрочем, одно такое стихотворение я помню хорошо. Называлось оно «Пою тебя, моя ровесница», а написано было поэтессой Валерией Салтановой для легендарной женщины Лулы Жумалаевой, чеченской писательницы, поэта и публициста, основателя и главного редактора журнала «Нана» в городе Грозном. Стихотворение врезалось мне в память не только своей высокой художественностью, но и редкой способностью одной поэтессы искренне и по достоинству оценить личность, талант и заслуги другой поэтессы ещё при жизни последней, сказав о своей героине: «Хранит зерно любая житница,/ Но Слово ты хранишь одна». Считаю, однако, что упомянутый случай, скорее, исключение из правила, счастливое отступление из укоренившейся нашей привычки вспоминать добрым поэтическим словом коллег по писательскому цеху лишь после их ухода.

А вот для литературной традиции XVIII и XIX веков писать посвящения собратьям по перу было чрезвычайно характерно. Наряду с этим существовала мода на небольшие лирические стихотворения, содержащие комплимент или лестную характеристику лица, которому они были адресованы. К такому жанру салонной, или альбомной поэзии относится, например, мадригал. Именно мадригалом назвала Анна Ахматова стихотворение, написанное для неё и о ней Александром Блоком и о котором пойдёт здесь речь. А вот и оно.

«Красота страшна» – Вам скажут, –
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан – в волосах.

«Красота проста» – Вам скажут, –
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребёнка,
Красный розан – на полу.

Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:

«Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна».

Почему я решила вспомнить об этом хорошо известном стихотворении? Прежде всего, потому что создатель стихотворения и его адресат – знаковые фигуры на поэтическом поле Серебряного века. А стало быть, можно предположить, что в отличие от большинства элегических посвящений поэтов поэтам стихотворение, о котором идёт речь, может таить в себе «подводные течения», когда информативная составляющая текста глубоко запрятана в поэтическом. А самое главное, что вопреки (или благодаря?) этому в нём можно будет обнаружить нечто такое, что порой не отыщется в самых подробных мемуарах, воспоминаниях друзей и современников. Но для этого читателю понадобится большая работа души и мысли, которая непременно будет вознаграждена открытием целой бездны невероятно удивительных знаний – и, в первую очередь, о героине стихотворения, о её творческой и человеческой судьбе.

Но, скажете вы, сама Анна Ахматова назвала посвящение мадригалом, и, стало быть, воспринимать стихотворение всерьёз, да ещё и выискивать в нём глубинные смыслы едва ли стоит. Чтобы отбросить эту формальную сторону вопроса, предлагаю вспомнить историю появления у Ахматовой рассматриваемого посвящения. Для этого всего лишь надо обратиться к «Воспоминаниям» поэтессы. Она пишет: «…В одно из последних воскресений тринадцатого года (16 декабря) я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: «Ахматовой – Блок». А на третьем томе поэт написал посвящённый мне мадригал: «Красота страшна, вам скажут…» У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня». (Здесь имеется в виду, что в описываемый период времени Блок был поглощён чувством к Любови Дельмас, прославленной исполнительнице роли Кармен, и даже посвятил ей цикл стихотворений «Кармен».)

Далее Ахматова замечает: «Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила… Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого Драматического театра весной 1921 года Блок подошёл и спросил меня: «А где испанская шаль?» Это последние слова, которые я слышала от него».

Отмеченные нюансы, связанные с шалью и розой, – частыми атрибутами салонной поэзии, – по-видимому, и явились причиной, по которой поэтесса с лёгкой иронией назвала посвящение Блока мадригалом.

Однако для жанра такого рода стихотворение «Красота страшна…» уж слишком уникально как по форме, так и по содержанию. К тому же существуют опубликованные черновики этого «мадригала», которые свидетельствуют о серьёзной над ним работе поэта. Едва ли Ахматова «нагрянула» к нему без предупреждения. О её приходе он наверняка знал заранее, вот и готовил свой «экспромт» с тщательностью, соответствующей личности и таланту женщины, которой его посвящал.

У поэта, по выражению одного из основоположников эстетики английского романтизма и удивительного поэта Уильяма Вордсворта, есть «третий глаз», благодаря которому он видит и открывает нечто, что простым, непоэтическим, языком и выразить-то невозможно. А нам, читателям, остаётся только чувствовать поэта, довериться ему и следовать за ним в ожидании всё новых и новых удивлений. Попробуем же, словно ключом, стихотворением «Красота страшна…» открыть лишь некоторые, но всегда ценные и интересные для нас стороны жизни, творчества и личности Анны Ахматовой. Но при этом не обойтись нам, как отмечалось ранее, без работы души и мысли.

Начнём с того, что анализируемое стихотворение имеет специфическую внутреннюю организацию. То, что она не проста, заметно даже человеку, не разбирающемуся в тонкостях поэтики. И здесь, прежде всего, важно увидеть, как в стихотворении за каскадом ярких и броских эстетических элементов высвечивается его сюжетная линия. И вот уже оказывается, что Блок, подобно виртуозному переводчику, «перевёл» на художественный язык какие-то жизненные ситуации лирической героини, её реакцию на них, отношение с внешним миром, поведенческие нюансы, раскрывающие её сложный и противоречивый внутренний образ.

Чтобы этот «перевод» стал для нас максимально прозрачным, обратимся к построению стихотворения, в центре которого обнаруживается своеобразный диалог между авторским «Я» и лирической героиней. Своеобразный – потому что говорить об авторском «Я» здесь можно лишь условно. Поэт обращается к героине в образе безликого третьего лица от собирательного «имени» каких-то личностей – то ли сторонних наблюдателей, неплохо осведомлённых о жизни героини и, возможно, осуждающих её, то ли доброжелателей-увещевателей, имеющих свою точку зрения на происходящее с ней и вокруг неё. И здесь очень важна роль вводящего речь и параллельно повторяющегося неопределённо-личного оборота «Вам скажут»:

«Красота страшна» – Вам скажут, –
………………………………………….
«Красота проста» – Вам скажут, –

Эта бытовая словесная формула «Вам скажут» подсознательно вызывает у читателя вопросы: кто скажет? кто эти люди? почему они ей говорят об этом? и не сам ли поэт скрывается за ними? Также возникает смутное понимание того, что вокруг героини (а мы, вполне обоснованно, отождествляем её с Анной Ахматовой) могли быть разговоры, восхищение или осуждение – то есть существовали какие-то «ОНИ», какая-то молва или официальное мнение, которые так или иначе могли влиять на её жизнь. И, зная судьбу Анны Ахматовой, можно лишь удивляться, как в такой вот, казалось бы, незначительной детали в стихотворении скрывается столь значимый подтекст. А может, и пророческое предвидение Блоком судьбы тогда ещё молодой, но уже замеченной поэтессы.

Линия условного авторского «Я» с формулой «Вам скажут» представлена в двух строфах из четырёх, построенных на развёрнутом антонимическом параллелизме, ядром которого становятся словосочетания «Красота страшна» /«Красота проста». Декодировать глубоко запрятанную ключевую информацию, которую несут эти лаконичные и противоположные по смыслу изречения, призваны два образа-штампа – испанская/пёстрая шаль и красный розан. Сказав «образы-штампы», я должна была бы тем самым лишь подтвердить, что они – дань увлечения Блоком испанской темой, о чём говорила сама Анна Ахматова.

Однако мне кажется, что используя в своём посвящении эти яркие и почти сценические атрибуты женского наряда, поэт мог с успехом отождествлять их с образом Ахматовой даже безотносительно к личности испанской героини. Разве не стали парижская чёлка и шаль уже тогда неотъемлемой частью её образа? Такой мы видим её на фотографиях и на портрете Делла-Вос-Кардовской. А тот знаменитый портрет Натана Альтмана, написанный в 1914 году, на котором она изображена в синем платье с жёлтой шалью. Разве не эпизод в кабаре «Бродячая собака» в 2014 году, когда Анна Ахматова, стоя вполоборота с небрежно накинутой на плечи шалью, читала со сцены свои стихи, настолько впечатлил бывшего там Мандельштама, что он написал вот эти строки?:

…Вполоборота, о, печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.
Зловещий голос – горький хмель –
Души расковывает недра:
Так – негодующая Федра –
Стояла некогда Рашель.

И вот тут-то – обратите внимание! – у Мандельштама, в отличие от Блока, сравнение Ахматовой с древнегреческой героиней Федрой и знаменитой тогда французской актрисой Рашель лежит на поверхности – этим он почти бесхитростно «выложил» о своей героине всю «информацию», которая не нуждается в какой бы то ни было расшифровке.

Но не могу удержаться, чтобы не продолжить увлекательную тему о любви Ахматовой к шалям, к которой подтолкнуло нас стихотворение Блока, и о влиянии этого романтического атрибута женской одежды на поэтический образ поэтессы. В записных книжках у Анны Ахматовой есть фраза: «Марина подарила мне синюю, шёлковую шаль, которой я прикрывала моё тогдашнее рубище». Лидия Чуковская в своих воспоминаниях об Анне Андреевне упоминает «лазурную шаль». Возможно, эта шаль и была той самой, подаренной Мариной Цветаевой. И, как пишет Лидия Чуковская, эта шаль была на Ахматовой на вечере памяти Блока в 1921 году.

Да, шаль с завидным постоянством появляется в стихах и прозе, связанных с Ахматовой. И вот уже поэтизированная ахматовская шаль является нам в стихотворении Марины Цветаевой. Но вот незадача: это уже совсем другая шаль – турецкая:

…Узкий, нерусский стан –
Над фолиантами.
Шаль из турецких стран
Пала, как мантия…

А тут ещё, перечитывая одну из моих любимых книг «Пленник времени: годы с Пастернаком» Ольги Ивинской, натыкаюсь на следующее: «Из соседней комнаты в своей легендарной белой шали выплыла Анна Ахматова. Поёживаясь, она плотнее укуталась в неё и села на стул, специально поставленный для неё в центре комнаты».

И уже не важно, какого цвета, испанскую ли, турецкую ли шаль имела в виду сама Ахматова, которая напишет в «Поэме без героя»:

…Войду сама я,
Шаль воспетую не снимая,
И, как будто припомнив что-то,
Повернувшись вполоборота…

Важно, что «шаль Ахматовой» стала причиной появления в русской поэзии прекрасных стихов об удивительной женщине с нелёгкой судьбой. А для Блока – поэтической находкой, позволившей преподнести читателю носительницу этой шали и судьбы совершенно оригинальным образом, раскрыть её то сильной в своей красоте, то хрупкой в столкновении с жестоким миром, в котором «жизнь страшна».

Штампы перестают быть штампами, и шаль и красный розан уже не внешние испанизированные атрибуты одежды – это олицетворение парадоксальной истины о красоте как страшной силе, которой искусно владеет героиня.

«Красота страшна» – Вам скажут, –
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан – в волосах…

Одна лишь деталь «Вы накинете лениво…» не оставляет и тени сомнения в том, что роль уверенной в исключительности своей внешности женщины была для героини привычной и осознанной. И здесь так кстати память услужливо подсказывает слова из воспоминаний художника Юрия Анненкова, автора нескольких портретов молодой Ахматовой, о её облике: «Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей «незавитой чёлкой», прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полудвижений и полужестов…» Таковой он увидел свою юную модель, читавшую стихи всё в той же «Бродячей собаке».

Другие отмечали в Ахматовой особую величавость и даже царственность манер. Где-то прочитала, что её сын как-то раз якобы сказал ей при друзьях: «Мама, не королевствуй!»

Но вот они говорят героине уже совсем другое о красоте – «красота проста», явно пряча за этим утверждением какие-то известные им факты о жизни прекрасной обладательницы броской/«пёстрой» шали и розана. Вспомним и мы, что в 1912 году у Анны Ахматовой родился сын, который на момент упомянутой встречи поэтессы с Блоком был ещё совсем крошечным. И та, что только что «лениво» накидывала на плечи шаль как атрибут уверенной в себе прелестницы, уже «неумело» укрывает ею ребёнка. Да и розан уже перестаёт быть символом красоты и величия – он на полу.

«Красота проста» – Вам скажут, –
Пёстрой шалью неумело
Вы укроете ребёнка,
Красный розан – на полу…

По мнению советского и российского литературоведа Юрия Лотмана, в этом действии героини, неумело укрывающей ребёнка шалью, следует распознать добавочное значение, указывающее на придание её образу черт Мадонны.

По-видимому, нам стоит в этом случае вспомнить полотна с изображением Мадонны – с прижавшимся к ней младенцем под одной с матерью накидкой, покрывающей её голову и плечи. В этом сравнении видится, таким образом, чистота и материнство.

Посмею высказать своё видение поведения героини, которая в этой строфе действительно показана Блоком простой и неумелой юной матерью. Представьте: ребёнок неожиданно заснул – в своей ли кроватке, на диване ли – в любом месте, где сморил его сон, и вы снимаете с себя шаль (не шарф, не накидку, не палантин!), возможно, ту самую, легендарную белую, и укрываете ею малыша, старательно подтыкая её со всех сторон, чтобы он не озяб.

Вот таким рисуется мне блоковский образ Анны Ахматовой, совершающей простые и знакомые многим русским (не итальянским) матерям действия – когда «красота проста». И неважно, кто вы – крестьянка, актриса или большой русский поэт.

Третья строфа – промежуточная между «партией» автора в диалоге и речью самой героини. Здесь в описательной форме представлен словесный портрет-реакция героини на «Вам скажут». И если до этого мы воспринимали её глазами автора через символы, имеющие добавочные значения, требующие раскрытия, то теперь мы наконец-то подходим к кульминации интриги: принимает ли героиня всё о ней сказанное, согласна с ним или же готова возразить?

Значение этой строфы для развития интриги и собственно сюжета велико – в ней прямая поведенческая реакция героини на сентенции автора, обращавшегося к героине в образе безликого третьего лица:

Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя…

Ни в каких воспоминаниях, связанных с этим посвящением, сама Анна Ахматова не комментировала слова «рассеянно внимая», «задумаетесь грустно» и «твердите про себя». Но согласитесь: перечисленные словосочетания не только раскрывают внутренний мир героини, но и рисуют целостный психотип женщины: рефлексирующей, привыкшей прислушиваться к своему внутреннему голосу, доверяя, возможно, лишь себе самой, вынужденной во все времена брать на себя непростые решения и, наконец, знающей истинную цену жизни и свою цену.

Подтверждение этому находим в последней строфе, в которой звучит прямая речь героини, а если точнее, её внутренний монолог, вводимый последней строчкой предыдущего четверостишья – «И твердите про себя»:

«Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна».

Композиционно и лексически итоговая строфа содержит возврат к первым строфам, образуя «кольцо». Однако в них не механический повтор ключевых утверждений и слов, открывающих стихотворение – в них их отрицание, опровержение, высказываемое героиней. Создаётся впечатление, что героиня жонглирует словами «страшна» и «проста», используя их в новых комбинациях и наполняя новым, порой противоположным смыслом. Акценты перемещаются: от абстрактного понятия «красота», лишь подразумевавшей героиню, непосредственно к её «я»-личности, которая «не так страшна, чтоб просто убивать» и не знать «как жизнь «страшна». Появившиеся в знакомом по первым строфам контексте новые слова «жизнь» и «убивать» придают монологу героини очевидный оттенок трагичности. Перед нами Анна Ахматова, какой она видит себя, какой её чувствует Блок – в схватке с жизнью.

Блок на момент написания посвящения Ахматовой не знал многого из того, что произойдёт в жизни поэтессы. Уйдя из жизни в 1921 году, он тем более не мог знать о тяготах, которые выпадут на её долю и долю всей страны в годы Великой Отечественной войны. Он не прочтёт её поэму «Реквием», её ставшее впоследствии программным для всей России стихотворение «Мужество».

Однако подобно Марине Цветаевой, которая уже после знакомства с первым сборником стихов Анны Ахматовой угадала, что судьба выписала им, таким разным, одну подорожную: «И одна в пустоте острожной/ Подорожная нам дана…», Блок с удивительной пророческой интуицией предвидел, что в судьбе Анны Ахматовой не может быть тихой, размеренной жизни. Поэтому не удивительно ли, что в маленьком и простом, на первый взгляд, посвящении поэтессе он сумел вложить в уста своей героини слова, которые, по сути, определяют характер долгой жизни Анны Ахматовой, наполненной историческими катаклизмами, гонениями, семейными трагедиями, переосмыслением происходящего в стране: «…Не так проста я, / чтоб не знать, как жизнь страшна».

Возвращаясь же к феномену написания одним большим поэтом стихов, посвящённых другому яркому поэту, живущему с ним в это же самое время, хочу предположить, что каждый такой случай заслуживает изучения – ведь это возможность узнать что-то особое и об авторе, и о том, кому адресовано посвящение, в каком бы жанре оно ни создавалось. А уж каким пытливым должен быть ум читателя подобных стихов! И очень надеемся, что, прочитав последнюю строфу блоковского «Красота страшна…», вы не станете прощаться с ним, потому что начнёте поиск расшифровки загадочных строк, обратившись к биографии поэтессы, к её стихам. И тогда вы узнаете, что, когда в первые годы революции многие из знакомых Ахматовой, среди которых были и творческие люди, покинули страну, она осталась с Россией – пусть непонятной и разорённой, но навсегда единственной Родиной:

…Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам….

И это несмотря на множество драматических моментов в биографии поэтессы, пережитых в ходе становления советской власти: арест и расстрел мужа, поэта Николая Гумилёва, в 1921 году, арест и сибирская ссылка сына Льва Николаевича Гумилёва, арест третьего мужа Николая Пунина и многие другие удары судьбы.

Узнаете, что, находясь в эвакуации в Ташкенте в 1941 году, Анна Ахматова начала работать над поэтическим циклом «Ветер войны», в который впоследствии вошло стихотворение «Мужество», передавшее острое ощущение Ахматовой – как поэта и гражданина – единения с русским народом, необходимости вдохновлять людей на мужество и самоотверженность в критический для истории страны период, когда под угрозой уничтожения было само «великое русское слово» – русский культурно-языковой код.

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мёртвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесём,
И внукам дадим, и от плена спасём
Навеки.

И это лишь некоторые моменты жизни, творчества и личности Анны Ахматовой, которые, словно ключом, я попыталась приоткрыть через призму стихотворения Александра Блока, посвящённого ей. Дальше каждый может продолжить этот маршрут самостоятельно, совершая новые открытия.

А я, дописывая последние предложения моего эссе, вновь и вновь проговариваю в уме печальные и пророческие слова, которые вложил великий поэт в уста великой поэтессы. И кажется мне, что это она говорит их – оттуда, издалёка:

Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна.

И не менее пророчески в связи с этим звучат слова самой Анна Ахматовой:

…Ржавеет золото, и истлевает сталь,
Крошится мрамор – к смерти всё готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней – царственное Слово…
(«Вкусили смерть свидетели Христовы», 1945)

Псковская литературная среда. Проза. Ольга Сереброва

Ольга Сереброва

Сереброва Ольга Васильевна родилась в 1977 г. в Ленинграде. Окончила геологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета.
Работала в экспедициях. Самостоятельно освоила редакторское дело. Сейчас работает внештатным литературным редактором Издательского дома «Нигма». Собирает слова для Псковского областного словаря и материал для диалектологов.
Живёт в д.Трубино Себежского района Псковской области

Как богатырь клубок потерял
(сказка )

Жил да был богатырь. Большой-пребольшой: раскинет руки, так обеими до моря достанет — правой до одного моря, а левой до другого. Голову он, как богатырям и положено, держал в холоде, под ледяной шапкой, а ноги — в тепле. Был богатырь добрым и простодушным, спокойным и любознательным. Во всё на свете вникал: смотрит на травку малую да травкой себя мнит — каково ей от земли соки сосать, к солнцу тянуться да под ветром шелестеть; птицу увидит — и уж летит с ней мысленно по поднебесью, воздух упруго рассекает да на узорчатую землю сверху любуется… А то выйдет в поле, во всю грудь вдохнёт да заведёт песню: как степь широкую, как небо высокую, как звёзды ясную, и жаркую как огонь. Из самого сердца поёт, из самой себя сердцевины… А за работу примется — не остановишь: так трудится, словно не только его самого, а всего света судьба от труда его решается.

И жить бы богатырю себе и другим на радость, да вот незадача: во всё на свете любил он вникать, а в себя самого заглядывал редко: больно уж большой, трудно всего охватить-то. И оттого не заметил он, как руки-ноги да и другое, что внутри богатырей, как и людей, помещается, — все начали промеж собой спорить: кто важней да главней. И не то что печёнка или, скажем, лёгкие — каждый малый пальчик на ноге кричит-похваляется, себя выпячивает. От того раздора заболел богатырь: голова гудит, на сердце тяжко, рук-ног не чует, и что делать — не ведает. Прям хоть ложись да помирай.

А по соседству с ним жили карлы: мелконькие, но хитрые и коварные. Мир вокруг — сам по себе — их не интересовал, зато своё собственное нутро они всё-всё рассмотрели. И давно поняли, чего хотят. А хотели карлы, чтобы всё на свете лишь для них и по их стало. Кого или что увидят, первым делом думают, какую выгоду для себя поиметь можно. За богатырём карлы давно уж следили и боялись его, потому что большой и непонятный. Никак они в толк взять не могли — зачем он вообще на свете обретается? Места много занимает, а толку нет. Сколько он выгоды пролопоушил — и не сосчитать. Ну то есть полный дурак.

Заметили карлы эти, что богатырь занемог, и такой оказии, конечно, не упустили. Набежали, со всех сторон его окружили и давай нашёптывать, где им по росту — один руке, другой печёнке, третий желудку… Мол, посмотри-ка, рука, на себя: всё-то ты делаешь, всё умеешь! Ловкая ты и сильная! Зачем тебе этот богатырь? Ты и сама, без него справишься! А ты, желудок, и ты, печёнка, поглядите-ка: всё стараетесь, стараетесь, а жизни не видите — один всех кормит, другая за всеми знай прибирает, а для себя когда же жить-то? Что ж вы позволяете собой так помыкать? Неужто так всю жизнь рабами и промучаетесь?..

Послушали коварных карлов богатырёвы руки-ноги да печёнки-селезёнки и давай вопить: «Даёшь свободу! Хотим сами для себя жить, ни на кого не батрачить. Долой угнетателя! Долой!!!»

А богатырь от того лежит в беспамятстве, в горячечном бреду мечется. Ну, тут карлы совсем страх потеряли, подскочили всей кодлой: не тужите, мол, друзья, мы вас всех сейчас освободим! И разрубили богатыря на кусочки.

 

Разрубили и радуются, руки потирают, на землю богатырёву зарятся. До трав и звёзд им дела, конечно, нет — карлы повсюду норовят клады земляные выкапывать. А что на той земле растёт-цветёт да под какими звёздами — какая разница. Тут ещё богатырёва тела куски отрубленные — их тоже прибрать к рукам не помешает. Ползают карлы по богатырю, обмеряют его, прикидывают, как взять половчее. На крови оскальзываются, перемазались все. Долго ли коротко ли — добрались карлы до сердца. Но тут осечка вышла — не подступиться им к сердцу. Горячее оно, обжигает.

Испугались карлы. Часть богатырёва тела-то они уже к себе утащить успели, а кое-какие куски впрок заготовили: посолили да приправами ядовитыми пропитали. И некоторые из таких отравленных кусочков сами запросились: возьмите, мол, нас к себе — у вас волюшка вольная, у вас всего вдоволь, мы тоже хорошую жизнь заслужили. Забыли уж, как о самостоятельности криком кричали. Куски — они ведь куски и есть. И стоит их от целого отрубить, как тут же ищут, к чему бы приткнуться. А родное тело стало им ненавистно — ядовитые карловы приправы так подействовали. Да, мастера карлы на свою суть всё вокруг перекидывать, этого не отнимешь. Кого перелицевать не выйдет — тех камнями до смерти забивают. И всё у них всегда получалось, а тут вдруг — это сердце. Большое, жаркое. Живое.

Страшно стало карлам, ох и страшно. Откатились они и давай издали камнями пулять. Да только сердце богатырское от тех ударов лишь сильнее забилось. Очнулся богатырь, зашевелиться попробовал — глядь, весь по кускам разваливается. Стиснул он зубы, огляделся — кто ж его так? — а карлы уж в свою вотчину убрались, а кто не успел — попрятались. Вздохнул богатырь, сшил себя, как уж смог, на живую нитку, только отравленные кусочки никак не приставить: отваливаются и всё тут. Оттого, что нитка в них перепревает, как от самой едкой кислоты.

Делать нечего. Поднялся кое-как богатырь, понимает — надо мёртвой да живой воды искать, иначе беду не избыть. Тут птичка с неба слетела. Клюнула его пребольно в темечко да говорит:

— Тетёха ты, тетёха. Не богатырь, а дитя малое. Сам за собой доглядеть не можешь. Ладно, помогу тебе на этот раз.

И стала птичка разные нитки собирать да клубочек мотать: где травку возьмёт, что богатырь любовался; где лучик звёздного света; а где песню пристроит — ту самую, что богатырь пел: как степь широкую, как небо высокую, как звёзды ясную, и жаркую как огонь. Получился у птички добротный клубок. Добавила она туда своих пёрышек напоследок и подаёт богатырю:

— Покати его перед собой, он тебя до места доведёт.

Поблагодарил богатырь птичку, катнул клубочек да за ним отправился. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Идёт богатырь, не идёт — ковыляет, сам себя везде придерживает. Что отвалится — снова пришьёт. «Вовек, — думает, — этого пути не забуду, вот как лихо мне пришлось».

Долго катился клубочек и остановился наконец. Остановился и богатырь — стоит над клубком, качается. Сил-то едва-едва осталось. Отдышался, смотрит — два колодца перед ним. Зачерпнул он ковшик мёртвой воды, облился — все кусочки срослись, как и не были отрублены. Зачерпнул живой, целое ведро на себя опрокинул — забегала, заиграла кровушка: от горячего богатырского сердца по всем жилочкам растеклась. Чует богатырь: в руки-ноги силы возвратились, и всё, чему внутри быть полагается, на своё место встало, да не просто, а как положено — неразрывно.

Радуется богатырь, чуть не пляшет. И клубочек тоже подпрыгивает.

— Куда ты? — подхватил его богатырь. — Довёл ты меня до места, спасибо. Теперь домой пойдём.

А клубочек вывёртывается, укатиться норовит, птичкины пёрышки из него торчат, растопорщились. Не замечает ничего богатырь — сунул клубок за пазуху да в свою сторонку зашагал.

 

А там его уже карлы дожидаются. Друзьями прикинулись, говорят: давай, мол, дружить по-соседски: торговлю заведём, каждый своим добром с другим поделится, всем от того лучше будет. Согласился богатырь. А карлы торговать торгуют, да свою думку заветную в голове держат: как бы им богатыря окончательно избыть, на куски разрубить.

Думали они думали и пригласили богатыря на пир, а на том пиру яду ему подсыпали, вроде бациллы. Расползлась эта бацилла по всем жилочкам богатырёвым и давай с печёнками-селезёнками те же разговоры вести: мол, сколько можно угнетения да притеснения терпеть, бросайте вы богатыря этого, без него куда лучше жизнь устроите.

Вновь занедужил богатырь. Ослаб совсем, лёг и не встаёт. Тут уж карлы в открытую на него накинулись: снова руки-ноги отрубить норовят. За пазуху забрались, клубочек птичкин нашли. Смотрят — что за диво такое: мягонький клубок, но смотан крепко; лазоревым огнём отсвечивает и звенит тихонько, вроде как напевает кто-то далеко-далеко: слушал бы и слушал. Невольно восхитились карлы, про богатыря разрубленного позабыли, столпились вокруг клубка и любуются. Но потом всё же в костёр его бросили — думали, сердце это. Да и что такое им красота против богатства: дотла спалили и снова на богатыря полезли.

Только и в этот раз сердце горячее не допустило: слабо бьётся, неровно, но живёт. Разозлились карлы. Не камни — ножи метать принялись. Мелконькие у них ножи, для богатыря вроде булавок. Проткнуть не проткнули, но кровь отворили. Потекла из сердца горячая кровь, омыла богатырёву грудь, зашевелился он. Стряхнул с себя карлов, смотрит — опять куски тела отрублены. Стиснул зубы богатырь, пошёл с карлами воевать — кого передавил, а кто в свою вотчину ноги унёс. Но и сам обессилел — чуть живой лежит, еле дышит.

Тут снова птичка с неба слетела. Клюнула его в темечко больнее прежнего да говорит:

— Тетёха ты, тетёха. Не богатырь, а дитя малое. Я тебе в прошлый раз что наказывала? За клубком идти, он тебя до места доведёт. Почему не послушался? Ладно, и в другой раз тебе помогу. Смотала птичка новый клубок из травинок родной земли, песен и звёздных лучей, добавила своих пёрышек побольше и подаёт богатырю:

— Иди снова за клубком, никуда не сворачивай!

Пошёл богатырь. Тут только вспомнил, как лихо ему в прошлый раз пришлось. Плетётся за клубком, сам себя бранит-ругает — зачем птичку не послушал, зачем клубочку пути не дал, зачем с карлами водился… Задним-то умом всяк крепок.

Довёл его клубочек до тех же двух колодцев, окатился богатырь сперва мёртвой, потом живой водой, исцелился от ран. Тут клубок давай подпрыгивать да подлётывать на птичкиных пёрышках — дальше в путь зовёт. Но такая вдруг усталость на богатыря навалилась — глаза сами собой слипаются и сил нет веки поднять. Лёг он у колодцев да и заснул богатырским сном. День спит, другой спит, вот уж и неделя пролетела, и месяц новый народиться успел… Всё спит и спит богатырь. Наконец открыл он глаза, потянулся, смотрит — а клубка-то и нет: то ли унёс кто, то ли сам укатился…

Поскрёб затылок богатырь, да что поделаешь — отправился домой.

 

А там его снова карлы поджидают. Плачут, притворными слезами заливаются. Увидели богатыря, заголосили: прости, мол, нас, соседушка любезный, не держи зла. По незнанию своему мы полагали, что тебе лучше будет — нескладно ведь на свете такому большому жить, трудно за собой доглядывать, когда руки от моря до моря раскинуты. Вот мы и хотели тебе помочь.

Поверил богатырь карлам, за чистую монету слёзы их принял, простил. Стали они в мире жить. То есть это богатырь так полагал, что в мире. А карлы всё мечту свою лелеяли — богатыря извести и до кладов его земляных добраться. Зависть и злоба мучили их — они-то ведь считали, что только сами имеют право на всё земляное богатство, мало ли в каком краю оно положено. А если кто в том краю живёт да помехой им станет, так против такого все средства хороши.

На богатыря карлы сильно злобились, ещё бы: столько всего в его стороне зарыто, а взять никак. Думали они, думали и придумали: давай богатыря на кривой объезжать — и песни, мол, у тебя слишком простые, никакого изящества; и одеться-то ты как следует не умеешь; и работаешь всё больше руками, нет чтоб мозгой пошевелить да машину за машиной изобретать, чтоб они за тебя работали, как у умных-то заведено… Слушал их богатырь, слушал и начал сомневаться — может, и правда он не такой как надо?

Сметили это карлы, перемигнулись за его спиной и дальше поют: мол, мы тебя всему научим, настоящим человеком сделаем, только ты уж нас во всём слушайся. И велели богатырю сшить себе одежду точь-в-точь как у них, а прежнюю выкинуть; песни свои вовсе забыть, а петь карловы; на звёзды не глядеть — что толку стоять голову задрав да о всяких ненужных материях размышлять; про капусту квашеную да икру рыбную даже не думать, а кушать только то, что карлы едят, — яства сахарные.

Послушался богатырь и сам стал на себя не похож. Ждал, что хорошо ему будет, а жить тоскливо. Словно и не живёшь вовсе. Заскучал богатырь, загрустил — ничего ему не хочется: ни песни петь, ни поле пахать, ни звёздами любоваться…

А карлы тут как тут, пришли к нему всей кодлой и давай уговаривать: это, мол, всё оттого, что ты зло творишь. «Кому же это?» — не понял богатырь. «А как же, — карлы хором в ответ. — Погляди-ка: ведь руки-ноги у тебя несвободны. Сам ты всё за них решаешь. А ты их спросил, хотят ли они куда тебя нести да на тебя трудиться? Хотят ли с тобою вместе быть?» Опешил богатырь, стал у ног да рук спрашивать, не сильно ли он их, бедных, притесняет да согласны ли они с ним единым целым оставаться. Вот как его карлы заморочили!

А те рады, чуть не скачут — и воевать не надо, сейчас богатырь сам собой на куски рассыплется. И верно — руки-ноги да печёнки-селезёнки заважничали и давай кочевряжиться: не хотим, мол, на тебя работать, не хотим с тобой единым целым быть — желаем жить отдельно да самостийно. Не по себе стало богатырю. Вспомнил он, как шёл за клубком, на живую нитку сшитый, да как спотыкался на отделённых ногах, как бока удержать не мог отделёнными руками… Стал он догадываться, что опять обманули его карлы, на кривой объехали. Посмотрел на них нехорошо, плечи грозно расправил.

А карлы видят, что не прошёл их обман, завизжали от злобы да на богатыря в открытую кинулись — лезут и лезут, и откуда только взялось их, полчища прямо несметные. Богатыря под ними уж и не разглядеть. Хотел он мелкоту эту разметать, да руки не слушаются. Хотел затоптать — так ноги держать не хотят. И внутри печёнки-селезёнки перемешались: все вразнобой, каждый в свою дуду — кто громче…

Рухнул богатырь, не сдюжил. Как тут себя отстоять, когда ты сам не свой и всё внутри как чужое. Только сердце осталось у богатыря, и до сердца-то карлы больше всего алчут добраться. Опять разрубили они богатыря на кусочки, опять грудь разворотили. И вновь об сердце обожглись. Стоят у разъятой груди, думают, как на этот раз исхитриться. Камни и ножи сердце не берут, решили карлы огнём его жечь. Притащили железные крицы, раскалили и разом на сердце обрушили.

Гулко стукнуло сердце, аж земля затряслась, а карлы гнилым горохом с богатырёвой груди посыпались: кто сразу насмерть убился, другие в свою вотчину поползли. Страшно крикнул богатырь и очнулся от нестерпимой боли.

 

Тут снова птичка с неба слетела. Клюнула его в темечко пуще прежнего да говорит:

— Тетёха ты, тетёха. Не богатырь, а дитя малое. Я тебе в прошлый раз что наказывала? А ты? Проспал клубок, не сберёг. Ну ладно, помогу тебе в третий и последний раз.

Собралась было птичка новый клубок мотать, да ничего не выходит. Песен своих давно не пел богатырь. Травку с родной земли где сорняки забили, где карлы вытоптали. И звёзды потускнели: они ведь чем больше на них смотришь, тем ярче сияют. И наоборот. А богатырь по карлову научению и голову к небу не подымал. Не из чего птичке клубок мотать. Говорит она тогда богатырю:

— Тетёха ты, тетёха. Сам себе беду добыл. Думаешь, сила на то тебе дана, чтобы только глупости исправлять? Не для того родятся богатыри, чтобы самим себя губить да потом самим же и воскрешать немыслимыми подвигами. Невеликая в такой жизни заслуга. Сшивай теперь себя на живую нитку и ступай к колодцам с мёртвой и живой водой — чай, помнишь дорогу. Тело поправь и где хочешь клубок свой ищи. Найдёшь — за ним иди, поведёт он тебя в сердце твоё, в самую сердцевину, где песни рождаются. Сумеешь понять, для чего твоя сила, да по делу её применишь — будет толк. А не сумеешь — не станет тебе места на белом свете: не карлы разрубят, так сам рассыплешься. Трижды я тебе помогала, больше прилететь не смогу. Вот тебе моё рулевое пёрышко: как будет трудно — оно тебя на путь направит.

Сказала так птичка и улетела на небо. А богатырь крепко задумался. Сердце обожжённое болит, не даёт покою. Стиснул он зубы, сшил себя снова на живую нитку. Одежду, что по карлову подобию смастерил, на повязки изорвал, спеленал себе руки-ноги для верности и пошёл в третий раз за мёртвой и живой водой.

 

***

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Идёт богатырь, ковыляет, повязки на себе поправляет да по сторонам поглядывать не забывает. Дорога-то вроде и знакома, но ведь и времени немало прошло: где были луга неоглядные, там лес дремучий вырос; где озеро блестело синевой, теперь зеленеют мох да багульник… Засомневается богатырь, достанет птичкино рулевое пёрышко, подбросит и глядит, как упало: в какую сторону ость укажет, туда и путь держит.

Много дум у богатыря. Первая — про клубок: где его искать? К тому же за то время, что карлам подражал, подзабыл богатырь, каков тот клубочек был собою. Вот ведь задача: поди туда — не знаю куда да найди то — не помню что…

Зато крепко запомнил богатырь птичкины слова: «Не для того родятся богатыри, чтобы самим себя губить да потом самим же и воскрешать немыслимыми подвигами. Невеликая в такой жизни заслуга». Горько богатырю: сколько сил понапрасну истрачено. А как счастлив он был, когда пел свои песни! Как радостно гляделось ему на звёзды… «Вроде хлеба я непропечённого, — корит себя богатырь. — Кажется, всего хватает: и муки, и молока, и сдобы, и соли, и даже травок душистых в меру положено… А недодержи в печном жару — и нет того вкуса, никому такой хлеб не в радость, только зубы склеит».

Под такие думы и не заметил богатырь, как до колодцев дошёл: не столько раны телесные донимали, сколько тяжесть на сердце. Скинул он повязки, окатился мёртвой и живой водой, расправил могучие плечи. Стоит и думает — что же дальше-то? Сам в чём мать родила, из снаряжения дорожного — одно птичье пёрышко, и дорог перед ним — весь белый свет: мудрено правильную выбрать.

Развёл богатырь костерок, сел у огня. Зашло солнце. Вызвездило на небе так, что и без костра светло. Отгрёб богатырь угли, постлал травы, лёг на тёплую землю, на звёзды глядит. И чем дольше глядит, тем ярче они сияют. И вспомнил он, что вот так же и клубочек его светился; вспомнил, как песни его звучали: как степь широкие, как небо высокие, как звёзды ясные, и жаркие как огонь.. И только собрался запеть негромко, как почудилось ему, будто земля задрожала.

Приложил он к ней ухо, слышит — большой кто-то топает, всё ближе и ближе шаги. Вскочил богатырь, вздул угли, а к костерку медведь подходит — громадный медведь, на полголовы богатыря выше. Давай, говорит, человек, бороться с тобой: кто сильней, с того подарок. Согласился богатырь, и начали они бороться. У богатыря песня вспомненная в сердце звучит, силушка по жилушкам так и ходит — положил он вскорости медведя на обе лопатки. Говорит ему медведь:

— Смотрю, хороший ты человек, правильный. Честно боролся, на подарок не позарился. Ну, давай теперь мне подарок.

А у богатыря всего-то добра — птичкино рулевое пёрышко. Но делать нечего — уговор есть уговор. Отдал он медведю пёрышко. Посмотрел на пёрышко медведь, задумался.

— Я уже такое видал, — говорит. — Много-много лет назад, ещё медвежонком, нашёл я тут неподалёку штуку занятную, вся такими же пёрышками утыкана.

— Какая ж она из себя? — встрепенулся богатырь.

— Круглая, — медведь в ответ, — и мягкая. Вроде зимнего яблока. Светится и звенит, словно внутри птица поёт.

— Так это ж не иначе клубочек мой! — вскричал богатырь.

И рассказал медведю всё, что с ним приключилось. Отдал ему медведь клубочек, да ещё шкуру свою запасную в придачу — нагишом-то несподручно. Поблагодарил богатырь медведя, в шкуру его оделся, клубочек к груди прижал: веди, мол, меня прямо в сердце, как птичка наказывала.

А клубочек прыг из-за пазухи и покатился. Богатырь давай за ним. Быстро катится клубок — где ходом, где лётом. Богатырь едва поспевает. Не то что по сторонам смотреть: от веток да сучков уворачиваться — и то некогда. Не раз добрым словом помянул он медведя, что шкуру ему подарил. Наконец встал клубок как на спицу наколотый — богатырь аж перескочил через него с разгону. Довёл, значит, до места.

Утёр лоб богатырь, огляделся — на лесной полянке стоит. Самая обычная полянка, разве что цветов много. И не найдёшь двух одинаковых. Где одноцветные — беленький, жёлтый, лазоревый… — где узорами переливаются; есть что мох — по земле стелются, а есть чуть не по макушку богатырю; одни соцветием, а другие единым цветочком; тут гладенькие да блестящие, там махровые, пушистые; у этих лепесточки крохотные, а у тех — что птичьи крылья. И по обводам каких только нет — и простые кругленькие, и звёздчатые, и лодочкой…

Загляделся богатырь, залюбовался и не сразу сообразил, что видит не как обычно, когда глазами туда-сюда водишь, а все цветы разом. Словно везде у тебя глаза. И ни один из цветков не ярче и не тусклей других. На простых полянках так не бывает: там кто побольше да повыше — те других затеняют, а тут все как один — на солнышке. Словно отовсюду свет. А ещё чует богатырь: сорви хоть один цветочек — и полянке урон будет, как прореха в праздничной рубашке. Представил он такое, и горько ему стало, аж в груди горит. Сжал богатырь кулаки. «Никому не позволю, — думает, — красоту губить, полянку разорять! От любого ворога отстою!»

И только он это подумал, а может, и вслух сказал, как клубок прыг к нему за пазуху — и всё пропало. Помотал головой богатырь, глаза протёр, видит: стоит он у своего костерка, где медведя встретил, и уголья ещё горячие, едва пеплом подёрнуты. Словно и не ходил никуда. Одна разница — медвежья шкура на плечах да клубок у груди.

Сел богатырь у костерка, веточек подбросил, задумался: выходит, сила ему дана, чтобы полянку с цветами беречь. Но птичка сказала, что мало понять, для чего ему сила, — надо на то дело её и применить. А где та полянка, как её найдёшь? Вынул он клубок, катнул — не катится клубок, останавливается. «Что ж, — думает богатырь, — пёрышка путеводного у меня нет, клубок путь не кажет, пойду-ка я сам ту полянку искать». И пошёл.

 

Идёт богатырь по землям неведомым, краям незнаемым. На родные места непохоже, а тоже красиво. Идёт богатырь, песни поёт. По вечерам у костерка на звёзды любуется. Не совсем те звёзды, что дома, а так же ясно сияют. Хорошо богатырю, да не очень. Радуют его песни, радуют земля и звёзды, но силу богатырскую ими не утолишь. Дело, дело надо богатырю, да не просто дело, а такое — чтоб прям до звёзд! Да где ж та полянка заветная?! Где ворог тот, от какого её защищать?!

Долго ли коротко ли шёл богатырь, вдруг видит — человек лежит, едва слышно стонет. Да худой какой — рёбра наружу. Подскочил богатырь, давай его тормошить — не приходит в себя человек. Приложил богатырь ухо к груди — еле-еле сердце бьётся.

Стукнул он себя по лбу со всей силы, чуть не упал.

— Тетёха я, — кричит, — тетёха! Мало меня птичка клевала! Что ж не догадался мёртвой да живой воды с собой захватить?!

Вынул он клубочек из-за пазухи, взмолился:

— Отведи ты меня короткой тропой обратно к колодцам, видишь — человек погибает!

И бросил клубок на землю. Но не упал клубок — в воздухе растаял. Миг — и стоят перед богатырём заместо клубка два кувшина: чёрный да красный. Обрадовался он, омыл человека мёртвой водой — перестал тот стонать. Омыл живой — в себя человек пришёл, глаза открыл. И рассказал богатырю свою историю.

— Было, — говорит, — у меня любимое озеро с жемчужными берегами — краше на свете нет. Днём к нему придёшь — блестят под солнышком тысячи искр. А ночью того лучше: в воде звёзды огоньками отражаются, по берегам жемчужинки звёздами сияют. Прознали про моё озеро коварные карлы, позарились. Да не на красоту — на драгоценный жемчуг. Пришли сюда и начали камни в меня кидать, потом голодом морили. Жемчужные берега лопатами выгребли, только одну жемчужинку я и сберёг — в сердце спрятал.

Слушает богатырь, кулаки сами сжимаются. А человек дальше рассказ ведёт:

— Жемчужины в ракушках зарождаются. Ракушки отживают свой век и падают на дно. Давным-давно я ныряю за ними и выкладываю жемчужины на берег. Знать бы, цели ли те ракушки. Да только ослаб я, не донырнуть.

Накормил богатырь человека своим припасом дорожным и говорит:

— Не печалься, друг. Покажи мне своё озеро.

Пришли они к озеру. Смотрит богатырь — берега все изрыты, изурочены, в воде муть не осела. Взялся он за работу. Для начала берега поправил — где ямы заровнял, где песочку подсыпал. Нарезал лозин, сплёл корзинку. Потом воздуху в грудь набрал и нырнул на самую глубину. Пошарил по дну на ощупь и выныривает с полной корзинкой ракушек.

Увидел человек ракушки, обрадовался, давай богатыря благодарить да жемчужинки вынимать.

— Просчитались эти карлы, — говорит. — Сами воду замутили и потому главного не заметили. Вот сил наберусь и снова полные берега насыплю, будет озеро моё краше прежнего!

Глядит богатырь — и правда красота ненаглядная: как вызвездило средь бела дня. Полюбовался он и прощаться стал — дальше в путь пора, полянку свою искать. Условились они помогать друг дружке: отдал человек богатырю жемчужинку, а тот ему кусочек шкуры медвежьей — если потемнеет жемчуг или отсыреет мех, значит беда с другом приключилась, пусть другой на помощь спешит.

 

Пошёл богатырь дальше. Идёт снова по землям неведомым, краям незнаемым. На родные места непохоже, а красиво. По вечерам у костерка на звёзды любуется. Не совсем те звёзды, что дома, а так же ясно сияют. Долго ли коротко шёл богатырь, но так и не нашёл нигде заветной полянки. Да и как найдёшь — без пёрышка путеводного, без клубочка… Зато мёртвая и живая вода ему не раз пригождалась.

Много людей он на пути встретил, и всё разных. Одни были изранены, другие на куски разрублены, третьи камнями забиты… И везде карлы постарались: сильных обманными речами опутывали, а если кто догадываться начинал да противиться — с теми уж не церемонились. Если убить не могли — отраву в ход пускали: то дурманную траву, то огненную воду, то моровую бациллу… А кто послабее, тех в открытую грабили или на себя работать до изнеможения заставляли.

Всем помогал богатырь, как мог, со всеми подружился и подарками обменялся с уговором друг дружке на выручку спешить, ежели беда.

Карлам от него крепко порой доставалось. Озлобились коварные и подготовили богатырю западню. Выгрызли своими машинами в земле огромную ямину, железных зубьев на дно навтыкали, сверху веточками прикрыли и положили на них человека. Да только человек-то ненастоящий был — карлы его из отрубленного да отравленного куска богатырёва же тела и слепили.

Уже до самой родной земли дошёл богатырь, смотрит — лежит кто-то и жалобно стонет. Бросился богатырь на помощь и — провалился в ямину, на железные зубья. А карлы набежали да скорей машинами земли наваливать — живым богатыря засыпать хотят, чтобы и следа от него не осталось.

Очнулся богатырь. Землю, с кровью смешанную, кое-как с себя скинул, кувшинов хватился. Смотрит — разбились кувшины. Совсем немного воды в черепках плещется, и та мутная. Да человек тот рядом лежит, весь в крови. Стиснул зубы богатырь, омыл его остатками мёртвой и живой воды. Самому уже не хватило. А карлы всё землю сыплют. Богатырь человеку руку подаёт — помоги, мол, вместе выберемся. А тот, карлами отравленный, — ни в какую: умру, мол, а за тебя не встану. Начал богатырь сам выбираться, а спасённый за ноги его хватает, повалить норовит. Ненависть в нём не на жизнь, а на смерть — вот как карловы зелья себя проявили.

Тяжко богатырю. Попробуй-ка — израненному да на два фронта воевать. В то время видят его друзья — отсырел у каждого кусочек медвежьей шкуры. Поняли они — беда приключилась. Собрались и пошли на выручку. Увидели их карлы, машины свои побросали и наутёк. Да только не пустили их. Богатырю из ямы вылезти помогли. А тот второй, карлова кукла, уж задохнулся под грузом — то ли земли, то ли ненависти.

Перевязали друзья богатырёвы раны, собрались все вокруг карлов, кричат: смерть им, смерть насильникам и грабителям!! Смерть мучителям людей!!! Но богатырь не допустил: победить — одно дело, а вот казнить — совсем другое. «Им и так, — говорит, — хуже некуда: кто выгоду превыше всего ставит, в конце концов всегда в убытке окажется. Никто их теперь не любит, а сунься они к кому — другие на помощь придут. Некого им теперь обманывать, некого воевать да грабить. А по-другому жить не умеют».

Карлы по сторонам зыркать перестали, понурились. Посмотрели на них друзья, согласились с богатырём и говорят ему:

— Ты всех сильнее, ты помог нам карлов одолеть, тебе и править.

— Зачем это? — не понял богатырь.

— Ну как же, — удивляются друзья. — Всё в мире так устроено: в теле голова всем заправляет, а руки-ноги и всё, что внутри, ей подчиняются. Вот и нам так же надо! Кто-то править должен непременно, иначе все по отдельности рассыплемся: не карлы, так кто-нибудь другой может свою выгоду превыше всего поставить, и опять всё по кругу пойдёт. А раз уж ты всех сильней, всем помогаешь по справедливости — тебе и править. Не отказывайся.

Задумался богатырь. Сердце ясно ему вещает — не правитель он, не его это дело. Помнит он и полянку заветную, где ни один цветок не ярче и не тусклей других — все равны под солнышком, словно отовсюду свет. И чует богатырь — так тому и быть должно. Стань хоть один ярче — сейчас на прочих тень падёт, красоту полянки порушит. Но и друзья тоже дело говорят — как же без водительства-то? Ведь если б он сам себя, к примеру, не урядил, уже бы точно рассыпался.

Взглянул богатырь по давней привычке на небо, и солнце ему в глаза брызнуло, да так, что всю голову изнутри осветило:

— Так вот же оно! Смотрите! — вскричал он. — Края у нас разные, сами мы друг на дружку не походим, а солнышко-то со звёздами — у всех они есть. У каждого на небе свой узор, но звёзды везде ясно сияют! Солнышко над каждым по-своему ходит, но везде светло светит! Недаром и вверху они поставлены, недаром одни на всех. По ним и правиться нам надо, на красоту их равняться. И тогда — каждый своей красотой — мы равно и согласно сиять станем, как те цветы на заветной полянке. Ведь только лишь красотой можно измерить всё на свете: и человека, и цветок, и думу, и дело, и жизнь… Пусть Красота нами и правит.

Поразмыслили люди, согласились. Дела — свои и общие — так договорились делать, чтобы как можно красивее получалось, и разошлись до времени по своим краям: кто озеро жемчужинами украшать, кто мост хрустальный строить, кто цветок алый растить… И богатырь собирается — пахоты немерено, по родным звёздам стосковался…

— А нам как же теперь? — затеребили его карлы.

— Да так же, как и остальным, — ответил богатырь. — Некрасиво вы жили, но теперь сами поняли — выгоды в том нет. Учитесь жить иначе. И над вашей землёй ходит солнце и светят звёзды. Значит, и вам, как и всем прочим, красота дана. А будете к звёздам тянуться — увидите, что бояться вам некого.

— А когда мы все вместе до звёзд дорастём, что дальше?

— А дальше поглядим, что за ними откроется!

Покивали карлы и пошли к себе. И то один, то другой нет-нет да подымет голову.

 

Тут наконец почуял богатырь, что полегчало у него на сердце. Но не успокоилось оно — мощно, гулко бьётся, гонит силушку по жилушкам.

— А если кто вдруг другого затенять вздумает… — негромко сказал богатырь и взглянул на небо.

Далеко в вышине победно откликнулся громовой раскат.

 

Псковская литературная среда. Поэзия. Людмила Тишаева

Людмила Тишаева

Поэт, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

ЧИСТЫЙ ЛИСТ

На чистый лист смотрю с волненьем:
Каких он струн души коснётся?
Наполнит сердце ль птичьим пеньем
Иль в строки горечью прольётся?

Накроет ли волной ревущей,
В простор ли унесёт небесный,
Заманит ли в глухие пущи
Иль отведёт от края бездны?

Приемлю всё, как Божью милость,
Что приоткроет чистый лист мне:
Что есть, что было и что снилось, –
Ничто душе не будет лишним.

*  *  *

Откуда берутся слова у поэта,
Слова у поэта берутся откуда?
Возможно, они возникают из света,
Которым всё сущее в мире согрето,
Или из созвездий лесных незабудок –
Цветов не земного – небесного цвета.

Откуда слова у поэта берутся,
Откуда берутся слова у поэта,
Которые в сердце восторженно бьются,
А после на волю неистово рвутся;
Слова, что в тончайшие чувства одеты;
Что могут к душе невзначай прикоснуться?..
На этот вопрос я не знаю ответа.

ТРОПЫ

Поэт в поэзии торúт свою тропу,
Вернее, не торúт – творит свою планету;
В его руках – свирель, а в сердце – лучик света,
И под ногами – бесконечный Млечный путь.

А чтобы каждый слог нашёл к душе причал,
Он на своей стезе иные ищет тропы.
Упрятан в тропах тех язык стиха особый,
Хоть разглядеть не так-то просто их подчас.

Поэт оценит, словно горщик самоцвет,
Все аллегории, метафоры, литоты…
Но для огранки отберёт лишь те породы,
Которые стократ усилят Слова свет.

ОТ ЗАПРЕТОВ ДО РАССВЕТОВ
    
Расшумелся ветер встречный,
Норовя надуть отит:
«Ты ведёшь себя беспечно,
Здесь не следует ходить –
В людной местности прогулки
Настрого запрещены!
Походи по  переулкам, –
В них гуляет полстраны».

Что ни шаг, то и запреты –
«Не» – кругом, куда ни ткнись:
То – нельзя, нельзя – и это;
Тут – не стань, там – не садись.

За запретами советы
Понеслись со всех сторон!
И летит за мною следом:
То – бери, а то – не тронь;
Тех – не слушай, этим – внемли;
Тех – гони, а этих – чти;
То – отринь, а се – приемли;
Там скажи, а здесь – молчи.

В голове – сплошная каша:
Что запрет мне, что – совет.
Родилась догадка даже,
Что различий вовсе нет…

Время близится к рассвету –
Нет для времени преград,
Нет границ и нет запретов,
Как и нет пути назад.
Без единого привала
Время движется вперёд;
Знает времечко немало,
Но советов не даёт.

Только делится секретом,
Обволакивая сном:
«Всё пройдёт, и лишь рассветы
Не исчезнут за окном». 

НАЧАЛО СЕНТЯБРЯ

Ровно к сроку явился сентябрь,
Впрочем, он и не мог не явиться, –
Если в осень открылись границы,
То войти в неё – сущий пустяк.

Просыпаясь ни свет ни заря,
Ткут ткачи жёлто-красные ситцы;
Лист, умывшись небесной водицей,
Вековечный свершает обряд.

БЕЛЫЙ СТИХ В ЖЁЛТЫХ ТОНАХ

Пожелтели в парке липы и берёзы,
Желтизной подёрнут серебристый клён,
С лиственниц слетают жёлтые иголки,
Вышивая гладью шёлковый узор.

Разыгрались в салки солнечные блики,
На ладошку ели лист-летяга сел,
Мотылькам подобны лепестки космеи,
На янтарь похожа россыпь желудей.


ГРАЧИ УЛЕТЕЛИ

Вчера улетели грачи, снявшись с крыши.
Галдёж их уже среди ночи не слышен,
Не слышен и чаек предутренний ор, –
На речке теперь гастролирует хор.

Слышны только галочьи прения в кронах,
Да громкое карканье серой вороны,
А вечером – тоненький писк комара, –
Прервёшь его пенье и спишь до утра.

За рамой оконной заснули и мухи, 
Грустит лишь один паучок на фрамуге.
И я загрустила о лете былом…
Лимонницей листик мелькнул за окном.

ОБЛАКА

Плывут над миром облака
Воздушною рекой,
В её бескрайних берегах –
Свобода и покой.

Похожи облака на вязь
В лазурной глубине.
И возникает с ними связь
Незримая во мне.

И мне уже не всё равно,
Что время им сулит:
Ткать из снежинок полотно
Или дождями лить.

За ними устремится взгляд
В неведомую даль,
Туда, где не бывала я
И окажусь – едва ль.

Плывут неспешно облака,
Январский полдень тих…
И зарождается строка
Под сердцем в этот миг.

 

МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ

На свет явился маленький пузырь –
Итог игры воды с хозяйским мылом.
Так рáдужен, как пояс Тира был он
И с каждым вдохом рос и ввысь и вширь.

На привязи соломинки сидеть,
Что той дворняжке – участь незавидна, –
Стал думу думать, потускнев палитрой,
Как поскорей на волю улететь.

Возможность появилась невзначай:
За гриву пролетающего ветра
Он ухватился и исчез мгновенно,
Лишь прокричав соломинке: «Прощай!»

В полёте восхищался: «Благодать!
Какое счастье быть совсем свободным –
Лети, куда душе твоей угодно!
Всю жизнь свою я буду так летать»…
Что отпрыск Солнца мог о жизни знать?

                           
ПЕРЕСМЕШНИКИ

Голос разносится: «О-го-го-го!»,
Эхо в ответ ему: «О-хо-хо-хо».
В роще весной соловей запоёт, –
Сойка, копируя пенье, приврёт.

Перекроит пересмешник стократ
Песню любую на собственный лад.

Ясень шумит на ветру «Жив, жив, жив»,
Златка на шелест листвы поспешит,
Ствол облюбует жучок неспроста:
 Жив – значит, будет личинкам еда.

Вывернуть всяк наизнанку готов
Ради корысти смысл истинных слов.
          
Камень-валун неподвижен и нем
И потому не перевран никем.
Только в молчании правды залог –
Разве его исказить кто-то смог?

В жизни у каждого – дело своё:
Вторить, молчать или петь соловьём.

КВАРТОН

Петь ли гимны весне иль Отечество славить,
Иль венок из сонетов сплетать о любви, –
Сочинитель стихов сам решать это вправе
И душой вдохновенные строки ловить.  

Разве сердце одно лишь подскажет поэту,
Петь ли гимны весне иль Отечество славить;
Ничему, кроме чувств, озаряемых Светом,
Не дано его мысли в слова переплавить.

И слова, в стихотворной явившись оправе –
В твёрдой форме квартона – спросили о том,
Петь ли гимны весне иль Отечество славить,
Иль в мечтах возвращаться в родительский дом?

Изъясняться ли в одах возвышенным слогом,
Или в русло житейское строки направить?..
И прислушавшись к сердцу, ответить им смог он,
Петь ли гимны весне иль Отечество славить.

НЕХИТРЫЙ СТИХ

Живу я, как умею,
Несу – что по плечу.
О лете не жалею,
О вёснах не грущу.

За слякоть, дождь и ветер
Спасибо ноябрю.
За всё на этом свете
Судьбу благодарю.

Что  день подарит новый,
Не буду зря гадать, –
Сегодня лист кленовый
Приму, как благодать.

Его в руках согрею
И поднесу к губам,
И станет мир светлее,
Добрее станет к нам.

На землю тихо-тихо
Опустится листва.
Её в нехитрый стих мой
Перенесут слова.
                   
        
БОРОДИНСКАЯ СТРОФА

Зима, довольно, в самом деле,
Качать права свои в апреле, –
Давно прошёл твой срок!
Смирись с исходом неизбежным,
Не разражайся бурей снежной –
В сундук спрячь зимние одежды!
Какой сейчас в них прок?
           
Увидеть рады будем снова
Твои пушистые покровы,
Когда придёт пора,
Когда деревья листья сбросят,
И подойдёт к финалу осень.
Ну а пока тебя мы просим:
Весне не строй преград!

Пускай апрель, расправив плечи,
Ломает толстый лёд на речке
И удлиняет день.
Пусть солнце мчится в колеснице,
Пусть возвратятся с юга птицы,
Чтоб снова засветились лица
От счастья у людей.
        
              
ПОЛТАВСКАЯ БИТВА

«Братцы, делайте, как я и всё будет добро.
А после победы будет отдохновение».              
Пётр I

 «Солдаты мои, завтра в русском обозе
Обедать вы будете все непременно!
Найдётся там вдоволь добычи отменной, –
Врага разобьём, сколь бы ни был он грозен!»

Так Карл накануне Полтавского боя,
Поживой большой вдохновлял каролинцев.
Тогда королю не могло и присниться,
Что станет та битва для них роковою.

В мортиры и пушки забиты заряды, –     
Сама артиллерия шведов встречает:
Пехоту картечным огнём угощает,
Перчит острым словом чугунные ядра.

Ружейные выстрелы… бой рукопашный,
Пускаются в пляс багинеты и шпаги, –
Убитых и раненых тысячи в драке;
Вперёд кавалерия рвётся отважно.

Редеют ряды, отступает пехота,
Пётр Первый уже торжествует победу!
Зовёт генералов пленённых к обеду,
За здравье их тост поднимает охотно.

Бежал Карл Двенадцатый к туркам-османам,
В столь кратком бою потерпев пораженье;
С успехом Петра не смирившись в сраженье,
В Бендерах вынашивал новые планы.

Несладко пришлось свейским немцам у россов, –
Своё получили сполна по заслугам!
Впредь будет незваному гостю наука:
В Россию соваться не надо без спроса!

Триумфом петровского времени стала
Виктория русских солдат под Полтавой,
А в жизни Петра – битвой самою главной,
В Отечестве нашем – Днём воинской славы!

 

Положение о заочном конкурсе исторической поэзии «Словенское поле 2022»

ПОЛОЖЕНИЕ
о конкурсе исторической поэзии
«Словенское поле 2022»
(заочное участие)

1. Конкурс исторической поэзии «Словенское поле 2022» (далее – конкурс) проводится в рамках, фестиваля исторической поэзии «Словенское поле 2022» (далее – фестиваль), Цели и задачи конкурса соответствуют целям и задачам фестиваля.
2. На конкурс принимаются произведения, посвящённые истории России. Выбор исторического периода (события) не ограничивается. Приветствуется участие в конкурсе произведений, посвящённых Псковскому краю, его городам и их историческому прошлому.
3. В конкурсе могут принять участие все желающие, независимо от места (страны) проживания.
4. Конкурс проводится в номинациях:
— номинация «Профи» – для профессиональных поэтов, в том числе членов литературных объединений и союзов;
— открытая номинация – для всех участников, кроме авторов, участвующих в номинации «Профи»;
— номинация «Словенские ключи» — для молодых поэтов в возрасте (на день проведения фестиваля) до 27 лет включительно.
5. Для участников номинации «Словенские ключи» ограничения по тематике стихов не устанавливаются. За произведения исторической тематики, членами жюри начисляются дополнительные баллы (с учетом техники их написания и содержания).
6. Номинация «Словенские ключи» одновременно является отборочным этапом Всероссийского открытого фестиваля молодых поэтов «Мцыри». Победители номинации, минуя промежуточные процедуры, попадают в финал лермонтовского фестиваля, который состоится осенью 2022 года, в Москве, на базе Литературного института имени Горького.

Общие положения:
7. Организацию и проведение конкурса осуществляет Оргкомитет поэтического фестиваля.
8. Для оценки представленных работ и подведения итогов конкурса Оргкомитет фестиваля создаёт и утверждает компетентное жюри.
9. Решение жюри является окончательным и не подлежит изменению.

Авторское соглашение:
10. Участник конкурса гарантирует, что он является автором предоставленных на конкурс произведений и не нарушает чьих-либо авторских и (или) смежных прав.
11. Подавая заявку на участие в конкурсе, автор тем самым соглашается с правилами и условиями конкурса.
12. Участник конкурса соглашается с тем, что принятые на конкурс произведения, без дополнительного согласования с автором, в течение трёх лет со дня окончания фестиваля могут быть опубликованы полностью либо частично:
— на сайте Союза писателей России «Российский писатель»;
— на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал»;
— в сборнике, изданном по итогам реализации литературно-исторического проекта «Память поколений» (в случае издания);
— в печатных и электронных СМИ освещающих проведение фестиваля и (или) реализацию литературно-исторического проекта «Память поколений».

Порядок приёма заявок:
13. Заявка на участие в конкурсе отправляется вместе с заявкой на участие о фестивале.
14. Конкурс проводится по принципу: один автор – одно стихотворение.
15. Объем одного стихотворения не должен превышать 32 строки, включая эпиграф. Название произведения в число строк не входит. Стихи, написанные «в одну строку», к рассмотрению не принимаются.
16. Стихотворения, превышающие установленный объём к рассмотрению жюри не принимаются.
17. Оформление произведений согласно разделу III Положения о фестивале «Словенское поле 2022».
18. На конкурс не принимаются произведения:
— оформленные с нарушением установленных правил;
— не соответствующие тематике конкурса;
— содержащие ненормативную лексику;
— носящие проявления расовой, национальной и религиозной нетерпимости;
— не соответствующие целям и задачам фестиваля.
19. Организаторы конкурса вправе отклонить заявку без объяснения причин.
20. Судейство анонимно. Перед отправкой на рассмотрение судьям сведения об авторе удаляются, вместо них каждой подборке стихотворений присваивается кодовый номер.
21. Замена произведений, принятых к участию в конкурсе не допускается.
22. Произведения не рецензируются, организаторы конкурса в переписку с авторами не вступают.

Сроки проведения конкурса:
23. Начало приёма заявок 05.06.2022.
24. Окончание приёма заявок 25.07.2022.
25 Публикация «Длинного списка» (по каждой номинации) — не позднее 01.08.2022.
26. Публикация «Короткого списка» — не позднее 15.08.2022.
27. Публикация имён победителей конкурса – не позднее 25.08.2022.

Дополнительные условия:
28. Первое место в каждой номинации присваивается один раз.
29. Авторы, ранее занимавшие второе и третье место в соответствующей номинации заочного конкурса исторической поэзии «Словенское поле» , могут претендовать только на вышестоящее место в этой номинации.

Награждение победителей:
30. Авторы, занявшие 1-3 места в конкурсе, награждаются дипломами фестиваля «Словенское поле 2022».
31. Дипломы высылаются «Почтой России». Также автор может получить диплом лично, на подведении итогов фестиваля исторической поэзии «Словенское поле 2022».
32. Произведения авторов, занявших призовые места, публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал» и в сборнике по итогам реализации литературно-исторического проекта «Память поколений» (в случае издания).
33. Организаторы, партнёры и спонсоры фестиваля могут учредить дополнительные призы и подарки победителям конкурса.


Прочитать положение о фестивале «Словенское поле 2022»
Скачать форму заявки на участие в фестивале


Литературно-исторический проект «Память поколений» реализуется с использованием гранта Президента Российской Федерации на реализацию проектов в области культуры, искусства и креативных (творческих) индустрий, предоставленного Президентским фондом культурных инициатив.

Положение о конкурсе исторической поэзии «Словенское поле 2022»

ПОЛОЖЕНИЕ
о конкурсе исторической поэзии
«Словенское поле 2022»
(очное участие)

1. Конкурс исторической поэзии «Словенское поле 2022» (далее – конкурс) проводится в рамках, фестиваля исторической поэзии «Словенское поле 2022» (далее – фестиваль), Цели и задачи конкурса соответствуют целям и задачам фестиваля.
2. На конкурс принимаются произведения, посвящённые истории России. Выбор исторического периода (события) не ограничивается. Приветствуется участие в конкурсе произведений, посвящённых Псковскому краю, его городам и их историческому прошлому.
3. В конкурсе могут принять участие все желающие, независимо от места (страны) проживания.
4. Конкурс проводится в номинациях:
— номинация «Профи» – для профессиональных поэтов, в том числе членов литературных объединений и союзов;
— открытая номинация – для всех участников, кроме авторов, участвующих в номинации «Профи»;
— номинация «Словенские ключи» — для молодых поэтов в возрасте (на день проведения фестиваля) до 27 лет включительно.
5. Для участников номинации «Словенские ключи» ограничения по тематике стихов не устанавливаются. За произведения исторической тематики, членами жюри начисляются дополнительные баллы (с учетом техники их написания и содержания).
6. Номинация «Словенские ключи» одновременно является отборочным этапом Всероссийского открытого фестиваля молодых поэтов «Мцыри». Победители номинации, минуя промежуточные процедуры, попадают в финал лермонтовского фестиваля, который состоится осенью 2022 года, в Москве, на базе Литературного института имени Горького.

Общие положения:
7. Организацию и проведение конкурса осуществляет Оргкомитет поэтического фестиваля.
8. Для оценки представленных работ и подведения итогов конкурса Оргкомитет фестиваля создаёт и утверждает компетентное жюри.
9. Решение жюри является окончательным и не подлежит изменению.

Авторское соглашение:
10. Участник конкурса гарантирует, что он является автором предоставленных на конкурс произведений и не нарушает чьих-либо авторских и (или) смежных прав.
11. Подавая заявку на участие в конкурсе, автор тем самым соглашается с правилами и условиями конкурса.
12. Участник конкурса соглашается с тем, что принятые на конкурс произведения, без дополнительного согласования с автором, в течение трёх лет со дня окончания фестиваля могут быть опубликованы полностью либо частично:
— на сайте Союза писателей России «Российский писатель»;
— на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал»;
— в сборнике, изданном по итогам реализации литературно-исторического проекта «Память поколений» (в случае издания);
— в печатных и электронных СМИ освещающих проведение фестиваля и (или)  реализацию литературно-исторического проекта «Память поколений».

Порядок приёма заявок:
13. Заявка на участие в конкурсе отправляется вместе с заявкой на участие о фестивале.
14. На конкурс одному автору можно прислать не более трёх стихотворений.
15. Объем одного стихотворения не должен превышать 32 строки, включая эпиграф. Название произведения в число строк не входит. Стихи, написанные «в одну строку», к рассмотрению не принимаются.
16. Стихотворения, превышающие установленный объём к рассмотрению жюри не принимаются.
17. Оформление произведений согласно разделу III Положения о фестивале «Словенское поле 2022».
18. В случае, если в заявке содержится более трёх стихотворений, к рассмотрению судей представляются первые три.
19. Приём заявок по 02.08.2020 включительно.
20. На конкурс не принимаются произведения:
— оформленные с нарушением установленных правил;
— не соответствующие тематике конкурса;
— содержащие ненормативную лексику;
— носящие проявления расовой, национальной и религиозной нетерпимости;
— не соответствующие целям и задачам фестиваля.
21. Организаторы конкурса вправе отклонить заявку без объяснения причин.
22. Судейство анонимно. Перед отправкой на рассмотрение судьям сведения об авторе удаляются, вместо них каждой подборке стихотворений присваивается кодовый номер.
23. Замена произведений, принятых к участию в конкурсе не допускается.
24. Произведения не рецензируются, организаторы конкурса в переписку с авторами не вступают.
25. В случае отказа автора от личного участия в фестивале, его заявка аннулируется.

Дополнительные условия:
26. Первое место в каждой номинации присваивается один раз.
27. Авторы, ранее занимавшие второе и третье место в номинации конкурса, могут претендовать только на вышестоящее место.

Награждение победителей:
28. Лауреаты конкурса награждаются дипломами фестиваля «Словенское поле 2022» и памятными подарками.
29. Произведения авторов, занявших призовые места, публикуются на сайте Псковского регионального отделения Союза писателей России «Псковский литературный портал» и в сборнике по итогам реализации литературно-исторического проекта «Память поколений» (в случае издания).
30. Организаторы, партнёры и спонсоры фестиваля могут учредить дополнительные призы и подарки победителям конкурса.


Прочитать положение о фестивале «Словенское поле 2022»
Скачать форму заявки на участие в фестивале


Литературно-исторический проект «Память поколений» реализуется с использованием гранта Президента Российской Федерации на реализацию проектов в области культуры, искусства и креативных (творческих) индустрий, предоставленного Президентским фондом культурных инициатив.

Псковская литературная среда. Проза. Сергей Горшков

Сергей Горшков

Поэт, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в г. Пскове.

подробнее>>>

 

Моему другу Ивану Васильевичу…

СОМ
(быль-небыль)

Двое выбираются на маленький песчаный бережок небольшого лесного озерца. Один из них – крупного телосложения, излишне суетливый, что и понятно, поскольку это он, вероятнее всего, эту вылазку на рыбалку и затеял, да и ещё и притащил с собой товарища более скромных «габаритов».
Сумеречное утро ещё стелет по воде туман. Ветерок пытается унести его в сторону, но туман не спешит уходить, прячась где-то в зарослях камыша.
– Во, – сообщает Большой, – добрались.
– Щас я тебе покажу, – торопится он. – Ща-а!
Сбрасывает поклажу. Авоська бутылками гремит.
Гремит, а не звенит. Звенит – это на обратнем пути. Всё ж мы – интеллигенты: пустую тару не кидаем, где попало. Для неё имеется пластиковый контейнер на остановке у того направления, что называют дорогой. На нём так и написано, красным по зелёному: «Для мусора». Именно, «Для…», а не «Мусор». Любой грамотный человек разницу-то понимат.
Тот, что поменьше, тоже рюкзак сымает и кладёт осторожно на песок. Рядом – удочки, прямо из магазина. Новенький! Кто ж ему доверит нести авоську – самое ценное на рыбалке?
– Щас, – бегает в нетерпении по бережку Большой. – Вот! Здесь это место!
Дрожащим пальцем указывает куда-то в центр водоёма:
– В прошлом годе я тут такого сома тащил – во!
Он отмеряет руками метра два с половиной, невольно заставляя Маленького отступить из-за узости бережка.
Маленький удивлённо-заинтересованно:
– Вытащил?
Большой в ответ произнёс:
– Куды там? Ушёл!
С грустью произнёс. Присел на корточки, сжимая в горсть мокрый песок:
– Я его почти до берега довёл! Часа два бодались, думал – всё, моя взяла!
У Большого даже голос сделался глухим каким-то:
– Куды там.… Оборвал.… Оборвал лесу! Прям у ног почти. Ушёл, язви его в качель!
И почти сразу Большой сменил грусть в голосе на весёлый тон, вскакивая и сжимая Маленького в плечах на мгновение:
– Вдвоём возьмём!
Уверенно так сказал, и опять к воспоминаниям вернулся:
– Мне б тогда кто подмог маненько! В воду зайти нужно было и сачком его снизу! Али крюком! Крюком надёжнее.
Сдвинув кепку, Большой почесал голову:
– Омут здесь. Глыбина…
Маленький озабоченно и с некоторым испугом:
– Омут, говоришь? Глубоко?
Большой:
– Ну да, омут. Глыбь! Как измерить-то? Но это точно – дна, считай, что и нет! Пробовал. Тут три шага, потом удилищем пробовал – дыра! «Чёрный квадрат» Малевича, одним словом.
Большой разложил алюминиевый стульчик, сел на брезентовую сидушку, достал пачку папирос, выщелкнул одну, прикурил, затянулся, и выдохнул клуб дыма, сравнимый разве что с плотным туманом, что прикрывал лесное озерцо.
Маленький сделал то же самое. Только не закурил.
– «Чёрный квадрат» Малевича – это три слова, – поправил он.
– А, какая разница, – вздохнул Большой, махнув зажатой в пальцах папиросой. – Чёрный – он и есть чёрный. И что хотел сказать? Ну, этот, художник который? Там что? Ну, что за этим квадрантом спрятано? И ты не знаешь. И я не знаю. И нихто не знает! А я тебе так скажу…
Большой повертел головой на предмет отсутствия других рыбаков и, уже немного тише, продолжил:
– Глыбь там, и никем невиданное!
Он кивнул в сторону озерца:
– Так и тут. Я за пять минут это… за пять минут обошёл. Только камыш да осока. А в середине – дыра! Чёрная!
Маленький протянул сочувственно:
– Да уж!
И добавил:
– Кстати, у этого квадрата все стороны разной длины.
Большой:
– А я о чём? Если так, то почему – квадрат?
Маленький:
– Не знаю. Авторский замысел.
Большой:
– Вот! А я о чём? Всегда так на Руси: за что ни возьмись, всё с подвохом да с подходом своим. И во всём свой замысел. И здесь тоже замысел! И в этом замысле есть сом!

Когда палатка была уже установлена, над костерком – котелок с ухой, у берега кусок брезента расстелен, а эти двое лежали и смотрели в небо, Большой подытожил, выпуская в небо ещё один клуб дыма очередной папиросы:
– Если где-то что-то изъяли, значит, где-то это что-то поставили. Обязательно! Может, горы каки. Суть едина: хучь большие, хучь маленькие, а ежели в душу? Так энтот самый квадрант чёрный не даёт понять, что там за ним. Гадай, не гадай – загадка сие и есть. За-всегда так на Руси: большая глыба аль камешек придорожный, а внутрь глянешь – омут! И что-то там есть. Одним словом – глыбь!


Моему доброму наставнику и другу
Татьяне Викторовне Гореликовой
посвящается…

ПТИЧКА
(сказ)

В первых числах января на свет появилась птичка.
Родители птички долго не могли выбрать ей имя. В конце концов, осталось два варианта. Один – это «Свет Земли» или «Светящая». Второй – это «Устроительница» или «Тайна».
Бог смотрел на «метания» родителей, смотрел, и решил, пусть будет ей имя «Устроительница». И праздник как раз намечается для тех, кто всю свою земную жизнь будут и сами учиться и других учить, как мир на земле да радость устраивать. Вот и птичка будет учиться, и дарить радость всему миру. А почему – это и станет «Тайной».
Конечно, родители спросили, почему не «Свет Земли»?
На их вопрос Создатель ответил просто: «Не стоит переживать по поводу имени. Птичка ваша – ма-ленькая, но ответственность на себя огромную взвалит. Она будет петь. И чтобы её пение услышали все, она поднимется на огромную высоту. Однако она – не орёл, чтобы парить в поднебесье в потоках воздуха и лишь лёгкими и скупыми движениями крыльев корректировать свой полёт и высоту, с которой он наблюдает за жизнью на поверхности земли. Ей понадобятся все свои силы, чтобы махать этими маленькими крылышками, чтобы удержаться там – в поднебесье. И пока она поёт, я её поддержу. А когда она песни свои прервёт, приму в свои ладони. Не беспокойтесь за свою птичку!».
Так и смирились родители перед Божественной логикой. И стали наставлять свою детку, как красиво петь.
И птичка запела. И, как и предрекал ей Бог, изо всех своих малых сил взлетела на огромную высоту. Даже орёл удивился, увидев рядом с собой это крохотное творение. Хотел что-то сказать по поводу того, кому какая высота дозволена, да не успел – птичка запела. Заслушался орёл этим невероятным пением. Даже ближе подлетел, чтобы взмахом своих огромных крыльев поддержать эту кроху на высоте.
Так они и «бороздили» небесный океан: орёл наблюдал за тем, чтобы воля Бога на земле исполнялась, а птичка пела для всех тех, кто на этой самой земле волю Бога исполняет. И каждый, кто был внизу, поднимал к небу свою голову, чтобы услышать, как поёт птичка, ибо увидеть её было невозможно – высоко слишком.
Так год за годом птичка росла, продолжая петь для всех и для каждого в отдельности. И внимали ей уставшие путники, и ложились на землю, и засыпали под звуки её песен. И им снились неведомые кущи, уютные оазисы, где отдыхали души их предков. И сердцам их, и душам было тепло от этого пения. Ведь если твои предки чувствуют себя хорошо, знают о неизбежности встречи с тобой, и ты это знаешь, то, что может разрушить единство родов земных? Ничто и никто! А когда просыпались они, отдохнув и душой и телом, то вдруг понимали, куда им идти далее, ибо песни птички небес-ной каждому рассказывали о его дороге, его пути.
Шли годы. Птичка иногда спускалась на землю. Зов предков говорил ей, что нельзя оставлять этот мир без потомства. И она блюла законы предков, спускаясь с высоты лишь за тем, чтобы удостовериться, что её детки растут, что у них уже появились свои детки. И все они слушают песни птички небесной. Почему? Так она же в песнях рассказывает им о том, как нужно правильно и в мире жить между собой, как это – радоваться каждому дню земной жизни, как приносить пользу своими труда-ми всем живущим на планете. Ведь каждый из нас так нужен всему мирозданию!
Но однажды наступил тот день, когда она уже не спустилась на землю. Песни её продолжали звучать в поднебесье, а она не смогла больше махать крылышками. И даже орёл ничем не мог помочь, и только слеза в уголке его зорких глаз выдавала его грусть, пусть и говорят, что орлы не плачут.
А что же с птичкой?
Хотите – верьте, хотите – не верьте, но утром того дня она вдруг осознала, что у неё больше нет сил. Нет, не на пение, а на то, чтобы удержаться в небесах. И птичка упала. Она неслась маленьким комочком сквозь звуки осеннего дождя, что плакал вместе с ней. Однако чьи-то ласковые руки под-хватили её в этом головокружительном падении.
«Кто ты?», – спросила, всхлипывая, птичка.
«Я – тот, кто создал этот мир. А ты наполнила моё создание своим пением. Как же я могу тебя бросить?», – ответил тот, кто держал обессилевшую птичку в своих руках.
«Так ты – Он?», – вскрикнула она удивлённо. – «А где же ты был, когда у меня кончались силы, когда я уже не могла больше летать и петь?».
«Глупенькая, я был с тобой рядом всегда. И буду рядом всегда. И твои песни будут давать силы всем живущим в моём мире, и утешать их души и впредь. А тебе пришла пора отдохнуть. Вот потому я и забираю тебя к себе», – ответил ей этот кто-то – невидимый, но большой.
«А что же станет с моими детками без меня?», – обеспокоенно воскликнула птичка.
Создатель, а это, несомненно, был он, озадаченно почесал голову, удерживая птичку в одной ладони, а затем произнёс: «Что ж ты такая маленькая, такая голосистая, такая умная, а меня совсем не слышишь! Я же обещал твоим родителям, что позабочусь о тебе. Это означает, что и о детях твоих я то-же позабочусь. И уже это сделал. А песни твои так и будут продолжать радовать, давать надежду всем страждущим во веки веков. Что же ты хочешь от меня ещё? Пришло твоё время – отдыхай, глупышка!».
И птичка смирилась, уютно улеглась в Божественной ладони, и уснула. И ей снились все те радостные сны, о которых она пела, но на которые у неё никогда не хватало времени, чтобы их послушать. Теперь пришло её время – слушать песни свои.
2018

 

ы, о которых она пела, но на которые у неё никогда не хватало времени, чтобы их послушать. Теперь пришло её время – слушать песни свои.
2018

Псковская литературная среда. Поэзия. Сергей Горшков

Сергей Горшков

Поэт, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в г. Пскове.

подробнее>>>

 

Чудак

Мир. Провинция глухая.
Город. Ночь. Позёмка злая.
Угол. Новая реальность.
Выброшен в невероятность.

Отогрейте кто в ладошке
Бесприютного Серёжку:
Одинокий бродит гений
По следам своих сомнений.

Непонятные тревоги
Лишь иллюзии дороги,
А архангелы, встречая,
Не укажут путь до рая,

И «игра на выбыванье»
Избавляет от прощанья:
Исчезает странный гений
В переулках сновидений.

Кто-то, кто творит реальность,
Выбросил в невероятность:
Вновь провинция глухая.
Город. Ночь. Позёмка злая…

* * *

Ещё одна зима накрыла простынёй
Угрюмые дома, и двери за тобой.
Всё будет как всегда, как много лет подряд:
Напрасно жду звонка – сломался автомат.
Напрасно жду шагов в полночной тишине,
Каких-нибудь следов на снежной целине:
Разрыв подобен сну в могильной глубине,
И может, я уйду иллюзией во сне.

Удары топоров доносятся с небес:
Упало всё туда, как придорожный лес.
Глухие матюги сменили трубный глас:
Там ангелы дрова готовят про запас.
Разносится порой и звон колоколов,
Сзывая на покой уставших мертвецов:
Бредут по облакам колонны странных душ,
И где-то там я сам… и вечность зимних стуж…

Скит

…обитель света и тепла,
обитель духа и смиренья
плывёт в небесном измеренье,
моля всевышнего добра

для нас, для сирых и убогих,
заблудших в суете веков,
забывших смыслы вещих слов
в стремленьях малых, неглубоких…

…и труд молитвы непрестанной
и словом может излечить,
и всех спасти и сохранить
в годину скорбных испытаний…

* * *

Пришёл на Землю Некто…
Он в рубище ходил,
и в окруженье с кем-то
о жизни говорил.
Он странными словами
неопытных смущал,
пусть Слово и не каждый,
услышав, понимал.
И начались сражения
в полях и городах
от дикого брожения
в несведущих умах.
«Общественное» мнение
решило – «виноват!»
и, от греха подалее,
бродяга был распят.

А Он назад вернулся
с любовью всех простить!
И кое-кто «проснулся»
с вопросами, как жить?
Ведь всё, казалось, просто:
«Люби.… И будь любим»,
к чему тогда вопросы,
коль мы спокойно спим?
Бродяга все сомнения
народов понимал –
одним прикосновением
людей Он воскрешал!
В попытках стать доступным
и всем понятным стать
в насмешку и преступно
Он снова был распят…

И так всё продолжается
тому немало лет,
а Он всё возвращается
и нам приносит Свет.
И в разуме мы вроде,
но гвозди есть, увы,
и тёрн венца стал в моде,
и мастерим кресты….

Окраина

«Русский человек всегда бывает либо с Богом,
либо против Бога, но никогда без Бога»
Г. Федотов

Здесь все давно мертвы:
не проросло Зерно.
Здесь кладбище мечты,
а праху всё равно
что было и что есть,
что станется потом,
ведь времени не счесть,
поскольку время – сон.

Здесь тьма, здесь тишина,
вопросам места нет –
кровавая война
дала на всё ответ.
Здесь боги не живут –
распяты на крестах,
и ветры не поют
в рассохшихся костях.

Здесь вечен чёрный тлен,
и даже стороной
обходит Люцифер
сей призрачный покой.
Ему ли не понять
насколько люди злы:
сумели доказать,
как жечь к добру мосты!

Зачем им то «добро»?
Зачем им те «мосты»?
Пускай горят огнём
заветные мечты!
И боги пусть горят!
И дьявола в костёр!
Зачем пытаться зря
нарушить вечный сон?..

Что было, и что есть?
Что станется потом?
Загадок здесь не счесть,
а время – только сон.
Здесь все мертвым – мертвы,
здесь Слово сожжено
и прах его давно
на кладбище мечты.

Прохожий

Словно в сказках, на распутье
указатель трёх дорог,
и гадает бедный путник,
что ему «предложит» бог.

На Руси что век – неволя,
горьких бед не перечесть:
люди ищут лучшей доли –
может, где-нибудь и есть.

Из тайги в тулупе драном
по морозцу босиком
тихо брёл старик усталый
с непонятным узелком.

Что он нёс? Кому «подарки»?
И куда конкретно брёл?
Но к деревне спозаранку
узелок его привёл.

И у каждой из калиток
из заветного узла
оставлял катушки ниток,
ну а где и два кольца,

А кому алтын положит,
а кому и медный гвоздь…
В общем, странный был прохожий –
не совсем в себе, небось.

Сонно скрипнули пороги
в тесноте морозных уз,
да на паперти убогий
вслед зевнул, крестясь: «Исус…».

И куда, осталось тайной,
так и сгинул босиком
за околицею странник
с непонятным узелком.

Видно, нет душе покоя,
а дорог не сосчитать:
каждый ищет лучшей доли,
только где её искать?..

Слово для души…

Ты, мой друг, отчаялся.
Чаял… да отчаялся.
И вот-вот сломаешься,
будто старый клён.
По свету скитаешься,
не живёшь, а маешься,
не живёшь, а маешься, –
тёплый ищешь дом.

А дорога кончилась.
Под ногами кончилась.
Впереди до солнышка –
колкая стерня.
Ноги сбиты вёрстами.
За спиной погосты… и
жизнь, увы, до донышка
выпита твоя.

Выпита и пропита
в результате опыта,
и перезаложена
с «рваною» душой.
Как душа излечится
без тепла Отчества,
коль не припадёшь к нему
буйной головой?

Да, мой друг, отчаялись,
многие отчаялись!
И вот-вот сломаются,
сколько не тужи.
И они все маялись,
перед Богом каялись,
и просили у Него
Слово для души…

Письмо солдата

Здравствуй, матушка моя!
Сколько долгих лет
ожидаешь ты меня,
а меня всё нет.

Я вернусь! Вот выйдет срок, –
ты утри глаза, –
вновь шагну на наш порог
и под образа
опущусь, перекрещусь,
обниму тебя,
и уйдут из сердца грусть,
страхи за меня.
Я вернусь! Растает снег,
обнажит поля,
и весна с замёрзших рек
скинет якоря,
и с озябнувшей души
сбросит панцирь прочь:
ты лампадку затепли –
пусть горит всю ночь.
Пусть горит! Увижу я,
что ты ждёшь меня,
и вернусь, свой путь пройдя
с верою в тебя!

С верою в любовь твою,
матушка моя,
сотню раз я повторю:
«Здравствуй… это я…».

Ужасные привычки

«Мы не умеем бояться, нас от этого отучили…»

Никто картинно не вставал,
не звал «За Родину», «За Веру»,
поскольку враг стрелял умело
и жажду жизни укреплял.

И бились мы наверняка
с врагом в атаке рукопашной,
и мир крепили кровью павших
на знамя русского полка.

Старые долги

Больничный коридор.
Прививки от мозгов.
Сбежавшая любовь
и стихотворный вздор.
«Дорожка» на руке.
Погоны «отцвели».
Пустые корабли
покоятся на дне.

И хочется сбежать, исчезнуть навсегда
из душной пелены, окутавшей века.
И где искать покой затравленной душе,
затравленной душе, затравленной душе?

И мы идём в кабак.
Налей, бармен, вина!
Помянем, старина,
угасший свет в глазах.
Простим себе долги.
Забудем о стране.
«Дорожка» на руке.
Пустые корабли.

Господа офицеры

Спокойной ночи, господа, спокойной ночи!
Пусть будет пухом вам земля у белой рощи.
И пусть фуражки у крестов напомнят встречным
О том, что Русь всегда была и будет вечной!

Сыны Империи по роду и крещенью,
Вы пронесли наш русский дух через сраженья –
Пускай вас примет, господа, в свои объятья
Земля отцов и матерей, сестёр и братьев.

А нас простите за щелчки курков пустые –
Нужны патроны для врагов Святой России.
Вы долг Отечеству отдать сполна успели –
Покойтесь с миром, господа, в земной купели.

И пусть фуражки у крестов напомнят встречным
О том, что Русь всегда была и будет вечной…
И пухом примет вас земля у белой рощи…
До скорой встречи, господа… Спокойной ночи…

Дожди

Я живу в старом доме.
Он не может никак решить,
Стоит жить ему,
или пора умереть.
Я живу в старом доме,
Продолжая его любить,
Но никто из нас
первым не хочет звать смерть.

Нас дожди бьют по крыше,
Проливая резные сны
На холсты времён,
как и столетья назад.
И на облаке вышит
Старый герб молодой страны,
И вода с небес
кровью рисует закат.

Утро провинциального обывателя

У меня во дворе всё дожди и дожди,
Словно осень навек поселилась.
И весь мир в суете своей мимо спешит.
И дорожку к крылечку залило.

И никто не зайдёт рассказать о судьбе.
И гитара забыла все ноты.
И мой пёс взял «отгул», и затих в конуре:
Нет гостей, значит, нет и работы.

Непривычное утро: машинка в углу,
И бумага чиста – нет ни слова.
Даже кот крепко спит, только я всё брожу
Под дождём по таинственным тропам.

И зыбучесть реальностей гонит меня
По путям в запрещённую память,
Но «привязан» я к точке сего бытия
И не знаю, как это исправить.

Может, в этом и фокус? И время не ждёт,
И сквозь пальцы водой утекает,
И мой адрес тебя неуёмным дождём
Не случайно забыть заставляет?

Камень

Войди в мою безрадостную жизнь,
Зажги свечу, и отогреешь время:
И вслед тебе смахнёт седое бремя
Моих веков божественная кисть.

И дивный свет затеплится в груди,
И мир души исполнится надежды
И веры в то, что только ты поддержишь
Меня в моём назначенном пути.

Откроешь вновь простор родных полей,
И утро ляжет под босые ноги,
И где-то там, на солнечной дороге
Табун крылатых встретится коней.

И белый конь нас вознесёт наверх,
И будем мы парить над облаками
В мечтах о том, как тёплыми руками
Построим мир, и мир согреет всех.

Наверно, ты как прежде молода,
В груди огонь сердечных ожиданий,
А я давно сторонний наблюдатель,
Как бог даёт достойным два крыла.

Но ты сотрёшь безрадостную жизнь,
Зажжешь свечу, и вновь запустишь время…
И, как и ты, смахнёт лихое бремя
С моих седин божественная кисть.

Между прошлым и «завтра»…

И я – где-то здесь: между прошлым и «завтра».
И я – снова есть: появился внезапно.
И ты – тоже здесь: в ожидании встречи.
И ты – тоже есть: разделить этот вечер.

И бог – изумлённо: «Забыл о них напрочь!» –
Исполнит желанье, устроившись на ночь:
Чтоб мир, в неизвестность куда-то летящий,
Помог нам запрыгнуть в вагон проходящий.

И там, на пути, столько слов бы явилось,
Которые прежде бесцельно носились
По ветру, зазря, совершенно напрасно,
А здесь станет каждое слово прекрасным…

Словарь для слепцов мы с тобою напишем
На чистых листах заготовленных книжек:
Пусть люди, касаясь ладони ладонью,
Сольются в рисунке, задышат любовью,

Сорвут покрывала, мешавшие чувствам
Себя проявить в этом мире бездушном.
И снег, ненароком, им ляжет на плечи,
Скрепляя собой долгожданные встречи.

И мы к ним вернёмся, но только «сегодня».
И мы их попросим: «Дышите любовью…».

Перламутровый сон

Постучалась судьба
В мой «берёзовый» сон:
Отворил тихо дверь,
Не спросив, кто же там.
И ворвалась она,
Распахнув горизонт:
Хочешь, верь, иль не верь,
Но узнал по глазам.

Утонул в синеве
Двух бездонных морей,
Словно в божьей росе
Из небесных зеркал.
И уже в глубине,
Среди тысяч огней,
Понял вдруг: это мне
Дал Господь, что искал.

Мы любили весь мир
В перламутровых снах,
И нам мир отвечал
Нежной лаской своей.
И любовный наш пир
Продолжался в веках:
Мы не ведали зла,
Не страшились людей.

И пусть длятся все дни
В перламутре времён,
И не дуют ветра,
Чтоб костёр не угас.
И у нашей мечты
Не закончится сон,
Ведь любовью Христос
Сохранил нас и спас.

Детство

В далёком детстве ночи колдовские
и чудеса над головой,
и за окном миры иные,
и до небес подать рукой.

В далёком детстве можно трогать звёзды
и босиком шагать к луне,
и всё на свете очень просто,
и так легко летать во сне.

В далёком детстве небо голубое
и облака белей, чем снег,
и даже время там другое,
и если дружба, то навек.

Мне немногое надо…

Облаками нависли
невесёлые мысли,
позабыт-позаброшен
на скамеечке лист.
И на огненной тризне
он сгорит, как все листья,
и укроет пороша
белым саваном жизнь.

Как же быстро и споро
угасает природа
и душа обретает
крылья призрачных снов.
И, наверное, скоро
на весенних узорах
уж другой прочитает
наше слово – «любовь».

И пусть всё, что не сталось,
и всё то, что осталось,
как счастливые слёзы
унесут журавли.
А мне много не надо
в этой жизни кудрявой,
лишь бы пели берёзы
всем живым о любви.

* * *

Жизнь не кончается, нет-нет…
Пусть отпевают это тело,
Но если говорить по делу,
То жизнь не кончилась, нет-нет.

Уйду ли я, уйдёте вы,
Уйдут, бесспорно, поколенья,
Но прелесть скрыта в измененьях:
Всегда ждут новые миры,

И кто бы что не говорил
В своих сомнениях о боге,
Смерть – это дверь к другой дороге,
О ней ты знал, да позабыл…

Рождённые под небом красным,
Бессмертные в круженье лет,
Вы не печалуйтесь напрасно:
Жизнь не кончается, нет-нет!

Псковская литературная среда. Проза. Вита Пшеничная

Вита Пшеничная

Поэт, прозаик, публицист, литературный критик, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе Пскове.

подробнее>>>

 

ПОДАРОК
(рассказ)

Всю ночь, как сумасшедший, лил дождь, наверстывая упущенное за жаркие летние месяцы время. Иссохшая земля размякла под мощным натиском воды, и к утру на темные тротуары по корявым прожилкам потрескавшегося местами тротуара стекало вязкое месиво. Ольга неуклюже обходила лужи – в длинной узкой юбке делать широкие шаги было невозможно, то ли дело брюки. Но идти в церковь в брюках никак нельзя, тем более на причастие. Ольга по привычке хотела ругнуться мысленно, но тут же одернула себя – все-таки не на прогулку собралась. До Лавринской церкви местный автобус плелся примерно полчаса, Ольга прикинула время: к девяти поспеет. Доехав до нужной остановки, девушка перебежала дорогу и пошла вдоль деревянных домов частного сектора, которые вскоре сменила широкая натоптанная тропа, невидимая с дороги из-за высоких деревьев с еще густыми, раскидистыми кронами. Следом за Ольгой, опираясь на палку, семенила сухонькая бабка, бормоча под нос абракадабру. Наконец показалась церковь, окруженная крестами и оградками. «Когда-то это место называлось Лавринский погост…» — вынырнула из закутков памяти фраза из старого путеводителя, по которому Ольга, подростком переехав с родителями с Дальнего Севера, знакомилась с городом, в котором ей предстояло жить. Ольга огляделась: бывать здесь прежде ей не приходилось, впрочем, и на причастие она шла в третий раз за свои неполные двадцать три года и то только потому, что припекло, иначе не скажешь. И припекло крепко: до саднящей боли в сердце (или в душе?), до слез в подушку по ночам и повторяющихся редко, но ярких снов с одним и тем же сюжетом, после которых она ходила чужая и чумная несколько дней подряд. И от глупых родительских вопросов «в чем дело? что случилось?» отгораживалась глухой стеной молчания…

Ольга зашла внутрь церкви и прислонилась в стенке. Служба уже началась. Под зычный бас священника прихожане крестились, проговаривая слова молитвы, одна пожилая женщина опустилась на колени и перемежала моление с поклонами. Справа, перед иконой с ясным, открытым ликом стоял, нет, точнее, подвисал на костылях увечный мужчина средних лет – непропорциональная голова, за ухом слуховое устройство, стоптанные башмаки разных размеров… Ольга поежилась и отвернулась.
— Ну что прислонилась, ноги не держат? Не облокачивайся, нечего, молодая еще… — услышала она. – Тебе говорю, тебе. — Приземистая бабуля строго смотрела на Ольгу и едва та отошла от стенки, добавила удовлетворенно: — Вот так-то лучше. Молоденькая же… — И потеряв к девушке всякий интерес, сделала несколько шагов вперед, к горящим в круге перед несколькими иконами свечам. Перекрестившись, бабуля погасила оплывшие, догорающие свечи и сложила их в стоявшую на полу коробку. Внезапно голос священника умолк и прошелестело: «кто на исповедь…», часть прихожан встали в очередь в стороне от остальных. Ольга примкнула к исповедующимся. Из-за большого числа пожилых прихожан очередь двигалась быстро – ну, какие, скажите, грехи могут быть у старого человека? Ольга улыбнулась, прикидывая: «с соседкой поругаться или на службу позапозавчера проспать. Или, к примеру, кошку забыть покормить? Хотя нет, про кошку или собаку они не забудут, это точно». Тут Ольга поймала на себе чей-то взгляд и чертыхнулась. Уже знакомая бабуля, поджав губы, снова с упреком смотрела на улыбающуюся Ольгу. «Вот, зараза, что пристала?». Ольга отвернулась и посмотрела вперед, перед ней осталось всего семь человек: «Ё-моё, что ж так быстро-то, а?». Она беспомощно огляделась и опустила голову. Подступал страх. Ольга чувствовала его приближение и знала, что по-другому не будет, что слезы вот-вот начнут ее душить до тех пор, пока не вырвутся на волю… «Господи, что я скажу?.. Как я скажу?.. Я же не смогу…Это невозможно сказать…».

Чуть больше года назад Ольга «сбегала замуж». Ненадолго, почти на три месяца и случайно, по девичьей дурости. В отместку тому, кому, как оказалось, и не была нужна. А ведь ждала его, ни с кем не гуляла, не встречалась. Подружки смеялись – ну ты и дура, он там у себя на Камчатке поди давно уже сыскал кого-нибудь в утешение, а ты тут киснешь. А Ольге и не нужен был никто кроме ее Стаськи. Стас был вдвое старше Ольги, в разводе, подрастал сын. Познакомились они на свадьбе: двоюродная сестра Ольги Татьяна выходила замуж (а Стас – давний друг ее новоиспеченного мужа Игоря). И завертелось, закружилось: танцы в темноте, под громкое «горько», доносившееся из комнаты, поцелуи в подъезде. Стас был в меру нахален, а Ольга ошалела и осмелела от его близости и нежности, но… Через день Стас уехал на Камчатку. Потом пошли письма — смешные, откровенные письма взрослого влюбленного мужчины к девочке Ольге, которые она зачитывала до дыр и ждала, ждала новых, едва опустив свой ответ в почтовый ящик…
Они случайно встретились спустя десять месяцев. Когда письма перестали приходить, Ольга ничего не поняла, подумала, что Стас просто замотался. Потом, подгадав под новогодние праздники, все-таки рванула к сестре в уютный Калюжин, что под Новгородом. Как сердцем чувствовала, что Стас там. Встретились словно чужие. Вернее, он повел себя странно вежливо, отстраненно, ни словом, ни взглядом стараясь не пересекаться с Ольгой. Это она потом узнала, что у него кто-то там появился. Сестра сказала, как отрезала: не лезь. Ольга и не собиралась лезть, но как же она? Как же письма? А ближе к вечеру посидели они с Татьяной на кухне, поговорили. Хорошо так поговорили, душевно. И выпили. Дальше Ольга плохо помнила. Татьяна рассказала, что она ходила к Стасу домой «отношения выяснять», Стас ее, пьяную, напоил крепким чаем для отрезвления, и выложил все. По полной программе. Да – другая, да – не люблю, прости. Ты же совсем еще ребенок, вырастешь – поймешь…

Задумавшись, Ольга не заметила, как перед ней никого не осталось, машинально шагнула вперед и тут же очнулась — перед ней стоял батюшка. Рукой он подозвал ее подойти ближе, спросил имя.
— В чем исповедаться будешь, Ольга?
Еще не оправившись от воспоминаний, Ольга выпалила, неожиданно для себя:
— У меня аборт был, батюшка. Я не хотела, но… Я хочу иметь детей, когда-нибудь, очень хочу. Простите… — она попыталась еще что-то добавить, но в этот миг слезы ручейками потекли по ее щекам. Ольга провела ладошкой по лицу и, повторив «простите», замолчала, не в силах ничего больше сказать. Батюшка умолк, замер глыбой над хрупкой фигуркой Ольги. Долго молчал, Ольге показалось целую вечность, и она была уже готова сорваться с места и бежать, бежать куда-нибудь, где нет никого-никого!.. Но тут отец Василий жестом указал Ольге поцеловать распятье – она поцеловала. Затем на склоненную голову девушки он наложил епитрахиль и произнес короткую молитву. Ольга, перекрестилась и, не смея поднять глаз, смотрела в пол, и шептала про себя: «Господи, Господи!.. Что же теперь будет-то?..».
— Знаешь, что это?
Девушка подняла голову – священник держал перед ней маленькую книжку в мягком переплете, из-за слез и не рассмотреть толком:
— Нет. Не знаю.
— А молитвы знаешь? – голос отца Василия звучал так громко, что казалось, он нарочно привлекает внимание окружающих. Ольга съёжилась, но ответила:
— Нет… Почти. Только «Отче наш» немного…
Тут священник, лукаво скосив на книжку глаза, спросил:
— А хочешь такую иметь?
— Не знаю. Наверное… — пожав плечами, ответила Ольга.
— Ну что ж. Ладно, ладно. Иди.
Ольга прошла в сторону, и приблизилась к иконе, у которой в начале службы стоял калека. «Никола Чудотворец» — разобрала она церковную вязь. «Никола, вот оно что… Помоги мне, пожалуйста…» — и Ольга трижды перекрестилась…

…На другой день после того разговора со Стасом она наскоро собралась и рванула на такси на вокзал – до отъезда поезда оставалась уйма времени и Ольга честно «убила» его, бесцельно слоняясь по тихому городку. А за полчаса до отхода поезда она еле нашла место в общем вагоне: народу ехало непривычно много, видимо, всем не терпелось успеть домой до боя курантов. Спустя пару остановок вышла в тамбур, покурить. А там Ромка. Правда, тогда Ольга не знала, как его зовут. Мало ли курящих по тамбурам стоит? Но то ли вид у Ольги был совсем несчастный, то ли Ромке было скучно – подошел он ближе и сказал озорно:
— Девушка, что такая грустная, Новый год скоро! — Ольга посмотрела на парня. – Хочешь яблоко, красное, сочное?
— Да.
— А водку будешь?
— Да…
Минут через десять Ромка вернулся в тамбур с яблоком, и впрямь красным и огромным («где только раздобыл?»), с бутылкой водки и двумя стаканами…

Они сошли где-то на полдороге, поймали попутку и за полчаса до полуночи были на месте. Ромка жил в глухой деревушке изб на тридцать, в половине крепкого дома со смешным в своем щенячестве овчарёнком Боссом. А второго января Ольга поутру смоталась домой, сказала опешившим родителям, что выходит замуж и, покидав теплые вещи в две сумки, вернулась обратно. В том, что дома ее отпустят, Ольга не сомневалась. Отец даже рад был, что Олька-обуза с глаз долой уехала, причем, неважно куда. С мамой сложнее вышло, но, в конце концов, и она, устав отговаривать дочь, смирилась.
Так и стали жить: Ромка ходил на ферму, Ольга сидела дома – готовила, стирала в ледяной воде, натасканной из соседского колодца, в общем, хозяйничала, как умела. О себе Ромка почти не рассказывал, а если случайно и заводился разговор, то норовил быстро вырулить на другую тему. От соседей Ольга слышала только, что родители Ромки пили по-черному, а года два назад «сгорели» за сутки, от паленой водки. Ромка кое-как закончил девять классов и устроился работать пастухом, позже – скотником на ферму в полутора километрах от деревни. О том, что Ромка – матерый зек – вор-рецидивист по кличке Монах (почему Монах-то?) с тремя ходками, Ольга как-то не думала, но иногда вечерами расспрашивала Ромку о той его, тюремной жизни. Часто Ромка пропадал с дружками – «зависал» у какой-нибудь сговорчивой молодухи на пару-тройку дней и отрывался на всю катушку. За прогулы, конечно, влетало, чаще рублем, но не выгоняли – на помощников деревни в то время стремительно мельчали.

Поначалу жили дружно, не шумно, как иной раз накачавшиеся самогонкой соседи за стенкой. Правда, выпивать приходилось часто, почти каждый день, и никаких особых поводов не было нужно: встретились, засмолили сигаретами, а там и стаканы зазвенели. Где-то в конце января подали заявление, назначили дату свадьбы – пятнадцатое апреля. В феврале нагрянули Ольгины родители, познакомились с Ромкой, осмотрели жилище. Ольга напоила-накормила их, Ромка был немногословен, но вполне приветлив. Успокоившись, родители обговорили детали предстоящей свадьбы и уехали. А в аккурат восьмого марта Ольга слегла: низ живота боль залила так, что не пошевелиться, не повернуться. И Ромка как назло пропал. Ольга подумала, что он застрял на смене, мало ли дел там, — самый разгар отелов, — но прошло время обеда, потом ужина… Ромка появился спустя два дня, чмокнул Ольгу в щеку, поставил перед ней на стол флакон духов и снова ушел. А к вечеру – старая компания, самогонка, гитара. Пошатываясь от слабости, Ольга нарезала остатки вчерашней вареной картошки, и бросила на раскаленную сковородку. Маринка, молодая женщина из местных жителей, помогала ей, болтая без умолку, а потом ни с того, ни с сего, взяла и брякнула:
— Твой-то Ромка с моим во Власовке гуляли. Там у Ромки давняя полюбовница, еще со школы…
Ольга замерла. Маринка ойкнула, помолчала и зачастила с утроенной силой:
— Да что ты столбом застыла, Оль, подумаешь, мужик гульнул, эка невидаль, забудь. Мой вон тоже пропадает раз в месяц-два, я же через него пустая стала, мне шестнадцати лет не было как согрешили. А в районе у нас коновалы работают, а не врачи, сама еле жива осталась и на том спасибо… Оль, ну очнись ты, слышишь?..
Тут Ольгу резко согнуло пополам – к боли в животе прибавилась тошнота и, еле сдерживаясь, она метнулась к выходу. Потом, потная, на дрожащих ногах она вышла на улицу, присела на ступеньку крыльца, захватила горсть снега и вытерла им лицо. В двери показалась Маринка:
— Пойдем в дом, Оль, а то простудишься, не дай Бог, пойдем…
Они вернулись на кухню, Маринка отнесла мужикам закуску, побыла с ними и пришла к Ольге, гремя грязной посудой. На застиранной помятой юбке расползлось темно-коричневое пятно, видимо, от пролитого портвейна, ворот вязаной кофты съехал набок, но Маринке было не до внешнего вида. Глаза ее уже слегка замутились и движения стали неуклюжими. Она тяжело плюхнулась на стул и забормотала:
— Олюша, ты только не думай ничего, Ромка у нас парень хороший, надежный. А что сорвался, так с кем не бывает, забудь, все равно к тебе придет. Ты только это…с дитем ничего не делай. Ну это…сама понимаешь, а то вдруг как со мной – не дай Бог… Сколько я проплакала… Вот так и сдохну здесь пустая, – Маринка замолчала, шмыгнув носом. Потом мотнула головой и резко стукнула кулаком по столу. – А ты чего за Ромкой увязалась? Где глаза были? Ты что не видишь, девочка-припевочка, что вы – разные? Я Ромке сто раз говорила: кого привез? Она же городская, антилигентная, тебе, парубку, не ровня!.. – Маринка громко икнула и потянулась к пустому стакану. – От, черт, опять к этим иродам топать.
Ольга стояла поодаль и наблюдала за женщиной: «и ведь наверняка старше меня лет на пять, а меньше сороковника не дашь. И я стану такой же, если останусь здесь, среди них…» — от этой мысли Ольга содрогнулась, но тут же взяла себя в руки, подошла к Маринке и, натянуто улыбнувшись, произнесла:
— Ну, так пошли к мужикам-то, а то развели мы тут тоску зеленую. Пошли, выпьем…
Компания угомонилась и разбрелась по домам лишь засветло. Ромка заснул прямо в проходе, одетый, в ботинках. Ольга не стала его будить. Сделала последнюю затяжку и затушила стянутую у Ромки «беломорину», зло, но спокойно приговаривая: «Вот тебе, малышок, от папочки, стаканчик пойла да от меня курева. Вырастешь таким же, есть в кого». Потом постелила кровать и провалилась в сон.

С того вечера Ромка запил по-черному, беспробудно. Ольга, возвращаясь из магазина или с работы – она устроилась в садик, — изредка видела его стеклянный, направленный в никуда взгляд. Ромка пил брагу, которая второй месяц настаивалась к свадьбе в двух больших алюминиевых бидонах из-под молока в дальней, совсем не обжитой комнате. «Чтоб всем хватило» — занося их в дом, со смехом повторял тогда Ромка. Ольга только дивилась – куда столько? Вот и вышло – куда.
Однажды, разозлившись, она, пока Ромка спал, ссыпала в бидоны несколько упаковок слабительного и еще какой-то дряни, думала, проймет до печенок, остановит. Куда там! А потом и злиться устала, да и сил никаких не было – тошнота только усиливалась да голова шла кругом. Отлеживалась целыми днями в кровати и иногда, когда становилось полегче, гуляла с Боськой до леса и обратно. В лесу, стоило зайти чуть вглубь, был (теперь уже нет) их с Ромкой «схрон» — в трех местах у подрезанных снизу берез стояли трёхлитровые банки. Вкусная влага стекала по тонким обструганным прутам, которые Ромка готовил загодя. Ольге это было в диковинку, и первые недели их совместной жизни сбор березового сока стал, пожалуй, самым светлым событием, что-то было в нем от детства…
А еще Ольге нравилось ходить с Ромкой на ферму: коровы телились каждый день (или ночь), случалось подряд троим приспичит и носится Ромка от одной рогатой к другой. Ольгин страх от неопытности и растерянности как рукой сняло, когда однажды Ромка просто разрывался, пытаясь помочь сразу двум коровам. Само собой всё получилось: и ноги ещё не рождённого телка петлёй зацепить, и под Ромку подладиться, чтоб вместе тянуть-помогать скотине. Смешной рыжий бычок стал Ольгиным любимчиком. Она и не заметила, как привязалась к нему, и первым делом спрашивала вернувшегося в работы Ромку: «Как там мой рыжий?»…
Прошел март, радуя подснежниками, наступил апрель. И в один из дней Ольга будто очнулась. Подошла к пьяному, спящему Ромке и внаглую обшарила карманы. Набрав два рубля с копейками: «что ж, на билет до дома хватит и ладно». Когда она выходила из дома, следом увязался Босс, вцепился Ольге в левую штанину и давай тянуть обратно, к крыльцу, скулил, не пускал. А когда отпустил, разразился отчаянным, вперемешку с визгом, лаем …

Дома ничего не спросили, и так было понятно. А на другой день Ольга с матерью пошла в больницу: кресло, укол, чьи-то пальцы там, внизу… Пришла в себя только в палате, когда на живот положили лед. И никаких мыслей, ни плохих, ни хороших, ни-че-го. Одно слово – вакуум. Только причитания Маринкины из головы не выходили, маячили, мешали. И про то, что пустая она, и про «не дай Бог»…
Недели через две, немного оправившись от операции, Ольга, никому ничего не говоря, наведалась к Ромке – оставшиеся вещи забрать и попытаться объясниться. Ромка как раз с фермы пришел, чай пил с сухарями, когда колченогий Босс подбежал к двери, виляя хвостом.
— Здравствуй, Ром, – сказала Ольга. – Я за вещами, скоро поезд.
— Привет. Знаю, что скоро. Чаю налить? – Ромка бегло мазнул взглядом по хрупкой фигуре несостоявшейся жены и снова уткнулся в кружку. Ольга быстро собрала все свое, что попалось на глаза, и села за стол, напротив Ромки. Помолчали.
— Оль, а как там…- Ромка осторожно посмотрел на Ольгин живот. Та чуть вздрогнула от неожиданности вопроса, поджала губы:
— Я была в больнице, ставили девять недель. Теперь – нет. – Тихо ответила она. Потом добавила: — И, знаешь что, ты прости меня, я ведь тогда сдуру за тобой с поезда сошла, со зла, отомстить хотела тому, другому, а вышло – самой себе. Прости. И будь счастлив… С кем-нибудь. Пока. – Ольга встала, подошла к Ромке, поцеловала его в щеку и вышла. Ромка не пошевелился, только сказал глухо:
— Пока…

Постепенно жизнь у Ольги наладилась – и дома упрёки поубавились, и с работой утряслось (до Ромки она была в «свободном полёте», в поисках подходящего места), вроде грех жаловаться, всё как у всех. Правда порой сон один и тот же кошмарный снился, в котором горланила распьянущая Маринка: «Нашёл с кем связаться, мотня деревенская!.. А ты-то, ты-то, антилигенка, что застряла здесь, не ровня он тебе!.. Пустая я, слышишь, пуст-ая-а!!!.. А – ты?!..», и смеялась дразнящим смехом, смахивающим на воронье карканье… После этих-то снов и ходила Ольга притихшая, по вечерам прислушиваясь в своему нутру словно пытаясь понять, что там, как? А вдруг сон – к чему дурному?..
Но никакого ответа не находила.

Однажды уже по осени в тот же год Ольга по дороге на работу встретила знакомую – учились вместе на курсах машинописи, был такой «довесок» для старшеклассников, – обменялись приветами. Валя, так звали девушку, шла в церковь. Ольга про себя ахнула: Валюшка, девчонка, прошедшая, как сплетничали, мусоля пижонские сигаретки по дворовым углам девчонки, огонь и воду, и медные трубы на личном фронте и вдруг – в церковь? Ахнула, но виду не подала. А Валя, будто поняв её, поправила платок на голове и кротко произнесла:
— Да, смешно, наверное, но так получилось. Мне пора, Оленька, пойду я. – Валя виновато улыбнулась и пошла прочь.

После той встречи что-то перевернулось в Ольге, нет-нет, да и потянется к книжной полке, вытащит книги, стопками составит на стул и дальше ищет, ищет. А маму вроде неловко спросить, куда девался маленький темно-зелёного цвета сборник с крестом на обложке, — замучает вопросами, зачем? кому?.. Был же у мамы. Ну, не привиделся же!
По зиме Ольга впервые пришла в ближайшую церковь – окольными путями узнала, что для причастия лучше поспеть пораньше, к исповеди и что с утра нельзя есть. А одеться скромнее – в длинную юбку, и платок – голову накрыть — не забыть. День и вправду выдался каким-то особенным. Что в нём было особенного Ольга не смогла бы сказать, но ощущение лёгкости и приподнятости не оставляло её, даже спалось крепко, без снов. Но, оказавшись перед батюшкой один на один в тесной исповедальне, Ольга испугалась самой себя: как подумает о не рождённом ребенке, так слёзы подступают, не сдержать. Так толком и не исповедалась, священник, спасибо ему, не стал допытываться. Ольга тогда еле до конца отстояла, чтоб к кресту подойти; хотелось не плакать, — реветь белугой, но только чтоб никто не видел, не слышал…
И во второй раз, в той же церкви вышло не лучше, не легче.
Про отца Василия из Лавринской церкви, что стоит почти на задворках города, Ольга услышала случайно, в очереди в сберкассе. Две бабули рассуждали о нём вслух, но благодарно, почтительно. И Ольга решилась. Заранее, три воскресенья подряд она ездила в Лаврино. В первый раз Ольга и церкви-то не заметила – за густо посаженными деревьями, словно ограждённая от посторонних глаз, она возвышалась над обмельчавшей речкой. Увидеть её можно было лишь с другого берега, с пустыря…

***
Вокруг опять пробежал едва уловимый слухом ропот, сравнимый разве что с лёгким дуновением ветра, но Ольга почувствовала его и подняла глаза. Ноги и руки от долгого стояния затекли и Ольга, чуть переминаясь с ноги на ногу, посмотрела вокруг. Священник в окружении прихожан читал проповедь. В церкви стало значительно больше людей.
Тут всё смолкло, и отец Василий обратился к присутствующим:
— Кто исповедался, подойдите ко мне.
Ольге на миг показалось, что слова предназначались именно для неё, и поспешила подойти ближе. Отец Василий обведя всех строгим взглядом, достал из-под полы три маленьких книжки:
— Кто хочет такие же, поднимите руки, чтоб я видел!
Ольга вспомнила, как отец Василий спрашивал её об этом на исповеди и подняла руку, но тут же опустила. Повсюду слышалось просящее разноголосье: «И мне такую обещали… И мне…».
«Ну и пусть. И не надо…» — подумала Ольга, видя, как батюшка раздал книжки, а прихожане становятся друг за другом, теперь на причастие. Ольга тоже встала, украдкой посмотрев, как люди сложили на груди руки – каждый раз она путалась, правую на левую или наоборот, и терялась, а спросить стеснялась. Что за радость показаться перед кем-то совсем уж дремучей в своем незнании?..
Ей нравилась эта часть церковного таинства. Перед тем как пригубить «плоти и крови Христовой», Ольга назвалась, глотнула ложку церковного вина и поцеловала сосуд, перекрестившись. И в тот же миг встретилась взглядом с отцом Василием. Тот пристально посмотрел на Ольгу, незаметным движением вытащил из недр казавшейся безразмерной рясы еще одну книжку и протянул Ольге:
— Последняя. Читай. Все ответы и помощь – там.
Ольга взяла книгу в руки, прижала к груди и, проронив: «спасибо, батюшка», пошла к выходу. На улице она осмелилась – так не верилось! – осмотреть подарок. Именно подарок, как же иначе!.. Она вытащила его из-за пазухи – под лучами солнца ярко блеснул золотистый тисненый крест на темно-зеленом фоне обложки…


 

Псковская литературная среда. Поэзия. Татьяна Рыжова

Татьяна Рыжова

Поэт, прозаик, литературный переводчик,
член Союза писателей России.

Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

Я слов святых растрачивать не буду

Своей любовью докучать не стану
Я Родине — особенно в речах.
К словам, что повторяют беспрестанно,
Доверья нет: в них дух любви зачах.

Не стану о любви кричать повсюду,
Пытаясь, словно, что-то доказать.
Я слов святых растрачивать не буду –
Ты уж прости меня, Отчизна-мать.

Но в чувствах к ней останусь безудержной –
К крыльцу родному, где весной капель,
К воспоминаньям юности мятежной
С рассветами над лучшей из земель,

К грибным дождям над Псковщиной моею,
С её простой Божественной красой…
Я здесь в руках подснежник первый грею
И трепетной любуюсь стрекозой.

Слова девицы Ольги

По Пскову просто так порой брожу —
По улицам, по-над рекой у Храма,
В Великую, как в зеркало, гляжу,
На Ольгинском мосту застыв упрямо.

И так стою, забыв про всё вокруг —
Как будто книгу памяти читаю.
Мне здесь язык воды открылся вдруг —
Который год его я понимаю.

Порой река неспешна и тиха –
Задумчива, иль неге предаётся
И словом первозданного стиха
Чуть слышно уха моего коснётся.

Уж слов таких почти не говорят,
Их многие теперь не понимают!
Вон те, что словно искорки горят,
Девичью добродетель охраняют.

Промолвленные сотни лет назад,
Они в реке остались оберегом:
Вот дерзко речи Игоря звучат,
Вот отповедь девицы Ольги следом.

…А по мосту девчоночка спешит,
Красива так, что мальцам сносит крыши…
Увы, тех слов, что Ольга говорит,
Та девочка в наушниках не слышит.

***

То ли снег, то ль стихи над холмами кружат,
То ли снег, то ль стихи на деревьях лежат,
То ль слова, то ль снежинки соткали ковёр —
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Только здесь это чудо – слиянье стихий,
Только здесь первозданно свободны стихи,
Неуёмной метелью наполняя простор —
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Мне б причастья такого хотя бы глоток –
Из стихов и из снега божественных строк.
Как причудлив в окошках морозный узор
На священной земле зимних Пушкинских гор.

Девочки на шаре

Девочки на шаре в классики играли,
На огромном шаре с именем Земля,
Белые квадраты мелом рисовали
На асфальте сером, там, где тополя.

Девочки на шаре в «Барыню» играли:
«Да» и «нет» в запрете: скажешь – вылетай!
«Чёрно-с-белым» тоже в той игре не брали –
Чтоб на бал поехать, рот не разевай!

А ещё любили девочки на шаре
Разными цветами быть в игре веков,
Где «садовник» строгий, ну а в жизни – Марик,
Выбирал желанный изо всех цветков.

Девочки на шаре Марика любили
Сильною любовью детской чистоты.
…Говорят, в Афгане Марика убили.
А в квадрате чёрном не растут цветы.

Белые квадраты, чёрные квадраты…
Люди все – фигуры шахматной доски.
Девочки на шаре сгинули куда-то,
Остаётся шару плакать от тоски.

Поэту, лежащему в коме

Бродит робко душа в коридорах слепящего света,
Где маячит Нежизнь, но и Жизни ещё не предел.
Как надёжно ей было под бренною сенью поэта,
Кто немало грешил — только детскую душу имел!

А теперь ей решать: оставаться иль в путь отправляться…
И слеза, а не свет, оробевшую душу слепит,
И зовёт её что-то, а, значит, пора возвращаться:
Это сердце поэта не прерванной строчкой стучит.

***

А я уже оплакала себя –
Когда в груди щемит и слёзы в горле —
Как будто бы не стало вдруг меня,
Ни в мире, ни в квартире этой боле.

Уже надела в мыслях на портрет —
Мой лучший, тот, что вижу ежечасно, —
Я ленту, у которой чёрный цвет…
(Как будто над судьбой была я властна).

Не потому, что я спешу ТУДА –
А чтоб привыкнуть, что случится это
И думать: Смерть? – так это ерунда!
…Вот только привыканья к смерти нету.

В большой игре веков

Он Гамлета играл. Сидели люди в зале. –
Ничтожный эпизод в большой игре веков.
О, сколько гениев глубинный смысл искали
В вопросе из простых коротких слов.

Быть иль не быть — куда Судьба укажет? —
Принц Датский вновь на сцене вопрошал.
Не от него, не от Шекспира даже —
Ждал от Высоцкого ответа зал.

Быть иль не быть? — чуть с хрипотцой звучало
Негромко. Но вбивалась, как набат,
Души ранимой боль в ряды большого зала.
И прятала Судьба стыдливо взгляд.

Он Гамлета играл. Сидели люди в зале. –
Великий эпизод в большой игре веков.
О, сколько доиграть ему не дали!
И досказать не дали сколько слов!

***

О Господи! Ты можешь всё, всесильный.
Молю тебя, мой Боже, воскреси
В сегодняшней расхристанной России
Истоки силы праведной Руси.

О Господи! Ты можешь всё, я знаю:
Забытую народу мысль внуши,
Что не построить на бесчестье рая,
Богатством не спасти своей души,

Что есть герои — но не паразиты,
Кто, с видом благостным, и там и тут
Под стройный хор прикормленной элиты
У своего ж народа кровь сосут.

Быть может, смыслов всех не постигая,
Прошу, О Боже: чудо сотвори! —
Святым дождём, потопов избегая,
Всю скверну без остатка раствори.

Послание природы людям

Люди к озеру едут, где птиц белых стая.
Красотой их любуясь, подолгу стоят.
И доверчиво шеи пред ними склоняя,
С добрых рук благородные птицы едят.

Знай, дитя, знай и женщина, знай и мужчина,
Ощути всем теплом своей кожи и жил,
Что ладони коснувшийся клюв лебединый
В твою руку посланье Природы вложил.

Ты послание это пойми по наитью –
Словно матери голос услышь среди дня :
— Я, Природа, прошу вас: меня защитите!
— Люди! Я вас люблю! Не губите меня!

А над речкой стрекоз не увидишь ты скоро,
А над клевером пчёлы всё реже жужжат…
И глаза лебедей то ль с мольбой, то ль с укором
На людей, воплощеньем Природы, глядят.

Утки на Мирожке

Деревьев ветви в небе синей краски
И синий лёд, сковавший речки ширь,
Предстали взору, словно в зимней сказке,
А сказочник — Мирожский монастырь…

И по его волшебному желанью
Во льду водой проталины блестят,
А в них, да и от них на расстоянье,
Утиный хороводится отряд.

По снежной круче — вверх, где шум и гомон.
А там туда-сюда спешит народ,
И, кряканьем утиным очарован,
Пернатым каждый что-то подаёт.

Ах, это чудо – утки на Мирожке!
Зимою псковской их не устрашишь,
И к уткам по заснеженной дорожке,
Уже бежит знакомиться малыш.

***

Пёс был предан, а ты его предал
И без слов сожаленья и слёз
Вместе с клетчатым стареньким пледом
Тёмной ночью за город увёз.

Бросил где-то за мрачным оврагом.
За машиной он долго бежал,
А потом, измождённый, бедняга,
В грязный снег на дороге упал.
И дыханье у пса прерывалось,
Как мехи, подымались бока.
…Визг колёс, голоса, чья-то жалость
И с любовью по шерсти рука.

О, как важен сей миг обретенья
Вдруг утраченной веры в людей!
Для собаки? – о, да, без сомненья.
Но для рода людского важней.

Новый взгляд на происшествие с вожаком стаи

Акелла промахнулся! Акелла промахнулся!
Акелла промахнулся! — вопило шакальё.
Удав, слегка дремавший, от крика встрепенулся,
И замерло, напротив, другое всё зверьё.

Растерянная стая, глазам своим не веря,
Смотрела, как уходит нетронутая лань…
А вслед за ней исчезли восторги и доверье —
Меж славой и забвеньем тонка бывает грань.

И стал кумир вчерашний вдруг неугоден стае.
Промашек не прощая, за власть вступили в спор,
Глядеть на Волка всё же стыдливо избегая, —
Да что уж там! — не видя экс лидера в упор.

А он не промахнулся! А он не промахнулся!
А он не промахнулся! – То на закате дня
При виде дивной Лани в нём вдруг поэт проснулся,
Ну а злодейство, знаем, поэту не родня.

О, Париж…

Ив Монтана чарующий голос звучал
В ресторане с манящим названьем «Париж».
И, хмельной, уплывал из-под ног наших зал:
Мы танцуем, и ты о любви говоришь.

Наважденье моё: «О, Париж, О, Париж…» —
В моей странной судьбе то ли тень, то ли свет,
Как крылатый фантом, надо мной ты паришь
Там, где город другой, где любимого нет.

Светлоокая ночь в Петербурге царит,
Разлетаются крылья мостов выше крыш.
Только слышится мне, над Невою звучит
Зов далёкой любви: О, Париж, О, Париж…

Сонет о времени

Пока ты юн, то не пришла пора
Понять, что время – главная утрата,
Что змейкою невидимой шурша,
Оно скользит сквозь пальцы без возврата.

Но, если бег часов и дней презрев,
Ты время убиваешь праздной ленью,
То сам ты мёртв, ещё не умерев,
И нет тебе у времени прощенья.

О, время! Научи ценить, прошу,
Твой каждый миг и каждую минуту,
И хрупкий час, когда стихи пишу,
И день, несущий радость или смуту.

А коль союз со временем возник,
То и безвременья не страшен лик.

Шекспиру

Когда с тобой в разладе целый мир
И правда не торопится вмешаться,
Приходит, как спасение, Шекспир
С его бессмертным: «Быть — значит сражаться!»

О мудрый гений! Ты — на все века:
Ты знал людей и был за них в ответе.
Так обрати свой взор из Далека
На нас, живущих в новом лихолетье.

Где королевство Датское — весь мир,
Прогнивший и в бесчестии погрязший,
Где правит то ли Клавдий, то ль сатир,
Всех Гамлетов на шпагу нанизавший.

Дай руку им, чтоб за неё держаться –
Чтоб победить, но и в живых остаться…

О смуглой даме шекспировских сонетов

Красавицей по принятым мерилам
Она, как нам известно, не была —
Смугла, земна, без лёгкости ходила,
Душою, кстати, тоже не светла.

И всё ж о ней учёные толкуют
Уж не одно столетие подряд.
Разгадывая тайну роковую,
Гипотез разных выдвигают ряд.

А сколько дам с молочным цветом кожи,
Не забывали губки поджимать:
-За что она?! На что это похоже,
Чтобы в веках дурнушку прославлять?

Цвет кожи не причём, чтоб будоражить мир –
Довольно, чтоб любил тебя Шекспир.

Сонет о сожаленьях

Вы слышите стенания в ночи,
Глухие бесконечные рыданья?
То истязают память палачи –
Без милосердья и без состраданья

Осколками давно разбитых грёз,
Уколами обид и сожалений,
Растравливая раны солью слёз
И горечью упущенных мгновений.

Но полноте! Зачем её пытать? –
Пусть дремлет наша память безмятежно:
Что не сбылось – бесплотно вспоминать,
Что потерял — то было неизбежно.

Иди вперёд, о прошлом не скорбя:
Есть счастье ЖИТЬ СЕГОДНЯ у тебя.

Сонет о подиуме жизни

Не примеряй чужую жизнь к себе:
Размер не твой – напрасные расходы.
А, может, вовсе не к лицу тебе
Других людей успехи и доходы?

У каждого свой жизни гардероб.
Фактуру и фасоны выбирая,
Вложить в него немало надо, чтоб
Собою стать, других не повторяя,

Чтоб без оглядки по земле шагать
Среди простых и пышных одеяний —
Тогда и шик появится и стать,
И благородство мысли и деяний.

Жизнь – подиум. На нём толпятся все.
Так будь неповторим в своей красе

Ослы при дворе
(басня)

Развесив уши, час стояла
Ослица молча средь двора:
То ли спала, то ли мечтала,
То ль не в себе была с утра.

А жизнь вокруг неё кипела:
Индюк, красуясь, клокотал,
Крича задиристо и смело,
Петух к хохлатке приставал.

Собаку задевал котёнок,
А та из будки цепь рвала,
Шипел гусак, мычал телёнок,
Звенела весело пила.

Хозяйка муженька бранила,
На крики не жалея сил,
Их сын, балованный верзила,
Свой мотоцикл заводил.

И вдруг, как гром средь ясна неба,
Такое грянуло «И-а!»,
Что замер каждый, где б он ни был,
Хозяйка чуть не умерла!

И, заглушая всё в округе,
«И-а!» неслось. И час, и два…
И все подумали в испуге,
Что будет так теперь всегда.

Ослы, ослицы – верь, не верь –
В прайм-тайм допущены теперь.
Как быть? – Нажмите «выкл.», друзья,
И молча слушайте себя.

Глядя клину печальному вслед

Осени себя синью осенней,
Желтизною жнивья пожалей,
На припёке помедли мгновенье,
И – лети, услыхав журавлей.

Созерцая озябшие нивы,
Поредевшую крону лесов,
Обречённость стожков сиротливых
И унылость промокших дворов,

В самый раз погрузиться в мечтанья
О волшебности южных ночей,
Прочь отбросить сомненья, метанья,
Отрешиться от лживых речей.

Всё забыть, ни о чём не жалея,
Словно здесь ты не рос и не жил –
Не смеялся, не плакал, не сеял
И под свист соловья не любил.

Но над домом твоим пролетая,
Станут птицы кричать-тосковать…
Ты простись с перелётною стаей,
Чтобы с родиной зиму встречать.

Пусть даст Бог тебе сил и терпенья –
Тем, другим, до тебя дела нет.
Осени себя синью осенней,
Глядя клину печальному вслед.

Без тебя улетят в край далёкий
Журавли. Но вернутся опять.
И, застыв на весеннем припёке,
Ты их будешь с улыбкой встречать.

Псковская литературная среда. Проза. Владимир Клевцов

Владимир Клевцов

Прозаик, член Союза писателей России.
Живет и работает в городе в Пскове.

подробнее>>>

Матушка-берёза
(рассказ)

Она росла на самом верху, обхватив холмик корнями, как земной шар. Может, для неё он и был всем земным шаром и уж точно – её домом, её родиной.
Птица или ветер однажды осенью занесли на это место берёзовое семечко. Нужно было великое везение, чтобы оно не попало на камни, не зацепилось за траву, а угнездилось в земляной ямке. Зиму семечко пролежало под снегом и, когда снег сошел, продолжало безвольно лежать в ямке, отдыхая от долгого сна и чувствуя лишь влагу земли и тепло солнышка.
Снова счастливо перепадали теплые дожди, грело солнце, земля дышала паром, и семечко зашевелилось. Удобнее переворачиваясь с боку на бок, оно наконец пустило робкий, почти невидимый росток корня — так купальщик, вытянув ногу, пробует воду в реке. Корешок темнел, крепчал, проникая в бесконечную глубину земли, а с другого края к не менее бесконечному свету тянулся еще не отличимый от обычной травы стебель. С тех пор мир для нее разделился на темную, земную сторону и светлую, солнечную, и чем сильнее, давая отводы, разрастались корни, не позволяя холмику размыться в весенних потоках, тем выше взлетал берёзовый ствол и шире распрямлялись ветви.
Пришел срок, и берёза стала взрослым, гибким деревом. Весенний снег сходил с её холмика первым. В низине и лесной чащобе он еще ноздревато лежал потемневшими пятнами, сочась талой водой, а на холмике уже вовсю припекало, и она чувствовала корнями, как оживают в земле личинки жуков и роют тоннели червяки. Вокруг неё выстреливали стеблями подснежники и раскрывали навстречу солнцу свои синие бархатистые глаза.
У неё первой в округе появлялась листва. Другие деревья еще стояли окутанные фиолетовой дымкой, а на берёзе лопались почки. Понуро висевшие было ветви за один теплый день озеленялись мелкой листвой, к которой, привлеченные запахом, липли мошки, и берёза с этого дня начинала шуметь на ветру, отправляясь под парусами в долгое летнее плавание.
Деревья в лесу хорошо знают друг друга. Вынужденные жить в неподвижности, они чувствуют соседа, особенно если сосед одного семейства и тем более от одного семени. Под холмиком уже раскинулась роща берёз: маленьких, побольше и совсем взрослых, и все они были от её семени. Плотно прижатые телами, они росли вверх, стараясь одна перед другой побыстрее дотянуться до солнечного света; нижние ветки за ненадобностью отсыхали, оставляя узловатые отметины на коре, а стволы, высокие и тонкие, зеленели только верхушками.
Ей не надо было торопиться, она росла как ввысь, так и в ширинуветвями, которые отсыхали неохотно, и тень от её листвы, как шатром, покрывала всю небольшую вершину холмика. Она была одинока, не зная соседей, даже движущиеся существа — люди и животные — не навещали её. Ранней весной по снежному насту еще прибегали зайцы и, встав на задние лапы, кормились кончиками нижних ветвей. Летом появлялись волки, чтобы осмотреть окрестности. Однажды поднялся медведь, долго стоял, внюхиваясь в дым далекого пожарища, недовольно ворча, затем принялся нервно точить о её кору когти.
Люди появились, когда шла война. Она ничего не знала о войне, и представления о ней были связаны только с грохотом и взрывами, от которых сильно дрожала земля, и дрожь передавалась корням. Земля, такая прочная и незыблемая, казалось, была готова встать на дыбы и скинуть её вниз.
Люди были солдатами. Они пришли однажды после особенно сильного грохота и отрыли внизу по обеим от неё сторонам окопы.
Вскоре из полевой кухни поднялся дымок, и по берёзовой роще вместе с дымом поплыл запах сытного кулеша. Вечером к ней поднялся пожилой солдат, сержант-снайпер. Сначала он, как волки и медведь, осматривал с высоты окрестности, потом обратил внимание и на неё. И тут случилось то, чего с ней никогда не случалось. Он вдруг обнял её за ствол и погладил по коре шершавой ладонью, шепча ласковые слова:
— Матушка-берёза, страшно небось? Подожди немного, скоро станет тихо. Я тебя сразу приметил, как пришли. У нас дома во дворе такая же берёза стоит, я её с детства помню. А ты не бойся, я с тобой рядом.
Она не понимала слов, но общий доброжелательный тон ей был ясен. И этот тон, и это движение по стволу шершавой ладони были приятны, и она вся, от начала ствола до верхних веток и последнего листа, отзываясь на ласку, невидимо затрепетала.
В следующий раз он пришел под утро, когда в небе бледнели гаснущие звезды, осторожно забрался на берёзу и сел на сук посреди ствола. Но и теперь, перед тем как подняться, снова погладил её по коре и ласково сказал: «Матушка-берёза, не бойся, я рядом». Он сидел, обхватив ствол одной рукой, а другой придерживал на коленях винтовку. Когда рассвело и солнце ярко залило землю лучами и пели, перепархивая в её ветвях, птицы, он сделал три негромких выстрела.
Потом быстро, едва касаясь ветвей, спустился и, топоча, бросился вниз с холма.
На следующую ночь она снова ждала его. Он был не из её семейства и не от её семени, он двигался и топтал землю, но берёзе представлялось, что он свой, как берёзы внизу под холмом, как земля у корней и солнце в вышине, и что её и его вырастила и напоила соками стволы одна и та же земля и согрело одно солнце.
Приходил он и во вторую ночь, и в третью, неслышно сидел до рассвета, стрелял и уходил. Но всякий раз не забывал прикоснуться ладонью и прошептать: «Матушка-берёза, не бойся, я с тобой».
После его выстрелов, доставлявших противнику большие неприятности, на той стороне начинался суматошный, беспорядочный шум, прилетало и разрывалось перед окопами несколько мин. Стрелял он и на четвертый день, но не спустился, как обычно, а, вскрикнув – она стволом ощутила, как по его телу прошла судорога, — и задевая её ветки, упал. Следом, запаздывая, со звоном скатилась винтовка.
Она чувствовала верхними корнями тяжесть его тела и надеялась, что он встанет и скажет ей ласковые слова. Но он не поднялся, зато пришли другие люди и унесли его. В сумерках они вернулись и взялись копать на холмике яму. Она встревожилась, что её зачем-то хотят вырыть и сбросить вниз. Но люди только положили что-то в яму, завалили землей и долго говорили, и в звуках их речи она улавливала горечь, печаль, обиду и нетерпеливую злость. Но эта злость не была направлена против неё.
С того дня солдат больше не приходил. А потом, с торжествующей и нетерпеливой злостью прокричав «ура», исчезли и другие солдаты.
На той стороне, где заходит солнце, раздался далекий грохот и взрывы, но они почти не достигали корней и мало тревожили её. Затем и этот грохот пропал, и наступила, как предсказывал солдат, тишина.
Ближе к зиме берёза засыпала, а когда просыпалась весной, когда по жилкам ствола, раздувая его, как бока бочки, бежал и струился сок, она начинала как бы жить заново, и мир для неё был внове. Внове была теплая земля, дожди, свет солнца и просторы, безбрежность которых она чувствовала разросшимися ветвями. Но когда это приходило, она вспоминала, что все уже было много раз, просто повторяется. И в древесной памяти возникали смутные воспоминания о солдате — двигавшемся и топтавшем землю, — и застарелая тоска по ласке волновала её.
Поднимались на холмик зайцы, волки и медведь, по-прежнему точивший когти, не причиняя, впрочем, затвердевшей коре большого вреда. Но солдата не было. Каждое лето она вспоминала о нем, пока вдруг неосознанно ощутила, что солдат не ушел тогда вместе с другими в сторону, где заходит солнце, а остался рядом с ней. Он и сейчас лежит среди её корней и оттуда, из глубины и мрака, продолжает шептать, просто она не слышит: «Матушка-берёза, не бойся, я с тобой». И благодарность охватила её, и вся она, от корней до верхушки, хотя ветра не было, вновь затрепетала листьями, что-то бессвязно и радостно бормоча на своем древесном языке…
Прошло тридцать лет после войны, а берёза была жива. С одной стороны она начала понемногу сохнуть, зато другая, обращенная к солдату, густо зазеленела и в ветреный день шумит, полощется ветвями над размытым, почти стершимся бугорком земли.
Она давно стала приметным местом, и теперь местные жители так объясняют прохожим дорогу:
— Как добраться до Шемякине? Да очень просто. Доходишь до Берёзы и сворачиваешь по тропинке налево.
Покупая билет в автобусной кассе, ягодники говорят: «Нам два билета до Берёзы, пожалуйста». И кассирша знает, где эта Берёза и сколько надо взять с пассажиров денег.
От берёзы ведут две дороги — одна налево в Шемякино, а другая все вниз и вниз к болоту. И когда ягодники выходят к вечеру из болота, усталые, измученные, нагруженные корзинами с клюквой, первой их встречает на холмике берёза. Осенние листья полыхают, как костер, и она ласково и бессвязно бормочет им что-то на своем древесном языке.

 


 

Наездник
(рассказ)

Бывшему мастеру-наезднику, пенсионеру Ивану Антоновичу Рябову, живущему в деревянном домике поблизости от ипподрома, заехал по пути на юг с женой и сыном племянник Георгий, которого он, понимая свою старческую ненужность, не надеялся увидеть. Подростком племянник часто гостил у дяди, но вот уже лет десять как не был.
За столом, ошеломленный важностью события, Иван Антонович говорил не останавливаясь. Он был счастлив, ему хотелось, чтобы все были счастливы, и не замечал, как смущен его болтовней племянник, как сердится, накрывая стол, супруга. Своих детей у Рябовых не было, и ее возмущало, что муж называет мальчика внуком, а жену племянника Светлану дочкой. Когда она поставила на стол к селедке тарелку вареной картошки в мундирах, сидевший на коленях у матери мальчик сказал:
— Это лошадиные какашки.
— Так нельзя говорить, Вадик, — ласково укорила ребенка Светлана, а племянник смутился еще больше, теперь за сына, сказавшего за столом нехорошее слово.
— Внучок, — тут же радостно откликнулся Иван Антонович. — Это не какашки, а картошечка, первейшая еда после хлеба и мяса.
Было воскресенье, беговой день, и Ивана Антоновича это тоже радовало, потому что там, на ипподроме, он развернется. Он покажет гостям, на что способен старик. Жалко, конечно, что он уже не ездит, но дай такую возможность, не будет ему на дорожке равных, не подросла еще молодая смена.
— Как только покушаем – сразу на бега, — продолжал он. – Сегодня разыгрывается Большой четырехлетний приз, дерби по-ихнему. Будет сеча, будут гром и молния на весь белый свет.
— Это по какому «ихнему»? — подала голос жена племянника Светлана, молодая крупная женщина с ярко-белыми, точно неживыми волосами. Она почти не поднимала головы, занятая ребенком, но, оказывается, прислушивалась к разговору.
— По-ихнему — это по-английски. А по-нашему — Большой четырехлетний, до революции он еще назывался Большим Императорским.
Рука крепка, лошадки наши быстры, — неожиданно пропел он на мотив танкистского марша.
На него удивленно посмотрели, а Иван Антонович так сморщил лицо, что было не ясно, смеется он или хочет заплакать. Решили, что все-таки смеется.
— Георгий, у тебя деньги есть? Знаю, что есть, на юг едешь. А теперь поедешь богатым, — и продолжал, обращаясь к одной Светлане, человеку, в ипподромных делах несведущему: — Бежит Гепард, он фаворит, все будут ставить на него в паре с Красной Гвоздикой. Но дело в том, что Гепард разладился, в смысле, что не на ходу. Никто не знает, а я знаю, видел на тренировке. Зарядим десять билетов, но не на Гепарда, а на Паприкаша с Красной Гвоздикой. Выдача будет один к двадцати. Поставишь, к примеру, сто рублей — получишь две тысячи.
— А если ваш Паприкаш не победит? — Светлана теперь заинтересованно смотрела на старика. — Если проиграет?
— Риск, конечно, есть. Но я-то на что?
Окна были распахнуты в сад, и там на ветвях тесно белели еще не созревшие яблоки. Ясно слышалось, как перед каждым заездом звонит на ипподроме колокол, и Рябову казалось, что это нетерпеливо стучат ему в дверь, требуя на выход, и он ерзал на стуле.
Наконец выбрались на улицу. Деревья почти не спасали от солнца, подобрали тени, лежавшие на земле чернильными пятнами. Георгий с семьей шли неторопливо, Иван Антонович то и дело забегал вперед и, останавливаясь, ждал, не отрывая взгляда от белых волос Светланы, под солнцем похожих на блестящую жесть. Вскоре ему предстояло перекрывать крышу, и его давно мучил вопрос, чем крыть — шифером или жестью. Теперь ясно, что надо жестью, крыша будет выглядеть очень красиво, освещая, как прожектором, всю округу.
На ипподроме он снова не мог успокоиться. Посадив родственников на трибуну, сбегал в кассу за программкой бегов. По дорожке, запряженные в качалки, проезжали лошади из разных заездов. Зрители и игроки в тотализатор издали уважительно, даже заискивающе здоровались с Иваном Антоновичем, словно надеясь, что только одно его присутствие принесет им удачу.
— Наш заезд седьмой, — почему-то шепотом сказал Рябов, разворачивая программку. — Вот они, голуби ласковые: Гурзуф, Гепард, Копанка, Паприкаш, Опал, Красная Гвоздика.
— А какие наши? — Светлана подсела к Ивану Антоновичу вплотную.
— Паприкаш и Гвоздика, четвертый и шестой номера. Стартуют полем, это не очень хорошо, но терпимо.
Жена племянника склонила над программкой голову, и Рябов снова подумал, что, если покрыть крышу жестью, она не только будет сверкать прожектором, но, возможно, еще и пахнуть духами.
Неожиданно он толкнул Светлану в бок:
— Смотрите, вот Паприкаш. И Гвоздика. Спущусь-ка я вниз.
— Дедушка, я с тобой, — попросил мальчик Вадик, который уже понял, что Иван Антонович человек здесь важный и ему лучше держаться рядом.
— Внучок. — Рябов быстро-быстро заморгал, лицо его опять сморщилось в непонятную гримасу, и по завлажневшим глазам Георгий со Светланой поняли, что на этот раз старик готов заплакать. — Внучок, голубь ласковый. Да я ради тебя. Да я ведь… Пошли с дедушкой, пошли.
У изгороди, отделявшей беговую дорожку от зрителей, они остановились.
— Ерофеич! — закричал Рябов ехавшему на Паприкаше наезднику.
— Держи хвост трубой, не подведи, Ерофеич! — Он знал, что перед призом с наездником разговаривать нельзя, но удержаться не мог.
А бега все продолжались и продолжались. Прошли пятый и шестой заезды. Светлана вскакивала, прижимала ладони к щекам, лицо ее раскраснелось, волосы растрепались; она то и дело хватала старика Рябова за руку, а он, не менее взволнованный, толкал ее, как лошадь, локтем в бок. Начинался седьмой заезд…
— Как бы фальстарта не было, — озабоченно сказал Иван Антонович.
— А то лошадки перегорят. У нас, к примеру, был случай. Один наездник, назовем его Петров, выпоил свой лошади перед самым призом чекушку водки, ну, вроде допинга. А Ерофеич откуда-то узнал и давай на старте фальшивить — то вперед вырвется, то отстанет. Крутились раз пять, пока не стартовали, а лошадь Петрова к тому времени — хмель-то выветрился — и выдохлась, перегорела, пришла последней за флагом.
— Разве такое возможно? — Светлана смотрела на Рябова, как на знатока, с восхищением.
-У нас все возможно…
Тем временем из застекленной, маленькой, похожей на голубятню судейской вышки высунулась рука и позвонила в колокол, сначала часто-часто, требуя внимания, а потом весомо ударила три раза, призывая наездников на старт. Оттуда, с высоты, четырем судьям было видно, как крутанулись, разбираясь по номерам, лошади, как неровной шеренгой побежали все быстрее и быстрее к кафедре стартера, невысокого мужчины с поднятым флажком. Опустился флажок, та же рука ударила в колокол, заезд начался, и вскоре все шесть лошадей вошли в поворот.
— Первая четверть пройдена за тридцать три секундуы! – торопливо крикнул один из судей, щелкая секундомером. — Идут в две двенадцать. Лошади приближались к трибунам, топот копыт стал слышнее, хорошо были видны лошадиные головы и сидящие сзади в качалках наездники с поднятыми хлыстами. Еще никто не вырвался вперед, никто не отстал, но тут одна из лошадей резко закинулась в сторону.
— Гепард сбоит, — крикнул уже другой судья, вслух считая число сбоев. -Два, три, четыре… Проскачки нет, по-о-ошел!
А сбившийся с рыси на галоп Гепард, одернутый наездником вожжами, на мгновение отстал и, злобный в беге, с завернутой набок головой, с оскаленной мордой и словно напоказ выставленными зубами в окровавленной пене, снова бросился догонять основную группу.
Судьи нервничали, картина заезда теперь менялась каждую секунду, за всем надо уследить, и они кидались от окошка к окошку, так громко стуча по полу ногами, словно были подкованы. Сейчас впереди Опал, но его достают Паприкаш и Красная Гвоздика. Но вот и Гвоздика сбоит и отстает… И все резвее и резвее бежит Гепард.
— Вторая четверть — в тридцать одну секунду, — торжествовал судья с секундомером. — Идут в две ноль четыре. Это почти рекорд!
— Подожди с рекордом, — осторожничал главный судья, веселый полный человек с приставленным к глазам биноклем.
Из нового поворота Гепард вышел уже первым. Его наездник сидел в качалке почти без движения, как замерзший. Он не кричал ободряюще, не поднимал вожжи, не бил хлыстом по крупу, его поведение, наверное, было непонятно и самой лошади. В шлеме, в больших мотоциклетных очках на отрешенном лице, наездник очень походил на какое-то инопланетное существо и, казалось, гнал жеребца вперед одним своим пугающим видом. Лошади промчались мимо конюшен, откуда минуту назад стартовали, и все, кто смотрел на них с трибун, видели, что бегут они не плотной группой, а вытянулись в цепочку.
А судья с секундомером снова ликовал. Не в силах справиться с волнением, он схватил микрофон и объявил на весь ипподром:
— Третья четверть снова пройдена в тридцать одну секунду. Впереди вороной жеребец Гепард, вторая — темно-серая кобыла Копанка, следом Гурзуф и Опал.
Паприкаша и Красной Гвоздики впереди не было. Но еще до того как объявили результаты третьей четверти, Иван Антонович понял, что это все, это проигрыш. Когда в начале заезда Гепард засбоил и казалось, уже не сможет нагнать упущенное время, он порадовался своей проницательности. Но это было минутное торжество. Сейчас он видел, как мощно, без устали рвался вперед Гепард, как распластался над землей, почти не касаясь ее ногами, и в этом всепоглощающем бегедля него уже не было преград.
Ударил колокол, заезд окончился, и суетившийся весь день Рябов устало закрыл глаза. Но самое страшное было впереди. Что теперь скажет племянник, как посмотрит Светлана, так верившая ему?
Но ему ничего не сказали. Домой возвращались еще медленнее.
Вадик все время убегал, и внимание родителей было обращено только на него.
— Вадик, вернись, Вадик, подожди, — окликали они мальчика.
Иван Антонович брел сзади, как привязанный, не человек брел, а сплошной красный сгусток стыда. Когда они шли мимо ипподрома, за решеткой ограды пасся рабочий мерин Мишка, потом он поднял хвост, и на землю посыпались дымящиеся култышки. Стоявший рядом Вадик радостно закричал:
-Дедушка, смотри, картошечка падает!
Племянник, почти весь день молчавший и стеснявшийся дядю, придя домой и вспомнив, что скоро уезжать, приободрился, досада его прошла. Вместе в женой и сыном он отправился в спальню, чтобы отдохнуть перед дорогой и начать собираться. Посмотрев на племянника, понемногу успокоился и старик Рябов.
На вокзал поехали на такси. Вечерело. Из-за косых лучей солнца, бьющих сквозь деревья, в воздухе висел золотистый туман. Иван Антонович обрел уверенность окончательно, забрался на переднее сиденье рядом с шофером, чтобы указывать дорогу.
— Без вас знаю, куда ехать, — огрызнулся таксист.
— Голубь ласковый, тут кратче будет.
На улицах уже лежали тени от столбов и деревьев, и казалось, что по крыше машины мягко бьют палками. Таксист ехал неторопливо, останавливался у светофоров.
— Если так вожжи натягивать перед каждым столбом, приза тебе не видать, — насмешливо заявил Иван Антонович, привыкший, как наездник, выражаться по-своему. — Всю жизнь будешь приходить на финиш за флагом.
Таксист ничего не понял из сказанного, но догадался, что его осуждают за медленную езду.
— Не боись, папаша, — недружелюбно покосился он на старика, — приедем вовремя и со всеми твоими флагами.
На вокзале долго прощались. Георгий со Светланой обещали заехать на обратном пути, но мыслями своими были уже по другую от старика сторону, где-то в дороге к теплому Черному морю. И Рябов, слушая, улыбался, понимая, что никогда они не приедут. Мальчик Вадик держал его за руку и был еще как бы на его стороне. Но когда его забрали, чтобы идти в вагон и он снизу так ласково и доверчиво взглянул на Рябова, что у него в третий раз за день сморщилось лицо и по щекам побежали слезы.
— Внучок, голубь ласковый, — шептал он и махал на прощание рукой.
Хотелось Ивану Антоновичу тихонько поплакать и дома, мешала лишь супруга, возившаяся по хозяйству. Он дождался ночи, лег в кровать, но вместо слез и жалости к себе в голову полезли другие мысли.
Представилось, как мчится в ночи поезд, где едут племянник с семьей, как радостно гудит этот поезд, вырвавшись из города на простор, тревожа леса грохотом колес, скользя по деревьям светом из окон, — огромное, огнедышащее чудовище, и когда промчится дальше и стихнет шум, еще долго певуче будут звенеть ему вслед рельсы. Но машинист, конечно, не даст поезду хода, натягивает вожжи, тормозит у каждого столба, и ему, как и шоферу такси, никогда не выиграть приз.
А потом вспомнилось, как он ездил сам, сколько традиционных призов выиграл за сорок лет. Сколько кубков получил, сколько грамот, сколько раз после выигрыша к уздечке его лошадям прикрепляли бант с красной лентой, и, пока он проезжал круг почета, ленточки вились на ветру, радуя глаз, наполняя сердце торжеством, В спальню, грузно ступая, пришла супруга, легла на кровать у противоположной стены и сразу устало затихла, заснула. Рябов не обратил на нее внимания. «А ведь если посмотреть, я прожил хорошую жизнь, — взволнованно подумал он. — Мастера-наездника достиг, дай Бог каждому». И тихонько счастливо смеялся, тревожа супругу. Только одно было нехорошо: никому сейчас его особенная, важная жизнь не интересна — ни супруге, ни молодым наездникам, ни племяннику Георгию, а это особенно обидно, потому что племянник родная кровь, у них одна фамилия. И вскоре его часть фамилии бесследно развеется в воздухе, рассеется над беговой дорожкой, не оставив следа.
В ту ночь Иван Антонович так и не заснул. Поднялась непогода, за окном шумел ветер, мотая тяжелые ветви яблонь. В свете уличного фонаря вся комната наполнилась мелькающими тенями, и Рябову казалось, что он на своей кровати-челне куда-то плывет и плывет среди бушующих волн.