СПАСТИ ЕСЕНИНА
(рассказ)
— Дима, иди на фиг! Опять натоптал. Нанёс своими валенчищами мартовской грязи — отчитывала вошедшего работница библиотеки и руководитель литературного клуба «Пегас» Анна Изотовна Блум. Анна Изотовна — женщина былой красоты с очень низким грудным голосом и ещё неплохой фигурой. Низкий голос у неё, по всей видимости, от курения, а фигура, конечно, от природы. Курила же она всегда, и, кажется, что попало. Во всей её внешности сквозил эдакий творческий беспорядок. Это и, вдруг, выбивавшийся из высокой прически локон, не застёгнутая пряжка на одной из туфель или молния на юбке, чуть спереди, а не с боку. Ещё Анна Изотовна, по совместительству хозяйка творческого салона, (что твоя Анна Шерер) как сказали бы, любила всяческие интриги и была большой сплетницей. Она собирала вокруг себя любителей поэзии, устраивала в читальном зале библиотеки выставки местных художников, проводила тематические вечера. И все эти действа часто закончивались даже чаепитием. Всё это она делала с большим чувством. И любила когда она такая вся, в центре внимания, а вокруг неё — литераторы, художники, актёры! И все жужжат, все хлопочут, все хотят на маленький местный Парнас!
— Дима, книги не носи, и так много! Вон, весь гардероб завален. Гардеробщицы из-за них не видно.
— Так Толстой тут у меня, Лермонтов, Булгаков! — оправдывался вошедший.
— Не надо! Ну, дай посмотрю, что за издания. А, нет, таких много, не нужны никому, не носи.
— Марина, ты посмотри, ГДР опять книги притащил. На санках, представляешь, привёз. Уже и снега совсем нет, а он на санках…
— Во, даёт! Откуда книги-то?
— Да он, прости Господи, везде по городу их собирает. Люди выносят на помойку, а он их спасает, как он говорит.
— А почему ГДР? — Спросила Леночка из абонемент-зала.
— Да служил он в Германии. И зовут его Григорьев Дмитрий Русланович, кажется… Или Робертович. А. Нет — Русланович, точно. Контуженный он. В армии на учениях рядом какой-то снаряд взорвался что ли. Теперь так говорит, что все думают, что он пьяный. А он медленный просто и говорит так, как будто у него каша во рту. И ещё он на книгах просто поехавший. Особенно Есенина любит. Как-то Миша художник рассказывал, выпивали они где-то в компании что ли, и давай стихи читать, а Миша, говорит: я, мол, много Есенина знаю, а ГДР в порыве рубашку расстегнул, а там у него татуировка ещё с армейских времён — Есенин с трубкой. Тут Миша говорит, я понял, что проиграл. А у нас тут ещё недавно на поэтическом вечере был свободный микрофон, все читали, кто что хотел. И ГДР вызвался, я не хотела ему слово давать, он говорит то еле-еле, но так не удержать! И давай: «Гой ты, Русь моя родная!» Но, надо сказать, как не странно, хорошо прочитал, даже без каши во рту, с чувством, все аплодировали.
Дима, а он бесфамильный. Просто Дима и всё. Его все знали. Ходил он в какой-то кацавейке нараспашку, шапка петушок с надписью спорт латинскими буквами на самой макушке приветом из СССР. Почему-то на уши он её никогда не натягивал, даже в сильный мороз. На шее огрызок шарфа, стоптанные ботинки, широко посаженные глаза, жидкая бородёнка, беззубый рот. Вот вам бомж Дима. Или вернее не бомж, а бич. Да, Дима — бич, что означает бывший интеллигентный человек. Комната какая-то у него была в старом общежитии. Вот, идёт Дима по Пскову, саночки за собой тащит, а в них обязательно какую-нибудь дрянь. Но обязательно и книги. И март… Уже и в воздухе та лёгкая весенняя бражка, от которой просто балдеешь. Солнце слепит. Снег сошёл почти. Кое-где только по обочинам тротуаров изъеденный ледок с ниточками воды. Вода, кругом вода, а он с санками! Проявились и опустились на асфальт, как какие-нибудь друзы или озы при таянии ледников четвертичного периода, многослойные дорожки песка, насыпанные дворниками за зиму. А кроме — новогодние разноцветные блёстки из фольги в форме прямоугольников и звёздочек. Там, где были когда-то большие сугробы, оттаяли вкопанные в снег картонные гильзы от праздничных фейерверков. Всё это, и обилие окурков, пивных пробок и прочего мелкого мусора делали город невыносимо грязным. Но иногда среди прочего Диме удавалось разглядеть монету другую номиналом в рубль или даже в два, кем-то когда-то в спешке оброненную, и положенную, как в копилку, в снег, чуть ли не с надписью: «разбить весной!». Дворники метлами гоняли воду. На светофоре недалеко от супермаркета стоял молодой парень в яркой оранжевой жилетке и раздавал прохожим флаеры. Утренний час пик прошёл, ему было скучно, и он под общий смех дворников предлагал свои пёстрые бумажки голубям, дескать, берите, хотя бы вы, ребята! Голуби моментально слетались, как только он наклонялся в их сторону, думая, видимо, что им покрошат чего-нибудь хлебобулочного.
— И зверей, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове! — Прочитал, как всегда, размашисто жестикулируя, Григорьев, увидев эту картину. Флаер в очередной раз достался и ему. И вручён был с большим почтением, и даже с поклоном, как постоянному клиенту, проходящему мимо несколько раз на дню.
Весь старый добрый город, ценившийся некогда своими белыми храмами и палатами купеческими, сегодня напоминал пасхальный стол, на котором «бабушкины» куличи церквей, политые белой сахарной глазурью, отодвинуты забегаловками, барами с роллами, суши и прочей снедью на самый край. По городу, как некогда старьёвщики, собиравшие всё и даже ветошь, снуют доставщики еды. И идут они пешком, едут на самокатах и велосипедах и от их разноцветных: зелёных, жёлтых, даже чёрных коробов пестрит в глазах. Всё это некоторым образом напоминает сказку про Машу и медведя. Того и гляди, выглянет из такого короба масенькая Маша да и с хитрым прищуром скажет курьеру, присевшему на лавочку отдохнуть: «Не садись на пенёк…».
— А не читают ничего, Марина! Не то, что раньше. Придёт за день человек пяток в зал. Пошевелят что-нибудь и всё. Ну, в интернете да, посидеть приходят, а книги не-а! На абонемент же тоже не особо? – Начинала беседу Анна Изотовна с подругой, выйдя покурить на задний двор в своей давно уже не «молодой» шубе и туфлях на босу ногу.
— Это да.
— А книги, помнишь, наши родители, да и мы ещё покупали, в очередях стояли. И обязательно сдавали макулатуры килограмм по двадцать! Ещё марки получали, чтобы книжку купить. Были времена…
— Да, помню, конечно… Ещё в нагрузку никому ненужные брошюры совали с партийной литературой, какую-нибудь, «Малую Землю», Брежнева, или ещё что-нибудь псевдополезное.
— Так ещё это были не самые лучшие книги! Не по содержанию, конечно, а полиграфии. — Бумага газетная, шрифт мелкий. Но за этими книгами охотились, гордились даже. Стояли у всех в книжных шкафах, сервантах! И, да, у всех одинаковые. И их читали… Их читали, Марина! — Так, а зачем? Сейчас столько информации, объесться можно! По телевизору, даже не кабельному, а простой цифре двадцать каналов! Мы с тремя жили и ничего. А теперь тематические, хочешь про историю, хочешь про природу, про искусство, в общем, про что хочешь. Кино можно сутками напролёт смотреть. А про интернет я вообще не говорю! Молодежь привыкла к этому. Даже она уже с этим родилась. А мы старшее поколение, пожалуй, всё ещё не можем это переварить. Нам книжку подавай, настоящую бумажную. Мы последние… Ну, наше поколение, я имею в виду, книжные люди. Нормально, в общем… Время не стоит на месте. Но нас уже не переделать. Мы даже литературную газету не выписываем. Самая большая в городе библиотека! И не выписываем. Дорого… И ни к чему…
— Так книги, печатают и много.
— Да… И хорошие делают. Классику. И формат большой и обложка и бумага и шрифт и иллюстрации цветные. Настоящие подарочные издания.
— Ну, вот!
— Так, разве в подарок, как красивую вещицу. Как бабушкину вышивку на подушку. Как журнал на полистать. Но это одна сторона медали… Но и фигни-то мно-ого всякой печатают. Вот открыла сборник стихов. Кто-то принёс. Хорошо так сделана книжица, на лощёной бумажке. Открываю, а там на каждой странице две строчки, максимум четверостишие и читать нечего. Так и так захотелось сказать автору: «Что, ж ты бумагу не бережёшь, собака?! Она подороже твоих стихов будет!». Правильно сказал Лёша Беликов. Помнишь, такого артиста?
— Ну, да, конечно, помню. Заслуженного дали незадолго до смерти. Хороший был актёр.
— Да. Так вот он как-то сказал: «Читать нужно не больше, а меньше! Крамольная фраза для библиотек и библиотекарей, но всё же… Меньше потреблять авторов. Вот, если ты Толстого, Достоевского что-то не прочитал, ну, не беда. Особенно хуже тебе не будет. А вот, если ты «Фердыщенко» прочитал, то можешь сильно об этом пожалеть».
А Дима уже был во дворах в поисках книг, где многие его хорошо знали.
— Дима, иди сюда. Вон, опять книжки выбросили. Детективы, какие-то… Это Дюма «Жозеф Бальзамо», «Сорок пять», «Изабелла Баварская». Дима радовался, как грибник, набредший на грибное место.
Шёл мокрый хлопьями снег и клеил свои белые стикеры-ярлычки на одежду прохожих: куртки, шапки, перчатки. Засыпал рассыпанные книги. От сырости они разбухали. Дима смахивал его заскорузлой рукой с обложек и почти по слогам читал имена авторов и названия: Артур Конан Дойль «Затерянный мир», Жюль, Верн «Плавучий Остров», Александр Беляев «Человек Амфибия». Потом складывал на санки и долго и бережно перевязывал верёвкой.
— Дядь, у тебя отвёртки нет? — Спросила молодая девушка в спортивном костюме, разбиравшая, старый вынесенный на помойку диван. — А то моя не подходит. Как её откурутить-то?..
— Ты что маешь, дочка?
— Да вот, железяки снимаю, потом сдам. Я же дворником работаю, вот. Денег никогда не хватает. — Зараза, никак не откручивается! — Наливалась краской от старания девушка. А не знаете, куда ещё можно сходить? Тут я в одном дворе была. Так пристали дети. Злые дети, стали обзываться, что я бомжиха. У меня ключи от квартиры случайно из кармана выпали, так подхватили и стали ими дразнить. Я и полицией грозила, всё равно закинули паршивцы ключи на котельную. Пришлось у мужиков лестницу просить, еле достала. Я в те дворы уже не хожу.
— Да, железяки тут везде попадаются. Тебе бы этот, ну эле-ктрический… Как его, из головы… Откручивать. Я видал, мужики с такими ходят.
— А, шуруповёрт? Ну, да. Но на него накопить ещё надо. А ты чего, дядь, собираешь?
— А я книги ищу. Книг много хороших выбрасывают, жалко.
— И куда ты их? Продаёшь?
— Нет, так раздаю. Хорошим людям. В библиотеки ношу.
— А себе? У тебя, наверное, много книг?
— Да. Себе конечно, тоже… Во, Честное Слово, это же Честное Слово! — Кривя улыбку, встрепенулся Дима, глядя на приближающуюся старушку. Девушка перевела на неё взгляд.
— Почему Честное слово?- Спросила девушка.
— А рассказ такой есть Леонида Пантелеева «Честное слово». Не читала в детстве?
— Не-а, не помню.
— Его когда-то все читали в школе. Он о том, как один маленький мальчик в военной игре дал честное слово, что не покинет пост часового. И сдержал его.
— Ну, да, а бабушка при чём?
— А это юмор такой… Она может часами ждать просрочку у супермаркета!
Тут подошла и старушка, волоча за собой тележку с клетчатой сумкой, в другой руке за ней ковыляла маленькая и такая же старенькая, как она сама, собачонка. Голова старушки была перевязана и не очень умело. Бинт съехал на глаз и мешал вести наблюдение, отчего она всё время высоко задирала голову.
— А мы думали где ты? У магазина не дежуришь… — Заулыбался Григорьев.
— Упала я тут днями, голову расшибла. Ввидала тябя, Дима, в окно. Схватила книжку. Давно сбиралась отдать тябе. Ты собираешь. А можа у тябя такая есь уже, и ня надо тябе…
— О, Давай, давай! Возьму. Дай Джим на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду, давай с тобой полаем при луне на тихую безлунную погоду. — Продекламировал ГДР, присев перед собачкой и протягивая ей руку. Да, Ильинишна, ты теперь с этой повязкой, чистый Щорс!
Молодая дворничиха улыбалась, продолжая скручивать увесистые гайки.
— Хто?
— Ладно, пошутил я.
— А — аа. Ну, я к магазину.
По дороге к дому Диме встретилась ещё одна интересная женщина, все звали её Красное и Белое (любят у нас давать прозвища) из-за большого в пол-лица родимого пятна, почти ровно пополам делившее его на двое. И по иронии судьбы она работала в алкомаркете с одноимённым названием. Она вылезала покурить из своего подвальчика. И частенько пересекалась с Григорьевым на поболтать.
— Шагане, ты моя, Шагане! — Как всегда приветствовал её Дима.- Оттого, что ты с севера, что ли…
— Из подвала я. А в моём случае читал бы лучше «ШАРДАНЕ ты моё ШАРДАНЕ!» Или ты другое предпочитаешь?
— Не, Алёна, я не пью, давно. Нельзя мне.
-Во, как! А по тебе не скажешь, Ха-ха-ха. Не обижайся, Дим.
— Да, нормально.
— Есть что-нибудь почитать? Пока покупателей мало.
— Найдётся. Вот «Женское счастье» Золя. — И Григорьев протянул продавщице книгу. Как раз для тебя.
— Пойдёт, давай.
…Это был последний его день. Умер Дима. Упал прямо на улице. Родственников у него не было. Немногочисленные знакомые, соседи решили сами его похоронить. Зашли в комнату, в присутствии участкового. В ней раньше никто и не бывал. Никто и не знал, как он жил. Пусто. Старые, местами оборванные бумажные обои с незамысловатым узором. Картинка в коридоре: «Одинокий парус», закоптевшая, или засиженная мухами, старый, еще советский рычащий холодильник, когда-то белый, а теперь желтый, как зуб старого великана. Пустой. — Полбуханки засохшего хлеба, открытая банка килек и какие-то лекарства в боковой панели. Книги только везде и на кухне и в коридоре, и в шкафу, и на шкафу. И пыль… Посреди комнатки старая, с порванным посередине брезентом, раскладушка на скобообразных алюминиевых ножках. На ней засаленный, полосатый ватный матрас. Подголовник раскладушки не крепился в нужном положении, поэтому под ним тоже были книги. Посмотрели, Есенин… Одного только его всяких изданий: «Плеск голубого ливня» с аистом на обложке, детская книжка «Лебёдушка», избранное с горстью рябины, стихи и поэмы с берёзками. И двухтомники и пятитомники.
Денег нашли немного. Накопления с пенсии. Но, хватило, чтобы скромно похоронить. Свезли в «Белый мох», где давно уже горожане обретали свой последний приют. В гроб положили томик Есенина, где на обложке ночь, цветочно-злаковое разнотравье… А начальная буква слова «Сергей» — серебристый тонкорогий месяц.
— Изотовна, ГДР помер. Теперь некому будет тебе книги таскать. — Миша художник сказал.
— Во как! Это дело надо перекурить. — Сказала Анна Изотовна, и, накинув на плечи шубу, вышла на задний двор. После работы она шла в задумчивости, почему-то сокращая путь дворами, там, где не ходила никогда. У одной из свалок для крупногабаритного мусора увидела коробку с книгами. И, хотя, это ей претило… Где она Блум и помойка?.. Подошла и почему-то стала разбирать. Чехов, Пушкин… — Да, вот и нет больше ГДРа… Кто ж вас теперь спасать будет, ребята? Анна Изотовна достала свой дежурный продуктовый пакет, сложенный вчетверо, расправила его, машинально набрала книг и тихо пошла домой. Как-то незаметно опять пошёл мокрый хлопьями снег, просто даже залепил, и очень быстро затёр её удаляющуюся фигуру в сумеречных мартовских дворах.
08.03.24 г.
Перейти на авторскую страницу А.А. Москалинского >>
Читать рассказ А.А. Москалинского «Нюша» >>
Читать рассказ А.А. Москалинского «Украденное завтра» >>
Читать рассказ А.А. Москалинского «Мороженое детства» >>
