Третье место в номинации «Профи» поэтического конкурса «Словенское поле — 2015»
 |
Тамара Канивец
|
В банке верба – завтра Пасха, длинно распуская тени,
с полумраком входит сказка, скрипнув, приоткрылись сени.
Откуда есть пошла…
Плавный вечер в перестуке; позолота за окном
в звуках меркнет. «Ту-ки-ту-ки» убаюкивают сном.
Да – не рядом, да – неблизко город-воин на крестах.
Ты, наверно, цедишь виски: «За проекты на местах!»,
но на дне усмотришь змея: шестиглавый испускает
«русский дух» и «нацидеи» – красных девок гад таскает
в край расшатанных устоев, в область иллюзорных выгод
(поглядишь дно пустое – он ползучим телом дрыгат).
А у них прицел в бойницах, с рубежей на запад вектор;
там не денежны «проекты», не купцам держать границы:
не сменяются «идеи» как сложились с давних пор,
их песчаник не ржавеет, как покоцанный топор.
Через яблочные дали – схимники да эти башни
грудью каменною встали в сердце поля, а не пашни.
От Владимировой бабки Ярославичей потомки
Папу клали на лопатки и громили орд обломки.
Здесь, где ты пока что не был,
солнца – пушкинская мета на картинах цвета неба.
За погостами, лесами,
где не ходят поезда, луговыми парусами
запестревшие стада, разыграли в дымке марей
древних кривичей сценарий.
…
От набегов крымчан до пещер «Богом зданных»
тайным ходом, что был для спасения званных,
три монаха пришли к Каменцу; у воды,
с неустанной молитвой влагая труды,
рыли церкву всечасно в пустыньке своей;
только кости честны’е дошли до людей.
А случилось так однажды – сын с отцом гоняли зверя;
от усталости, от жажды ль – тот к ручью и тут, не веря,
слышат ангельское пенье. Возопили: «Правый Боже! –
в страхе – ниц! и класть знаменья, – Попустил сие за что же?
Не узреши никого, слышим Ангела Твого!
Защити нас от напасти, Пощади Своею властью!».
На коленях за поклоном, сын с отцом кладут поклон:
не трубит на месте оном Глас, и безмятежен склон.
Всё, как прежде, на ладони – с этого холма,
лишь ручей овражки точит, да лягушками квакочет,
да вплетает воедино музыку псалма.
…
Ожерельем лебединым,
как наследием единым,
выи вытянув для крика,
по своей реке Великой
вертикалью лаконичной,
да под маковкой пшеничной,
с мощным кряжем для распора,
запечатав светом горы
и подземных рек тесьму,
часть вселенскую – осьму,
как и прежде моложаво,
в карауле молчаливом
храмы сказочной державы,
внемлют птицам боязливым
(что хвостатою ватагой громко хвастают отвагой
у ореховых кустов под пролётами мостов).
Раскидало нас по свету – кто любил и обманулся,
но опор твоих коснулся.
Дух захватывая, спета, отражённого массива
крутизна! Ах, раскрасива!
…
Еду вот, смотрю в окно;
перелески меж полями: всюду – то же, всё – одно.
В пригороде остановка. Из автобуса гурьбой
высыпаемся неловко, разминаемся ходьбой.
В храм заходим небогатый,
вечерь служат – «час девятый».
На икон прозрачный воздух нанесён лазурный свод,
лики добрых, лики грозных, боя новый поворот,
крестный ход, осада, рать… С парашютов умирать
шла сынов Шестая рота:
бытия иной виток, века нынешнего нота –
выдох глоток – слёз глоток.
В плаче стали все родные. Голосов – церковный хор
вьёт подзоры кружевные из окон в полдневный двор,
где волнистые туманы юной Ольги и Довмонта
ткут Россию Иоанна, уходя за горизонты.
…
Судный День был прежде важен. На него себя равнял,
кто с рожденья – русским слажен, кто во Храме шапку мял.
А теперь вокруг играют, правил нет, а кон идёт;
выигрыш свой пока не знают. Кто кого куда ведёт?
Суррогаты (от рогатых), заменители любви,
идентичные, в каратах, зазывают: «Поживи-и!
Без деньжонок дело худо, на день – жёнок волочи!»
Но затихли вопли блуда: бьют словенские ключи.
Холодны! – зубами клацать, льются чистым серебром,
в честь Апостолов – двенадцать, хоронятся, аки кром.
Знают их под именами, но потом сливаясь в гладь,
мимо мельницы – сынами обернутся в речку-мать.
Превращение – не диво; он, они, она – вода,
по-весеннему бурливо пропадает в никуда.
Всё смешав в подземных клетях, всё вобрав – из жизни в смерть,
заиграет снова в детях светлых бликов круговерть.
Подставляю ей ладони! На один короткий миг,
с детством встретившись на склоне, прорывается как крик!
Но под солнцем пассажиря от Рожденья – до Конечной,
брызги радуги транжирю, бестолковая, беспечно.
Притчи причта под зевоту, ананас, картье, канкан:
а на нас идёт охота – за приманками – капкан.
Стало слабости обидно. Из штанин – конец хвоста
бьёт копыто. Стыдно. Стыдно. Будто нет на мне креста.
Будто память изменила в родовой цепи звено.
Подниму что уронила, не отдам что мне дано.
Меж собой в раздумьях горних, хлопоча о наших душах,
бьются воинством изборних, бронники чужие руша,
Те, что в Ликах от Андрея, мироточа и темнея,
на мгновенье замерев под Крестом Честныя Древ,
золотятся. В ризах розы, у подножий – лилии.
Узы-шпоры – в бок занозы, шип – под сухожилия.
В 2015 году исполнилось 10 лет Форуму гражданской поэзии «Часовые памяти». За это время в проекте успело поучаствовать более 5000 авторов. В этом году в сборник вошли стихи молодых поэтов, таких как Антон Аносов, Александр Антипов, Алёна Синица, Раиса Ханукаева и др., а также известных авторов – Дмитрия Дарина, Аршака Тер-Маркарьяна, Александра Чистякова, Максимилиана Потёмкина, Андрея Щербака-Жукова и др.
И все же Псков, куда переехала наша семья в августе 1978 года, в сравнении с родным Владивостоком выглядел бледно и бедно. Ребенку, привыкшему иногда, в коротких промежутках между забавами, восхищенно посматривать туда, где насеянная горбами сопок земля сходится с небом, тихий провинциальный городок совсем не показался. Вернее, показался… невыразительным, невнятным, безвольно распластанным на ровной, такой же невыразительной поверхности. Разочарование было столь сильным, что его не скрасили ни спасительный (для меня) умеренный климат, ни многочисленные, ставшие Историей этого края примеры подвигов и силы духа, ни имена, достойные и гордости, и почитания.
-то иллюзорному, несбывшемуся, по глупости или малолетству не допуская и мысли, что любое, самое ничтожное изменение событийного ряда влияет на течение всей последующей жизни, справедливо отменяя тебя сегодняшнего.
Как тайно и почти безнадежно влюбленный Город всепрощающ и терпелив в своем долгом ожидании, и, встречая тебя по утрам, провожая до ступенек подъезда вечерами, он надеется, что однажды ты обратишь на него внимание. И когда, удивленный и потрясенный, ты, наконец, приходишь в себя от долгого забытья, перед распахнутыми глазами взрослого, ставшего на мгновение ребенком, предстает мир, до сих пор не виданный. Так порой вдруг узнаешь тех, кто, оставаясь в тени и на расстоянии, всегда был рядом, готовый в любую минуту помочь, поддержать, защитить… Тех, к кому невольно, еще где-то на полпути из Детства прикипел сердцем и томился непониманием этого все последующие годы. Томился, чего только не предпринимая: и противился очевидному, упрямо твердя «не дождешься…», и срывался, калеча свою душу и тело, и мчался в дальнюю дорогу (что тут ловить-то?), клянясь, что ноги твоей тут больше не будет… Ты даже позволял себе казаться хуже, чем был на самом деле, пока однажды не понял, что это — з л о, разъедающее и уничтожающее прежде всего тебя. Ты даже позволял себе обманывать, нимало не беспокоясь о последствиях, пока однажды, в самый бедовый Час Отчаяния тебе, сказавшему чистую правду, никто не поверил…
