Архив метки: поэт

Заключительный аккорд 51-го Пушкинского

Ирена Панченко

Заключительный аккорд 51 Пушкинского праздника поэзии по традиции последних лет состоялся в Псковской областной филармонии. Зал, как всегда, заполнили псковичи, неравнодушные к творчеству великого русского поэта и страждущие прикоснуться к творчеству гостей праздника из разных регионов страны, в том числе из Пскова. Псковская писательская организация, в первую очередь её руководитель И.А.Смолькин, с особой тщательностью относятся к приглашению гостей. Ведь этот праздник – очередное подтверждение того, что российская поэзия и через века не утратила своего высокого эмоционального, образного, патриотического звучания, способного найти отклик в сердцах людей.
Среди почётных гостей праздника — известные в стране творцы Слова: москвичи Евгений Артюхв о и Виктор Кирюшин, пермяк Игорь Тюленев, сибиряк Владимир Скиф, крымчанка Татьяна Воронина, а также известные псковские поэты Татьяна Рыжова, Вера Сергеева, Анатолий Александров.
В своём эмоциональном вступительном слове, предваряющем выступления поэтов, Игорь Смолькин напомнил присутствующим:
«Поэт – это воин, который, однажды призванный в строй, уж не будет уволен в запас. Поэт – это вечный солдат…»
В прошлом году здесь на этой сцене перед вами выступал сербский поэт Зоран Костич. Автор многих замечательных стихов и переводов на сербский язык классической мировой поэзии, в том числе Александра Сергеевича Пушкина.
НА ПЕПЕЛИЩЕ ЦЕРКВИ В ГЛИНЕ
В селенье сербском братская могила.
Звучит молитва, вьется дым кадила.
Но что невинным жертвам это пенье,
Когда палач молчит о преступленье?
Это стихотворение – эпитафия погибшим 12 мая 1941 года 1200 сербам — в основном женщинам, детям и старикам. Хорватские фашисты усташи убили их и сожгли в православном храме селенья Глина .
Впервые панихида по ним была отслужена 12 мая 1991 года. Того же дня, когда З. Костич написал это стихотворение и прочитал его над братской могилой с останками убитых фашистами сербов, он был объявлен в розыск властями вновь обретшей независимость Хорватии. За его голову было объявлено крупное денежное вознаграждение… Таковой иногда бывает цена слова поэта.
Впрочем, цена поэтического слова всегда высока, потому что оно — меч обоюдоострый. Словом можно возвысить, воспеть, восславить, защитить, а можно унизить, предать, ранить, и даже убить. Нам никто не объявлял войну, но она идет, и не только по тому, что совершаются террористические акты и гибнут мирные граждане, война идет против того, что нам дорого и свято. И на переднем краю этой войны – русские поэты.
Их битва – за родное слово, за отеческие святыни, за домашние очаги, за великую русскую историю, за сохранение и возвеличивание наших побед…».
Выступления поэтов, вдохновенно читавших свои стихи, лишь подтвердили эти слова. Зал замолкал, ловя каждое слово, а затем взрывался аплодисментами, благодаря ими за стихи, которые легко находили путь к сердцам слушателей, а самые пронзительные строки не раз заставляли наиболее чувствительных вытирать слёзы. Ещё бы! Ведь темы большинства стихов были о главном – о родном уголке, семье, об исторических событиях в жизни нашей страны и вере в её величие.
Органичным продолжение вечера стало выступление известного псковского коллектива – ансамбля русской музыки «Псков» .

Фото автора

LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии. Взгляд участника.

Игорь Смолькин-Изборцев

LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии

Первые впечатления – самые яркие.
Встречаюсь с друзьями, которых не видел целую вечность. Скупые мужские объятия, слова, пожелания… Впереди еще одна вечность – вечность 51-го праздника поэзии…
Далее – автобус, Киевское шоссе, Новгородка, Пушкинские Горы… У меня отличный номер, две комнаты, два граненых стакана, пока еще пустых…

В 18-00 НКЦ. Волнуюсь, Впрочем, напрасно. Нас передвигают, Дюжеву не вдюжь выступать вторым, нужно первым. Спешит куда-то уехать. Ну что ж, деньги получил, можно и покапризничать. Выходит на сцену, капризничает… Делает это неплохо… Правда, переигрывает… Ужасно читает письмо Татьяны, гримасничает, визжит… Такую Татьяну только в дурдом… Мне пришла СМС, достаю из пакета телефон. Дюжев не сдюжил, подошел к краю сцены и машет мне рукой (мол, убери пакет). Убрал. Улыбнулся. Он же стряхнул на нас пот. То ли платка у него не было, то ли не положено пользоваться платком. Ладно… Дюжева сдюжели…

Выступаю я. Говорю:
Две с половиной тысячи лет назад греческому философу Гераклиту из Эфеса пришла в голову мысль, что «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Он поделился своим озарением с учениками, а те разнесли эту весть по миру. С тех пор и до ныне мы твердим, что дважды в одну и ту же реку не войти … И поскольку все меняется само по себе, то и нам можно и нужно все вокруг себя менять: классику на авнгард, традицию на эксперимент и т.д., вот и Пушкинский праздник поэзии тоже можно и нужно постоянно менять в угоду чьим-то мнениям и представлениям… Бедный Гераклит, ведь нерадивые его ученики не досказали его мысль до конца. А полностью она звучала так: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды и нельзя дважды застигнуть смертную природу в одном и том же состоянии». Смертную природу! То есть его утверждение не распространяется на вещи бессмертные! На ценности нравственные, духовные, культурные! Именно к таким непреходящим ценностям относится Александр Сергеевич Пушкин! И Пушкинский праздник поэзии, как плоть от плоти его, по большей части также. Поэтому, думается, нельзя передвигать его части, как реквизит перед спектаклем, нам надо беречь традиции этого праздника, его устои, сохранять их и передавать грядущим поколениям.
А что же касается полноводной реки Всероссийского Пушкинского праздника поэзии, то если однажды войдешь в их чарующие волшебством поэзии глубины, то навсегда пленишься желанием приходить сюда вновь и вновь. Так и случилось однажды с поэтом от Бога, с русским самородком Владимиром Андреевичем Костровым. Побывав несколько десятилетий назад на Пушкинской поляне, он, впоследствии, более тридцати раз приезжал сюда, став со временем символом праздника, его самой яркой эмблемой. Уже будучи весьма преклонных лет, преодолевая немощи и болезни, он стремился к Пушкину, в Михайловское, не зная, хватит ли сил вернуться домой. В этом году болезнь оказалась сильнее его желания приехать. Он не сможет лично выйти на эту сцену, чтобы приветствовать вас, но он поручил сделать это мне. Он попросил, чтобы я прочитал стихотворение «Видение на озере». Я очень горжусь, что это стихотворение Костров посвятил мне:
Чтобы за подземными трудами
Не разъединились дух и плоть,
Небосвод с луною и звездами
Опрокинул в озеро Господь.
Чтобы жизнь коротенькая наша
Поняла, кто с нею говорит,
Влагою наполненная чаша
Плавится, искрится и горит.
Чтоб с неколебимым постоянством
Ободрить и вразумить людей,
Он пустил в надводное пространство
Пару белоснежных лебедей.
Чтоб сказать, что красота всесильна,
Как любовь, стучащая в крови,
Птицы спрятали друг другу в крылья
Золотые головы свои.
Господи, яви такую милость,
Чтобы вновь увидеть удалось,
Как ночное озеро светилось,
Чтобы нам, как лебедям, любилось,
Чтобы сердце пело и рвалось.
Чтоб, как знак невидимой опоры,
К нам на предстоящие века
Плыл ваш благовест, Святые горы,
И сияли вы издалека.

Чуть позже торжественный ужин в Мраморном зале НКЦ.

Утро, монастырь, могила поэта… Красавцы Тюленев и Скиф читают стихи… В тему…

Далее поляна. Должен отметить, ведущий Дмитрий Волхонов отлично справляется со своей работой. Ставлю ему отметку «пять».

Да, вот и мой черед идти на сцену, говорю:
Есть ли у этой поляны память? Думается, что да, иначе, было бы несправедливо. Столько всего видела она за свой длинный век! Александр Сергеевич мерил шагами ее зеленые бархатные ковры, и здесь его «Святое провиденье осенило» и сама поэзия в образе Ангела-утешителя, благословляла его вышним благословением. А сколько лиц, сколько людей за все минувшие годы приходили сюда, чтобы поклониться, воздать хвалу всенародному любимцу Александру Сергеевичу Пушкину! Вот и Всероссийский праздник поэзии уж 51-й раз раскидывает здесь свои поэтические шатры и опять тысячи лиц и голоса десятков поэтов, принесшие в дар этому святому месту свои лучшие стихи, и вы, благодарные слушатели… Вы не поверите, но находятся такие, кто утверждает, что поэзия вышла из моды, сюда, на поляну люди приезжают в поисках развлечений, чтобы посмотреть выступления артистов, послушать музыку. Думаю, что это не так, думаю, что здесь, на празднике поэзии, поэзия – всему венец! Поддержите аплодисментами, если я прав. Спасибо.
Вы знаете, вот эта волшебная поэтическая атмосфера вдохновляет к написанию стихов не только поэтов, но и прозаиков. Один из таких вдохновленных прозаиков перед вами.
И я готов прочитать свое небольшое стихотворение, которое называется «Современному писателю и не только ему»
Мне кажется, в России писатель каждый (впрочем, кто у нас в России не писатель?) не может жить, не помня, что где-то — рядом или в отдаленье — находится гора Синичья, ставшая однажды вершиной мира величайшей, где чутким сном — сном гения — спит Пушкин, в ожидании грядущего Суда и Воскресения.
Да, сон его глубок, но чуток. И фальшь, обман, лукавство – будь то в стихах иль прозе, иль в быту пронзают стрелами его остывшее, но все еще живое сердце.
Быть может, нам честнее быть? И строже – к себе и к людям?
И коли дал Господь талант, то, может быть, нельзя разменивать его на деньги, на металл? Ведь гибнут люди…
Творить свободно, искренне и честно… Быть может так нам поступать? И в прозе, и в стихах, и просто в жизни – во всем, со всеми. Так?
А что там Пушкин? Спит. И сон его глубок, но чуток. И сердце, переставшее однажды биться, покоя ищет в ожиданье Страшного суда и Воскресенья…Вечером в ресторане гостиницы «Дружба» обсуждаем прошедший день. Две бутылки сухого красного вина. Хорошего. Тосты поэтические. Мои женщины на высоте. Прекрасно читают стихи Лаврецова, Рыжова, Сергеева, Камянчук…
Елки-палки… Какой-то пьяный юноша, из приглашенных театральной дирекцией, подходит к нам, хамит, пытается уличить нас в бездарности… Ну, очень нагло себя ведет. Встаю, вывожу его в соседний зал. Мое слово короткое: «Будешь дальше наглеть, накажу!» Вроде бы понял, к нам более не подходил, но стоял и смотрел издалека…

Утром короткая прогулка по Святым Горам,
Последний поклон Пушкину. Автобус. Дорога домой. В БКЗ филармонии полный зал. Тысяча, не меньше человек. Волнуюсь. Выхожу в темноту зала… Говорю:
Поэт – это воин, который, однажды призванный в строй, уж не будет уволен в запас. Поэт – это вечный солдат…
В прошлом году здесь на этой сцене перед вами выступал сербский поэт Зоран Костичь. Автор многих замечательных стихов и переводов на сербский язык классической мировой поэзии, в том числе Александра Сергеевича Пушкина.
Звучит молитва, вьется дым кадила.
Но что невинным жертвам это пенье,
Когда палач молчит о преступленье?
Это стихотворение – эпитафия погибшим 12 мая 1941 года 1200 сербам — в основном женщинам, детям и старикам. Хорватские фашисты усташи убили их и сожгли в православном храме селенья Глина .
Впервые панихида по ним была отслужена 12 мая 1991 года. Того же дня, когда З. Костич написал это стихотворение и прочитал его над братской могилой с останками убитых фашистами сербов, он был объявлен в розыск властями вновь обретшей независимость Хорватии. За его голову было объявлено крупное денежное вознаграждение… Таковой иногда бывает цена слова поэта.
Впрочем, цена поэтического слова всегда высока, потому что оно — меч обоюдоострый. Им можно возвысить, воспеть, восславить, защитить, а можно унизить, предать, ранить, и даже убить. Нам никто не объявлял войну, но она идет, и не только по тому, что совершаются террористические акты и гибнут мирные граждане, война идет против того, что нам дорого и свято. И на переднем краю этой войны – русские поэты.
Их битва – за родное слово, за отеческие святыни, за домашние очаги, за великую русскую историю, за сохранение и возвеличивание наших побед.
И я счастлив представить вам российских поэтов, которые на этом заключительном литературно-художественном вечере 51-го Всероссийского Пушкинского праздника поэзии своими стихами подтвердят, я надеюсь, истинность моих слов.
Далее представляю поэтов:

Артюхов Евгений Анатольевич. Поэт. Родился 28 февраля 1950 года в подмосковном городе Реутово. Полковник МВД. Работает обозревателем в журнале внутренних войск «На боевом посту».
Но боевой пост поэта Артюхова – это вся Россия, со сей своей необъятной ширью, это ратные поля воинской славы, наши великие и малые победы, наша историческая память…
Потрескалась эмаль на орденах,
поизносились траурные платья,
но та война ещё в людских сердцах
не облеклась в абстрактные понятья.
И слушать никогда не надоест
о выпавшей народу горькой доле:
в рассказах о войне нет общих мест –
лишь братские места у этой боли.
Евгений Артюхов — автор тринадцати поэтических книг, двух томов избранного и четырёх сборников. Его стихотворения включены во многие коллективные сборники и антологии.
Награжден орденом Почета, медалью «За спасение погибавших», знаком «Почетный сотрудник МВД». Лауреат литературных премий им. А.С. Грибоедова (2009), К.М. Симонова (2000), премии МВД РФ (2007). Член Союза писателей СССР и РФ. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Живет в Москве.

Кирюшин Виктор Фёдорович. Большой поэт, переводчик, публицист. Мягкий, утонченный, возвышенный, он умеет заметить, разглядеть то, что недоступно взору большинства других, восхититься красотой обыкновенного цветка, неторопливой русской реки, хрустальной прозрачности родника. Он умеет рассказать обо всем этом читателю высоким языком поэзии. Он пишет, что счастье всегда рядом с нами и надо научиться его беречь.
И все же рай не за горами,
Как нам порою говорят,
А там, где мамины герани
На подоконниках горят.
Член Союза писателей и Союза журналистов России. Секретарь Союза писателей России. Стихи публиковались в журналах «Нева», «Юность», «Континент», «Смена». «Москва» и многих других Автор более чем двух десятков книг. Лауреат Всероссийских премий им. Тютчева «Русский путь», им. Николая Гумилёва, Международной премии им. Андрея Платонова, Независимой премии им. Бориса Корнилова. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Живёт в Москве.

Тюленев Игорь Николаевич. Поэт. Талантливый, ироничный, любящий, по настоящему живой.
Хорошо, собравшись в путь,
Выпить солнце из бокала!
Хорошо, расправить грудь,
Вспыхнув словно нить накала.
Он желанный гость в любой аудитории – и в молодежной, и среди сверстников и у представителей старших поколений. Он искренен, точен в слове, бесконечно талантлив и предан русской классической поэзии и ее Солнцу Александру Сергеевичу Пушкину:
По родным полям шагать
И считать года кукушке.
Здравствуй, Божья благодать,
Александр Сергеич Пушкин!
Игорь Тюленев — автор 21 сборника стихов и более трех сотен публикаций во всесоюзных альманахах, сборниках, литературно-художественных журналах.
Лауреат Всесоюзного литературного конкурса им. Н.Островского. Лауреат премии им. Фатиха Карима, премии Союза писателей России «Традиция» и многих др. Стихи переведены на английский, французский, немецкий, румынский, сербский, болгарский языки.

Владимир Петрович Скиф, сибиряк, иркутянин, известный русский поэт. Отец троих детей и автор 25 книг, лауреат премий имени Ершова, Эдуарда Володина, Николая Клюева и многих др. И еще он человек большой возвышенной души. В глазах Владимира Скифа плещется Байкал, и в поэзии его, морозной, свежей и по-сибирски крепкой, играет волнами «Славное море — священный Байкал»:
И мой Байкал. И этот чистый свет,
Мои глаза и душу напоивший.
Я не загинул. Я ещё поэт,
Не зря, быть может, на земле светивший
Скиф – плоть от плоти России, он вырос на русской почве, крона его таланта шумит в русских поэтических рощах и дубравах.
Член Союза писателей России с 1989 г., Секретарь Правления Союза писателей России, член Приёмной коллегии Союза писателей России, член редколлегии журнала «Подъем» (Воронеж), заведующий отделом поэзии журнала «Сибирь».

В 2014 году у Союза писателей России появилось еще одно региональное отделение – Организация Союза писателей России в Республике Крым и Севастополе. Организация призвана объединить крымских и севастопольских писателей с целью активной интеграции писательского сообщества Крыма и Севастополя в культурное поле России. Эти уставные задачи успешно реализуются. Писатели Крыма и Севастополя в последние годы стали участниками многих общероссийских литературных мероприятий. Так гостем 51-го Пушкинского праздника поэзии является Председатель Правления Севастопольского регионального отделения Союза писателей России Татьяна Андреевна Воронина — прозаик, Секретарь Правления Союза писателей России, член Союза журналистов России., главный редактор газеты «Литературная газета + Курьер культуры: Крым — Севастополь». Руководитель Севастопольского творческого объединения литераторов «СТОЛ», автор сборников для детей «Они приближали Победу» и «Удивительные встречи», семи повестей, многих рассказов, Лауреат Всероссийской литературной премии имени Николая Гумилёва, форума «Общественное признание». Живет в г. Севастополь.

Александров Анатолий Алексеевич. Поэт, ученый, исследователь. Кандидат исторических наук. Автор трех научных монографий и более ста двадцати научно-популярных статей. Но прежде всего, он художник слова, бесконечно преданный отечественной словесности, поэзии, России:
Поэзия русская – в силе,
Сияют на солнце слова –
Россия, Россия, Россия,
Которая вечно жива!
Стихи печатались во многих сборниках псковских поэтов и в сборниках МАПП, а также в петербургском литературном сборнике «Вокзал». Автор сборника стихов «…И Пскова вечная дорога». Член Союза писателей РФ, член МАПП. Живет в Пскове.

Рыжова Татьяна Семеновна. Кандидат филологических наук, доцент, поэт и переводчик, член Союза писателей России и Международной ассоциации писателей и публицистов. Но прежде всего – талантливый, самобытный Поэт. Из тех счастливых художников слова, кто с младых ногтей посвятил себя поэтическому служению, пушкинской музе:
Далёким утром, осенью ненастной,
Меня Татьяной мама нарекла,
Чтоб, именем став к Пушкину причастной,
Я жизнь прожить возвышенно смогла.
Татьяна Рыжова отмечена дипломом Союза переводчиков России как лауреат международного Евразийского конкурса на лучший поэтический перевод. Автор сборников стихов «Рядом с мамой на этой земле», «Религия сердца», «Чистота»,
На стихи Т.С. Рыжовой написаны ряд песен псковскими композиторами.
Живёт в Пскове.

Сергеева Вера Михайловна. Поэт. Член Союза писателей России. Майор МВД в отставке. Она защитник, борец за торжество правды. Она умеет по настоящему любить – и человека, и малую родину и родную страну, умеет восхищаться, умеет воспевать то, что ей дорого в своих замечательных стихах, а вдохновение, силу черпает в отеческой вере православной:
Храни меня, мой крест нательный,
Мне светом истины свети.
И в ясный день, и в день метельный,
Не дай упасть мне на пути.
Вера Сергеева печаталась в литературных альманахах: «Скобари», «Земляки», г. Псков, «Родная Ладога» г. Санкт-Петербург, и др. Вышли отдельные книги: «Межсезонье» (Санкт-Петербург, 1998), «На перепутье дум» (Псков, 2000), «За розовой далью» (Псков, 2002), «Прощёное воскресенье» (Великие Луки, 2005), «Фиалковый ветер», (Псков, 2010).

Вот такой был праздник. LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии

Авторский вечер поэта, барда — Игоря Плохова

22 апреля в 15 часов,
в Псковской областной научной библиотеке состоится авторский вечер
  поэта, барда, организатора фестиваля авторской песни «Старая крепость» —
Игоря Плохова

Библиотеке Пскова присвоили имя поэта Игоря Григорьева

Как сообщает официальный сайт города Пскова, сегодня, 10 февраля, на 78-й очередной сессии Псковской городской Думы, депутаты приняли решение о присвоении одному из филиалов Центральной библиотечной системы Пскова — Центру общения и информации на ул. Юбилейной, 87а, имени поэта Игоря Григорьева. С инициативой о присвоении имени данному учреждению выступили: коллектив Центральной библиотечной системы Пскова, Фонд памяти поэта И.Н. Григорьева, Союз писателей России и его псковское региональное отделение, Минское отделение Союза писателей Беларуси.
Поэт Игорь Григорьев родился 17 августа 1923 года в одной из деревень Порховского уезда, среднюю школу окончил в Плюссе. Во время Великой Отечественной войны был членом подпольной организации и участвовал в партизанском движении. Был дважды контужен и дважды тяжело ранен. В 1954 году окончил Ленинградский государственный университет. В 1960-м вышла его первая книга «Родимые дали». В ноябре 1967 года переехал в Псков, где создал первую на Псковщине писательскую организацию, которой и руководил в течение нескольких лет. Издано более 20 книг поэта. В ходатайстве Союза писателей Беларуси сказано: «Игорь Григорьев 10 лет жил и творил в Беларуси, всем сердцем любил Беларусь и ее людей. Мы благодарны ему за великолепные переводы белорусских поэтов на русский язык».

Страница Игоря Григорьева на Псковском литературном портале:
http://pskovpisatel.ru//наши-авторы/игорь-григорьев/

Игорь Гуревич стал лауреатом литературной премии «Наследие»

Член Псковского регионального отделения Союза писателей России — поэт Игорь Гуревич
стал лауреатом премии «Наследие».

Литературная премия «Наследие» учреждена общероссийской общественной организацией «Российский союз писателей» совместно с Российским Императорским Домом под личным покровительством Главы Российского Императорского Дома Великой Княгини Марии Владимировны с целью поиска новых авторов, творчество которых сохраняет традиционные для русской литературы ценности.

Премия вручается ежегодно и представляет собой статуэтку в форме золотого пера на пьедестале из лазурита, а также контракт на издание книги за счет Российского союза писателей.
В соответствии с Положением о премии, произведения авторов, номинированных на премию «Наследие», издаются в печатных альманахах, которые представляются Высокому жюри для определения победителей.
Правом издания произведений в конкурсных альманахах обладают номинанты премии. Редакционная комиссия литературных порталов Стихи.ру и Проза.ру осуществляет отбор авторов с достойным уровнем творчества и номинирует их на премию «Наследие».
В этом году число участников многократно превышало количество литераторов, которые заявлялись на премию в прошлые годы. Произведения номинантов составили пять многостраничных томов.
В состав высокого жюри премии вошли члены Российского Императорского Дома и эксперты (поэты, прозаики и литературные критики).

Вручение премии состоялось в Центральном Доме литераторов в присутствии Её императорского высочества великой княгини Марии Владимировны и высокого жюри.
В 2016 году звания финалистов были удостоены 75 человек: 50 прозаиков и 25 поэтов, среди которых были выделены семь дипломантов и пять лауреатов (три поэта и два прозаика).
Одним из лауреатов премии стал поэт — Игорь Гуревич.

Кроме статуэтки с изображением золотого пера и контракта на издание собственного авторского сборника,  в 2016 году лауреаты награждены императорской медалью в честь 400-летия преодоления Смуты и восстановления Российской государственности «Юбилей Всенародного Подвига. 1613-2013».

Напомним, что Игорь Гуревич в 2016 году был принят в Союз писателей России. Удостоверение члена союза было вручено первым секретарём Союза писателей России Геннадием Ивановым в г. Пскове, на сцене  Большого концертного зала филармонии в период празднования Всероссийского Пушкинского праздника поэзии.

Фотографии со страницы премии «Наследие»

Забытые стихи. Елена Николаева

Забытые стихи1

Елена Николаева
(14.05.1924 — 19.06.2010)

НИКОЛАЕВА ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА  – поэт, прозаик, член Союза российских писателей,  участник Великой Отечественной войны.
Родилась в с. Вздрючек Куньинского р-на Псковской обл. Русская. Окончила Великолукское медицинское училище в 1941 г. Призвана в Красную Армию 26. 10. 1941г. Служила полевой медсестрой на Ленинградском, Калининском, 1-м Белорусском фронтах в звании мл. сержант, затем в 783-м санитарном батальоне 16-й воздушной Армии. Встретила Победу под Берлином.
После окончания войны осталась работать в военной части оккупационных войск в Германии по вольному найму. В 1949 г. вернулась в СССР на родину мужа в город Сталиногорск (ныне Новомосковск) Тульской области.В ноябре 2000 года переехала на постоянное жительство к детям в город Великие Луки.

Награждена орденом Отечественной войны 2 ст., медалью «Ветеран труда», юбилейными наградами.

Встреча в Адлерсхофе

Вступление

Бои отгремели и победные трубы уже отзвучали,
уже на немецкой земле рассеялся дым.
А в зонах США, Франции и Англии
русские женщины ждали,
когда их снова отпустят на волю — к родным.

I
Адперсхоф разбужен женским криком;
русских пленниц хлынула река.
Солнце осветило их улыбки,
разогнало тучи-облака.
Вот они то плачут, то смеются:
от тюрьмы фашистской спасены!
И глядят они с глубокой грустью –
их сердца неволей сожжены.
Мимо их проходит “эскадрилья”,
строго и легко чеканя шаг:
на “приколе” боевые крылья, з
а плечами тысячи атак.
Мимо… мимо… плотно губы сжаты,
грустен и суров солдатский взгляд:
“Эх, родные, милые девчата!” –
так глаза пилотов говорят.
Может быть, здесь чья-нибудь подруга,
Moжет быть, жена и даже мать…
Женины проходят друг за другом,
и конца идущих не видать.
Вдруг одна метнулась из потока!
Майской синью вспыхнули глаза,
над бровями вьётся светлый локон,
на ресницах жаркая слеза.
Словно чайка крыльями взмахнула,
руки подняла над головой,
бросилась к пилотам:
— Шура! Шура! —
и пилотов расступился строй.
Капитан шагнул к блондинке, молча,
крепко обнял, встречей поражён.
Будто солнце встало среди ночи,
будто наяву приснился сон.
Как в бреду, он шепчет:
— Оля, Оля!
Выпивая сладость этих слов.
С ней ходил он в небо огневое,
за неё громил в бою врагов.
Так внезапно налетело счастье!
То, что с болью снилось по ночам…
Ветер тронул старенькое платье,
волосы рассыпал по плечам.
Оля быстро разомкнула руки,
отшатнулась, опустив глаза.
Капитан склонился к ней в испуге:
— Что с тобой, любимая? — сказал.
— Пряча руки, Оля отвечала:
— Руки изуродовала я.
Чтоб не делать бомбы там, бывало,
жгла и говорила: пусть болят,
А потом, чтоб раны глубже были,
мелким посыпала табаком.
Вера в бога придавала силы,
и друзья делилися пайком.
Худо было, не бывает хуже!
Всё. Прощай! Отстала я. Бегу.
У меня семьи не будет — мужа…
Рассказать всего я не могу.
Дрогнули ресницы золотые,
глянули небесные глаза –
самые прекрасные, родные!
— Не пущу! — ей капитан сказал.
Но она уходит с тихим вздохом,
боль черна в распахнутых глазах.
Туча вдруг легла над Адлерсхофом,
и внезапно грянула гроза.
— Ольга, стой! — он преградил дорогу,
я пронёс тебя сквозь всю войну! —
и добавил, сдвинув брови строго,
— ты жива. Тебя Люблю одну. —
Притянул к себе, любуясь ею, —
ты нужна мне, Оля; навсегда!,
— Шура, милый, лгать я не умею!
Знай, я жертва вражеских солдат…
Он качнулся вдруг от острой боли,
рана вновь открылася в груди.
— Олечка, — держась за грудь рукою,
Попросил ее: — Не уходи!
— Господи! — к нему прижалась Оля,
Будто в сердце ей вонзили нож. —
Это я пришла к тебе с бедою!
— К счастью, Оля, если не уйдёшь.
Только вместе всё забыть сумеем.
— Нет, родной, мне не забыть тех мук.
Но люблю, люблю тебя сильнее!
Не уйти мне от тебя, мой друг!
— Милая, я так мечтал об этом
на распутье огненных дорог!..
Солнце осветило ярким светом

Адлерсхоф — немецкий городок.

МЕЧТА СБЫЛАСЬ

Мезенцеву П.Г., участнику Великой Отечественной войны, 1-й Белорусский фронт, г. Новомосковск,

1
От слёз глаза солдатки
потускнели.
Седые ниточки пробились
на висках.
Не пишет муж, кружат войны метели.
В беде она с малюткой
на руках.
И вдруг нежданно
распахнулись двери,
Вбежал солдат,
как ветер, со двора.
Глядит солдатка
и глазам не верит,
А он кричит ей
весело: “Ура”.
Глаза его искрятся
молодые,
насквозь прокурен
фронтовым огнём.
“Встречайте, — говорит, —
мои родные!
Не плачь, женуля,
всё переживём!”
2
Мелькнули дни
и скрылись на закате.
Опять на фронт, опять
разлуки боль.
Не спят они,
продлить желая счастье,
Согреть свою
озябшую любовь.
И ходят в небе тучи
грозовые,
земля дрожит под
разрывным огнем.
Идут часы невольно
роковые,
Растёт война
сильнее с каждым днём.
Враг рыскает, крадётся
хищным зверем.
Всё глубже след кровавый
вдоль дорог.
Ликует враг — успехи
в сорок первом –
И чёрной смертью ползает
у ног.
Лицо платком
солдатка чёрным скрыла,
Чтоб враг не видел
ни лица, ни слёз.
Она их взглядом огненным
палила,
Пронзить хотела каждого
насквозь.
И грянул гром — наказан
враг сурово.
Солдатка Надя снова
писем ждёт.
Ей пишет Пётр: “Приеду,
Надя, скоро.
Мы всё быстрей, быстрей
идём вперёд.
За Польшу фронт наш
Белорусский бьётся.
Уж Люблин взят и
Познань на пути.
Ещё немало крови
здесь прольётся,
Но до Берлина надо
нам дойти”.

3
За шагом шаг — арена
шире боя.
Ещё удар, и Франкфурт
будет взят.
Вновь тянет связь сквозь
море огневое
Связист полка — Пётр –
Гвардии сержант.
Снарядов град обрушился
лавиной,
Раздался взрыв над самой
головой.
Пётр падает, контужен
взрывом сильным.
Открыл глаза, сказал себе:
“Живой”.
Но в руку правую осколком
ранен,
И стал зубами открывать
затвор.
Оглох совсем и видел,
как в тумане,
Но бил врага, расстреливал
в упор.
Свалился он и потерял
сознанье,
Когда затихла вражья
сторона.
Нашли его почти уж
без дыханья,
Но жизнь была
герою спасена.

4
Жена в тоске, отчаянье,
тревоге:
Вновь писем нет,
вдали гремит война.
Не спит она, выходит
на дорогу,
В ночи весенней
с думами одна:
“Ну почему мне нет нигде
покоя?
Каким-то я предчувствием
полна.
Да-да, бывает, говорят,
такое,
Плохое что-то”, — думает она.
Весь день томил, был долгим
и тревожным.
Идёт она со смены
трудовой.
Торопится: “Письмо пришло,
быть может?
Ах, только б знать, что он,
мой друг, живой!
Да, вот письмо!” –
Сквозь слёзы строчки
скачут:
“Не плачь, жена, но знай –
я инвалид.
Для жизни, Надя, много
это значит,
Пиши мне прямо, сердце
что велит”.
Она с обидой шлёт письмо
такое:
“Я жду тебя! В том нет
твоей вины!
Ты не с гулянья – воин
с поля боя!
А жёны ждут живых мужей
с войны”.

5
Он шел домой…
Какое это счастье,
Когда солдат, закончивший
войну,
Идёт домой от смерти
и ненастья,
Чтоб долго жить
и обнимать жену.
И легче боль, и меньше
раны ноют,
И жизнь светла от ласки
милых глаз.
И счастлив он, доволен вновь
судьбою:
Мечта солдата главная
сбылась.

ПО ВОЛЕ БОГА

Земля России велика,
но все равно по Воле Бога,
в наш бедный край издалека
приехал мастер ненадолго.

Увидел на холме он Храм –
лихих взрывателей следы,
одни руины были там –
былой священной красоты.

«О, бездна подлости земной
людей с душой чернее ночи!
Я вызываю вас на бой!
На бой! Иуды, род порочный! –

Так в гневе мастер говорил,
весь мир преступный обвиняя.
Не зная подлости мерил,
не видя ей конца и края.

Он долго на холме стоял,
душа металась, негодуя…
И Храм священный оживал,
и хор, поющий аллилуия.
Июль, 1999 г.
Кунья.

МЕДСЕСТРА

В комочек сжалась.
Села у костра.
Холодный ветер
Обжигает плечи.
Не отогреет руки
медсестра:
Ей кажется,
Что холод этот
вечен.
А ей бы лечь
И выспаться хоть раз
За долгий путь войны
по-человечьи
И отдохнуть,
Чтоб гром войны
не тряс
Хотя бы день один
всего
Иль вечер.
А сон берет.
Все дальше голоса…
Смыкаются ресницы
поневоле.
Подходит мать
И смотрит ей в глаза…
Родным теплом
Повеяло до боли.
— Откуда, мама!
Мамочка моя
Ты здесь со мной?! –
К ней бросилась
навстречу.
И, вздрогнув,
Отшатнулась от огня…
Холодный ветер
обжигает плечи.

* * *

Спасибо, жизнь!
Спасибо, что ты есть.
И детский смех
Звенеть под солнцем
будет!
Спасибо, что надежды
дух воскрес
И веру в Завтра
Обретают люди.
И никакому злу
не устоять!
Волна сотрет
С большой ладони века…
Несет ребенка,
Улыбаясь, мать.
Спасибо, жизнь,
За разум человека!

МОЙ ГОРОД — ВЕТОЧКА РОССИИ

Люблю вечерний город мой,
когда усыпан весь огнями,
как небо звездное над нами,
красив и летом, и зимой.

Особенно издалека
еще он кажется красивей.
Мой город — веточка России,
бедой измученный пока.

Но каждый, кто включает свет,
и принимает в том участье,
творит невидимое счастье
и оставляет добрый след.

Я верю: день тот недалек,
когда отпляшет «дикий» ветер
и светом золотым осветит
России каждый уголок.

У КРЫЛЬЦА РОДНОГО

Пляшут над полями вьюги да метели,
стелются ветрами мягкие постели.

А вдали деревня над рекой широкой,
темные деревья под горой высокой.

Чуть видны домишки в снежных белых шапках,
Как толпа мальчишек в заячьих ушанках.

Вдруг несутся сани! Невообразимо!
С белыми усами дед промчался мимо.

А потом вернулся и сказал сурово:
«Подвезти берусь я до села Михнова».

Я, не медля, в сани. Конь помчался снова.
Вижу под усами парня молодого.

Мы заговорили, потянулись в детство:
земляками были, жили по-соседству.

И меня он обнял, чтобы не упала,
ехали мы полдня, вьюга не стихала.

Вот уже сквозь вьюгу показались крыши.
«Плачешь? Эх, подруга» — говорит мне, слышу.

У крыльца родного, с ним когда прощались,
Он сказал мне снова: «Редко приезжаешь».

Мама дверь открыла: бледная, худая.
Тут я все забыла, маму обнимая.
Декабрь 1964

БЕДНЫЙ ПЕС

С глазами мокрыми от слез
иду тропой знакомой,
идет со мною рядом пес,
как в детстве я, — бездомный.

В глаза так жалобно глядит,
о чем сказать он хочет?
Бездомный бродит он один,
один и днем, и ночью.

Дорожный хлеб свой отдаю,
кормлю его с ладони
и вспоминаю жизнь свою
в чужом, холодном доме…

Ах, бедный, бедный, бедный пес!
Помочь тебе я рада.
Виляет твой от счастья хвост —
так мало бедным надо.

В чужом ли доме в уголке,
в лесной ли я избушке
от детских сказок вдалеке
без хлеба, без игрушки –

так вот жила и хлеб порой
неделями не ела.
Ходила по миру с сумой,
обиженных жалела…

Смотрю в печаль собачьих глаз:
слезинки в них искрятся.
Я зарекалась сотни раз
назад не возвращаться.

УЛЫБКА

Улыбку не прячьте.
Улыбка, как солнце.
И утро иначе
с улыбкой начнется.
С улыбкой моложе,
красивее люди.
Улыбка поможет
любить, кто не любит.
Улыбка, как песня,
во всем помогает.
И жить интересней
с улыбкой бывает.
А встретите друга
и он улыбнется.
Вам злющая вьюга
в ответ засмеется
и будет кружиться,
как кружатся в вальсе.
С улыбкой живите,
улыбка всех красит.

ПЕРЕЖИВЕМ ЛЮБЫЕ ХОЛОДА

Стареем мы, а город наш светлей,
красивее становится с годами.
И тихими, и быстрыми шагами
шагает он дорогою своей.

Считаю я знакомые шаги
и говорю: «Держись, хороший мой!»
Нам трудно всем холодною зимой
и дороги сегодня сапоги…

Но есть у нас желанная Весна!
Придет она в назначенное время.
Она всегда нам праздники несла
и становились лучше мы, добрее.

Переживем любые холода,
пока любимый город вместе с нами.
К нему привязаны мы навсегда
и светлыми и трудными летами.

И, если вдруг такой наступит час,
что мне расстаться с городом придется,
друзья мои, я не забуду вас,
пока в груди живое сердце бьется.
3.09.2000 г.

НРАВИТСЯ

Мне нравится улица шумная,
И нравится дня суета,
И ночь молчаливая лунная,
И звезд золотых красота.

Все в мире так просто и сказочно,
но сердцу неведом покой:
простое бы сделать загадочным,
загадку бы сделать простой.

Порою иду я усталая
и грустные думы несу:
как в прожитом мало узнала я!
Как будто блуждала в лесу.

Как мало! Но годы уж пройдены,
а их бы мне снова начать.
Чтоб с новой мечтою о Родине,
ей что-нибудь ценное дать.

Жить больше и больше мне нравится
под бурный космический бег.
Но главное в том, что мне нравится:
Красивый, большой ЧЕЛОВЕК!

НЕ ГОВОРИ
Не говори, что ты меня не любишь.
Не говори, что было, то прошло.
Ты никогда, я знаю, не забудешь
то волшебство, что сердце обожгло.

Одна звезда вечерняя над нами,
Одна Судьба, одной зари рассвет,
И песнь любви над синими волнами
еще летит живым дыханьем вслед.

А в тишине безмолвной шепот нежный
слетает с губ, как жаркая слеза,
И смотришь ты с любовью и надеждой
в мое лицо, целуя мне глаза.

Сердца стучат так громко и тревожно,
весь мир лежит разбуженный у ног.
Нет, разлюбить, я знаю, невозможно!
И ты забыть любви моей не мог.

И, знаю я, что сердце не остыло,
ведь ты и я — Созвездие одно.
И все святое, что когда-то было
нести, как свет, нам в жизни суждено.

ВЕСНА

Стучит капель весенняя, стучит ко мне в окно.
Какое настроение!
Весеннее оно.
Летит Весна кипучая, сражается с Зимой.
С последней снежной тучею ведет последний бой.
Несет земное счастье и солнце, и тепло.
Рассеялось ненастье — ручьями утекло.
А над землею кружится весенний ветерок.
Он превращает в лужицы наскучивший снежок.
В природе оживление и легкость на душе.
И радость, и волнение:
Весна, Весна уже!
Апрель 1950

МАЛЬЧИШКИ РОССИИ

Мальчишки за партами в школе,
им кажется, время застыло.
А мысли их в солнечном поле
и лекции слушать тоскливо…

Такие они непоседы!
Бежать бы, бежать хоть куда.
А будут сквозь бури и беды
водить корабли, поезда.

И вдруг ураганные силы
пожаром окутают дни!
Не дрогнут мальчишки России! –
солдатами станут они.

Отчаянным, юным, красивым
девчонки сердца отдадут.
Таких вот мальчишек России
Героями дня назовут.
Февраль 2001

БАЛЛАДА О СОЛДАТЕ

Последний залп,
последний выстрел
в цветущем мае прозвучал.
Погас в ночи последней искрой,
заглох, затих и замолчал.

На грудь земли
чужого края
Душа солдата прилегла.
Над ней взлетела тишь земная
и распростерла два крыла.

На крыльях
россыпь золотая
и свет, как стая голубей.
Душа солдатская святая
звезде молилася своей…

Окончен бой
большой и страшный.
Солдат готовился домой:
в последней схватке рукопашной
он покачнулся над землей…

И ветер тут с родного края
к нему тихонько подошел:
припал, как сына, обнимая,
солдату стало хорошо.

Он взгляд на север
вдаль бросает –
слезинку некому стереть…
Рассвет над миром оживает.
В тиши прошла немая смерть.
Германия, 1945

ПОБЕДА — ВЫСШАЯ НАГРАДА

Беда не всем была одна,
когда крестила нас война.
Не все стояли в поле ратном…
Войну всю отдали солдатам.
Они построили полки
и «гостью» встретили в штыки.
Строптивость дружно укрощали
и по-солдатски угощали.
Война их за душу взяла
и за собою повела.
Легла на плечи им — несли,
рубила головы — росли.
И, потрясенная, спросила:
— Откуда в вас такая сила?
Они сказали:
— Впредь не лезь!
У нас в груди Россия — здесь!
На них она бросалась,
но
не отступали все равно.
Заткнули душу под ремень,
топтали землю ночь и день.
В мешке еда, в мешке тепло,
в глазах от тяжести — темно.
Ни слез, ни стона — знали:
надо
ПОБЕДА — высшая награда.
Апрель 1979

ЗАОЧНАЯ ЛЮБОВЬ

Восторг любви и горечь слез.

1
Кипели бои на смоленской земле,
деревни зимой засыпало метелями.
Хлевы опустели. Жарко печи топились,
и бабы порой голосили по мертвым.
Лежал аэродром, закрытый лесами,
и самолеты летали и ночью и днем.
Пилоты после боя долго сидели,
рисуя на картах свой завтрашний день…
Однажды в холодный безрадостный вечер
посылки от девушек им принесли.
Веселье туг было! Жребий бросали:
Семену достались шарф и письмо.
В письме две короткие строчки:
«Пусть враг вас боится, а смерть
обойдет». — Ия.
Вглубь сердца проникли эти слова.
Семен написал ей, свернул треугольник,
немного подумал, в конверт самодельный
вложил свое фото, отправил в Сибирь.
С тех пор завязалась сердечная дружба.
Как-то Семен возвратился усталый:
Друзья улыбаясь, конверт подают.
Читает Семен: «Осторожно, не мять».
Тревожно забилось солдатское сердце,
хотелось ему незнакомку обнять.
А строчки письма, как поющий родник,
взглядом к лицу незнакомки приник
и видит он: девушка лучше зари.
Нет, не встречал он такой красоты!
Друзья обступили, им глаз не отвесть.
— Теперь тебе, Сема, не пить и не есть!
Завидуют другу, смеются не зло:
— Ну, что ж, твое счастье, тебе повезло.
И снится им всем шапка черных кудрей,
и взор дивных глаз ночи темной черней,
а в грустной улыбке ряд чудных зубов…
И грустно вздыхают пилоты от снов.
Тоскует Семен и мечтает о ней,
и в сердце любовь все нежнее, сильней.
Он чувствует чудо: стал в битве
смелей!
И жизнь становилась дороже, нужней.

2
Вот прошла зима, а лето
прибежало с теплым ветром.
На полях чужой страны
догорал пожар войны.
Как-то шел Семен с полета,
шлем в руке был у пилота.
Было жарко. Он наган
положил себе в карман.
Вдруг он слышит шорох, свист:
на суку парашютист,
а другой бежит к нему:
— Быть же, гады, вам в плену! –
— Сема зубы крепко сжал
и быстрей наган достал.
На деревьях птицы пели,
фриц сползал с высокой ели;
Летчик их застал врасплох,
громко крикнул:
— Ханде хох!
Фрицы вскрикнули в испуге,
дружно поднимая руки.
Проклиная крепко жизнь,
друг за другом поплелись…
Пишет летчик Ие сразу
по-немецки одну фразу:
«Стало меньше на два фрица
и видна уже граница».

3
Разбили фашистов. Победа звеня,
вернула надежды и радости дня.
Недолго Семен возможности ждал:
невесте он вызов, пропуск послал.
А Ия в тревоге и страхе жила,
и счастью такому не рада была,
но ехать решила, зная одно:
разлюбит Семен ее все равно…
Умчал ее поезд, умчал на Берлин.
Встречать же Семен пришел не один.
От поезда Ия к вокзалу идет,
а Сема за ней эскадрилью ведет.
Вдруг хохот раздался, как гром
позади!
— Ох, Сема, а вдруг вот она впереди?
— Мала и хрома, а ботинок какой!
Заочной любви не бывает простой…
Уйдешь, убежишь от красотки своей.
И хочется Ие с глаз скрыться
скорей.
Но: «Нет, не могу! Этой встречи ждала.
Мечтала о нем и любовью жила,
навстречу пойду. Эх, была — ни была!
На горе иль счастье судьба привела.»
И смело взглянула, — к пилотам идет:
Краснея Семен, от друзей отстает…
Глядят на пилотов, что звезды глаза,
с крылатых ресниц покатилась слеза;
с улыбкой она приветствует всех;
и стало им стыдно за грубость и смех.
Ее окружили, к себе увели
и светлой улыбкой их лица цвели.
— Семен опоздал, — говорили они, —
— он умирал от тоски и любви!
— Я очень хотела увидеть Семена.
Напрасно спешила уехать из дома.
Хотела ему о любви рассказать.
Прощайте, друзья! Не могу его ждать.
Пилоты смотрели ей грустно в глаза
и хором вздохнули, и каждый сказал:
— Нет, нет вас не пустим, остаться должны!
И все были снова в нее влюблены. –
Ждут в клубе нас, Ия! Идемте туда, —
краснели за друга они от стыда. —
Там чудный рояль, вы любите петь.
Мы слушать вас будем, с любовью глядеть.
— Согласна, — с улыбкой Ия сказала
и белое платье из сумки достала.
Оделась она у них за шкафом
и розовым плечи прикрыла шарфом,
кончики туфель видны из-под платья.
Ей алую розу дали:
— на счастье! –
сказали с восторгом, любуясь, они…
Нагрели землю июльские дни.
Но в зале прохладно, красиво так было,
Ия обиду и горечь забыла.
Зал ослепил красотою своей,
И замерла Ия у самых дверей.
Увидела белый рояль у окна
и быстро к нему устремилась она.
Опять засверкали слезинки в глазах
и роза горела в ее волосах.
На шее светилась жемчуга нить.
Боль в музыке Ия решила излить.
Влюбленно смотрели на Ию и ждали:
По клавишам пальцы ее пробежали
и смело аккорд за аккордом берет,
зал замирает, — богиня поет:
«Я на любовь любовью отвечаю,
Не смею чувством нежным пренебречь.
Когда любовь овеяна печалью,
она сильнее сердце может жечь.
Мне, может быть, в судьбу поверить
надо
и в жребий тот, что дарится судьбой.
Приходит к нам, как высшая награда,
такая лебединая любовь.
И пусть судьба сама теперь нас
судит,
не думая, ей в руки отдаюсь.
Любовь приносит столько
счастья людям!
Я это счастье потерять боюсь…»
И флейты нежнее голос звучит,
в открытые окна песня летит.
Семен под окошком долго стоял,
за трусость себя ругал, проклинал.
И хлынули слезы — не мог удержать,
любимую хочет к сердцу прижать.
Легко ему стало и хорошо,
с букетом цветов он к ней подошел,
упал на колени, цветы преподнес
и щеки блестели от радостных слез.
Ия головку склонила свою,
их губы шептали: «Люблю,
люблю».
1969 г.

ВЕСНА

Стучит капель весенняя, стучит ко мне в окно.
Какое настроение!
Весеннее оно.
Летит Весна кипучая, сражается с Зимой.
С последней снежной тучею ведет последний бой.
Несет земное счастье и солнце, и тепло.
Рассеялось ненастье — ручьями утекло.
А над землею кружится весенний ветерок.
Он превращает в лужицы наскучивший снежок.
В природе оживление и легкость на душе.
И радость, и волнение:
Весна, Весна уже!

Апрель 1950 г.

ЛЮБОВЬ БЫЛА СОВСЕМ ДРУГОЙ

Когда кружило нас пургой,
Когда свинцовым било градом,
Любовь была совсем другой –
Была в огне цветущим садом.

Она, как ласточкц в пути,
Нас провожала по дорогам,
К девчонкам льнула
недотрогам
И сердце таяло в груди.

О, нет же, нет!
Любовь всё та!
Мы изменились только сами.
Под голубыми небесами
Ее не блекнет красота.

Да, мы бредем, куда —
не знаем,
Свои незнания смакуя.
Забыли нежность поцелуя
И насмехаться позволяем.

Но целомудрие былое
Вернется к женщине домой!
В душе творение святое
Заговорит само собой.

ТИШИНА

Тишина…
Какое чудо!
Тишина вокруг повсюду.
Ах, какая тишина!
Никогда, нигде сначала
Тишину не замечала.
Майским утром вдруг
она
Подошла в рассвете алом,
На ветвях затрепетала,
Колокольчиком звеня.
Я проснулась, как от жара,
Вниз по лестнице сбежала…
Утро смотрит на меня
Просветленными глазами,
Тишина стоит над нами.
Ах, какая тишина!
Слышу все —
не слышу грома,
Голосов аэродрома…
Это кончилась война!!!
И девчонки зашумели,
Платья легкие надели,
Побросали сапоги.
Застрочили автоматы…
Вы с ума сошли,
солдаты,
Настреляться не могли?!
Перестаньте!
Надоело!..
Тут невеста вышла
в белом.
За столы садимся в ряд.
Гармонист играет польку
И кричат счастливым:
— Горько!
А вокруг цветущий сад.
Солнце ярче стало сразу,
Все как будто по заказу.
Только девушка одна,
Лучше всех девчонок
наших,
Не поет она,
не пляшет,
Так печальна и бледна:
Не вернулся к ней любимый. . .

КРАЙ РОДНОЙ

Отойди, печаль моя!
Хорошо мне снова.
Бедный странник —
это я
У крыльца родного.
Не по воле я своей
Мыкалась по свету…
Нет нигде земли милей,
Как святыня эта!
Все родное:
от цветка
До созвездий неба.
Нет вкуснее молока
И печного хлеба…
Тосковала я сильней.
Как же тосковала!
Сколько в жизни
я своей
Горя повидала…
Ты прости мне,
милый край!
Приюти беглянку.
Не прошу небесный рай, —
Дай с ольхой полянку.

***

Нам в добрую судьбу
Поверить надо
И в жребий тот,
Что дарится судьбой.
Приходит к нам,
Как высшая награда,
От Бога всемогущего
любовь.
И пусть судьба
Нас милует и судит,
Не думая
Ей в руки отдаюсь.
Любовь приносит
Столько счастья людям!
Я это счастье
Потерять боюсь.

«Крестьянского роду-племени». Презентация новой книги Ивана Иванова

21 февраля — в Международный день родного языка, в преддверии Дня защитника Отечества в Центральной городской библиотеке пройдёт презентация книги «Крестьянского роду племени» поэта, члена Союза писателей России Ивана Иванова.

Афиша Иван Иванов

Свою одиннадцатую поэтическую книгу автор посвятил светлой памяти своего отца, солдата Великой Отечественной войны, Иванова Василия Анисимовича. «Я пишу о человеке, его труде и природе. Я — поэт-землепашец, дорожащий безыскусными радостями сельского жития-бытия и вовсе не ведающий тех интеллектуальных сложностей и сомнений, которыми переполнены книги других поэтов моего поколения», — говорит Иван Иванов, — «В наш век главная задача сделать так, чтобы не погибла в этом мире наша душа или, если кому-то не нравится это слово, чтобы в нем сохранились наше достоинство, наша цельность.»
Для Ивана Иванова верховным божеством поэзии является Природа. Она является высшей метафорой, скрывающей в себе бесконечные аналоги с человеческой жизнью. Человек всегда осознается у Ивана Иванова как частица мироздания. Личность может уже не чувствовать своей включенности в ритм Природы, но все равно эта связь до конца не обрывается, и мера истинности человеческих побуждений оказывается определена тем, насколько они в ладу с соразмерностью начал, управляющих миропорядком.

Предусмотрена автограф-сессия и встреча с писателями и поэтами нашего города, которые придут поздравить с новой книгой своего товарища.


Иван Иванов Иван Васильевич Иванов родился в 1948 году в деревне Бородино Палкинского района Псковской области.
В 1967 году переехал в город Псков. Окончил Северо-Западный политехнический институт по специальности инженер-электрик, работал на промышленных предприятиях Пскова, сейчас занимается фермерством.
Член Союза писателей России. Автор одиннадцати поэтических книг, в том числе «Простые истины», «Третий Спас», «Июль благословенный», «Тот дивный мир», «Чувства неостывшие».

Поздравляем Ларину Федотову с юбилеем

8 января 2016 года
исполнилось 80 лет
замечательной псковской поэтессе
Ларине Федотовой

ФедотоваЛарина Викторовна Федотова родилась в деревне Пахтеево Череповецкого района Ленинградской области. Во время войны была в оккупации в Невельском районе.  Работала на радиозаводе в г. Касли на Урале, потом в г. Снежинске на военном производстве. Первый сборник стихов «Аленушка» вышел в 1981 году в Москве. В 1983 г. переехала в г. Псков.

Первые публикации стихов были уральских газетах, далее публиковалась в журналах: «Урал», «Уральский следопыт», «Крестьянка», «Наш Современник», «Ceвep», «Русская провинция», а так же в многочисленных литературных сборниках.
ЛФЗа книгу стихотворений «Глагол» — лауреатский (Москва, 1993 год) получила диплом лауреата Министерства культуры России.
Автор 14 сборников стихов, печаталась в псковских и центральных газетах и журналах. Член Союза писателей России с 1991 г.

Псковское региональное отделение Союза писателей России — поэты и писатели Псковщины от всей души поздравляют Ларину Викторовну с юбилеем, желают здоровья, счастья,  благополучия и творческих удач и новых замечательных стихов.

Вечер поэтов из Санкт-Петербурга в библиотеке «Родник»

Библиотека «Родник» имени Станислава Александровича Золотцева
25 сентября приглашает псковичей и гостей города на музыкально-поэтический вечер на котором выступят гости из Санкт-Петербурга.

nS2iRStS94cБорис Краснов,
поэт, прозаик, автор-исполнитель песен, член Союза писателей России

UyUtR_LBGhU

Ярослав Шабля,
поэт, член Союза писателей России,
победитель 1-го международного поэтического фестиваля «Санкт-Петербург-Кронштадт 2008»

Начала 15 час 30 мин.
Вход свободный.

Организаторы встречи, ЦБС г. Пскова, библиотека «Родник»

Информация предоставлена библиотекой «Родник» имени С.А. Золотцева


Интернет-досье:

Краснов Борис Николаевич
Поэт, исполнитель авторской песни; родился 22 сентября 1953 г. в Ленинграде, живет в Санкт-Петербурге. Окончил Ленинградский институт связи имени М. А. Бонч-Бруевича в 1975 году, инженер связи. До 1997 г. работал ведущим инженером в ОКБ «Радуга», с 1997 г. член Союза писателей России. Играет на шести- и двеннадцатиструнной гитаре. Первая песня, с которой выступил в декабре 1979 года, — «Лекторий». Пишет песни, в основном, на свои стихи, а также на стихи Катулла, Г. Горбовского, С. Давыдова, О. Мандельштама и других поэтов. Лауреат конкурса программы ленинградского радио «Невская волна» (1988) с песней «Косая линия» на стихи С. Давыдова. С 1979 по 1989 г. — член Городского клуба песни. Увлечения: палеонтология. Вышли книги стихов «Переменная облачность» (Лениздат, 1989) и «Маятник» (1995).

Шабля Ярослав Юрьевич
Поэт, член Союза писателей России. Родился в 1953 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский электротехнический институт связи им. проф. М.А. Бонч-Бруевича.
Стихи публиковались в литературном альманахе «Гармония», в журналах «Невский альманах», «Северная Аврора», Север». Автор поэтической книги «Обретение осени».

Война и судьба в поэзии Станислава Золотцева

Война и судьба в поэзии Станислава Золотцева
(«Сыновняя поэма», 1991)

493598bfПоэт Станислав Золотцев называл своё поколение – «дети Победы». Его рождение приходится на послевоенное время — вторую половину сороковых годов ХХ века. Тогда возвратившиеся с войны отцы этого поколения принялись восстанавливать жизнь. И родная земля, измученная и истерзанная войной, покрытая руинами, начинала возрождаться. И позднее поэт в своих стихах создал этот образ родного Пскова, восставшего после войны — живописного, вечного:

«И над быстрой и мягкой водой
Возвышается шеломом былинным
Отчий берег, вольный город седой
В самоцветах бузины и рябины.
Это – мой нерукотворный венец,
С плотью, духом и судьбой нераздельный.
Древний край, где мать живёт и отец,
Для меня – не только место рожденья….»
(«Сыновняя поэма»)

Нелёгкий жизненный и страшный военный опыт поколения отцов Станислав Золотцев сохранил в своих стихах о войне.

«…Сотни раз моя река сливала с кровью
Светлоокую широкую струю.
И стоят над ней боры в одежде вдовьей,
И над ней перед зарёю я стою.
…Хлебом тронут, лихолетьем не отмечен,
Дым над крышами курится, тих и вечен,
С болью Родины сливая боль мою…»

Поэзия Станислава Золотцева на тему войны своеобразна прежде всего тем, что согрета любовью к отцу-воину и матери-беженке, состраданием к их судьбе, восхищением той неизбывной нравственной и духовной силой, которая помогала им переносить бесчисленные беды и испытания в годы военного лихолетья, а отцу помогала оставаться защитником и надеждой для всех, кого он с другими солдатами – воинами защищал и освобождал в этой, ставшей величайшей за всю историю, войне.

«…Ты мне – исток всего, что стало мной,
Творец Победы, мой творец – родитель…»

«Военная» поэзия Ст. Золотцева обрела свой особенный стиль. В своих сюжетах и образах — она не фактическая – не документальная. Это – словно воспоминания о войне, созданные и пережитые силой воображения поэта — за его отца, за его прадедов-псковичей, переживших войны далёких веков.

«…Мне и чудится порою,
Что далече, перед раннею зарёю
Вновь набатом оглашается река…»

Это — стремление в какой–то степени испытать то, что испытали наши отцы и деды, разделить непомерную тяжесть этих испытаний.
«Сын своего отца
И матери своей,
Сын рода своего и своего народа,
Я – как в живой огонь и как в живую воду –
Вхожу в тайник их счастья и скорбей…»

Всем детям отцов, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны, хорошо знакомо их многолетнее послевоенное молчание , их нежелание делиться фронтовыми воспоминаниями. Пережитое было таким громадным бедствием и таким тяжелым грузом в памяти, что уже не получалось такого диалога, как: «Скажи-ка дядя, ведь недаром…».

«…Только раз ты поведал – а мне всё же снится
и снится
этот гарью, и потом, и порохом дышащий сон:
ты встречаешь войну
на степной хлебозорной границе,
и в полынную ночь вдавлен танками ваш батальон…

…А в тебе отзывается
Болью свинцовой поныне,
Незабытою горечью первых военных дорог
Этот запах полыни – тобой обагрённой полыни,
Как щемящий укор и как самый тяжёлый урок…»

Для всего народа нашей страны, для всех послевоенных поколений Великая Отечественная война не превратилась и не должна превратиться в миф, легенду. Эта война началась как величайшая трагедия для наших людей и стала величайшим освобождением для всего мира. И люди должны помнить и эту трагедию, которая отозвалась на судьбах и жизни многих военных и послевоенных поколений, и эту сияющую, триумфальную, лучезарную Победу, которая на самом деле была ратным трудом, воодушевлённым, самоотверженным, вдохновлённым великой идеей освобождения и – возмездия.

«…Но урок – не позор, если он не проходит бесследно,
И тропа отступленья в июньской полынной степи
Привела тебя к майской сирени победной…»

«…как живая вода – на смертельной беде настоялась
Эта лютая воля, сломившая чёрную рать.
И спасла нашу землю она – эта ярость.
И приказы стратегов скрепляла она как печать…»

Поэтический язык Ст. Золотцева в его стихах на военные мотивы является именно не документальным, не бытовым. Когда их читаешь или произносишь, невольно настраиваешься на песенную, балладную, одическую или гимническую интонацию.
Но разве это не риторика, и разве мало у нас в поэзии на большие темы официальной риторики, скажут придирчивые и поверхностные критики-хамелеоны?..
Станислав Золотцев — поэт, очевидно, как свою миссию воспринимал своё желание писать о подвиге отца и всего военного поколения. И воплотить эту тему он стремился трудом поэта. Он искал нужные слова и будто выковывал нужные созвучия слов. Он – как поэт – труженик ощущал себя наследником судьбы своего отца – труженика, учителя и воина, и в напряжённом поиске находил особенную пронзительную интонацию и нужный ритм.

«…Когда слово «мужество» в мирную входит молву,
Я вижу одно – что увидеть не мог наяву,
Но кровью своей не забуду, покуда живу:
Я вижу отца в опалённой шинели солдата…»

Высокий стиль стихов Золотцева не становится формально-риторичным, потому что он вносит в них столько любви и сопереживания, что сила слова становится истинной риторикой, заставляющей слушателей и читателей стихов цепенеть под напором образа, мысли и чувства. Ещё один ярчайший пример этому – «биографическое» стихотворение-баллада «Давний снимок, предвоенный год…» о судьбе его молодых отца и матери.

«…И отец, глядящий в объектив,
Ничего не ведает о том,
Что его фугасный вгонит взрыв
С головою в южный чернозём,
И померкнет солнце…
И. как тот
Шолоховский горестный герой,
Он сквозь муки адовы пройдёт
С чистой честью – и вернётся в строй…»

В мире современной поэзии, куда поэт Станислав Золотцев ярко вошёл в начале 70-х годов ХХ века, поэт сразу заявил о себе как о приверженце высокого поэтического слова. Он не хотел своё стремление стать мастером русского слова разменять на поиски «нового» языка (скорее, на опыты его разрушения) в области обыденной жизни поэтического авангарда, андеграунда и поставангарда. Он отражал в своих стихах своё время и находил для этого – свою интонацию, где, на наш взгляд и, ещё более, — на слух, в сочетаниях и ритмах слов, фраз, строк и строф начинает звучать музыка — музыка стиха, торжественная и скорбная:

«…и пока не грянул смертный бой
И свинец ещё не впился в грудь
Отдохни, отец, перед судьбой,
Больше не придётся отдохнуть…»

Да, в каждом отражении момента своего времени у поэта возникает и попытка охватить его прошлое – будущее – вечность…
Его «Сыновняя поэма», многие страницы которой посвящены военной судьбе его родителей, начинается строками, звучащими, словно торжественные колокольные перезвоны.
«Колокол-голос, колокол-сердце, огненно-мощный музыкой плещет…» — а ведь эти слова рождаются в то время — конец 80-х годов ХХ века, — когда ещё молчат колокола на псковских звонницах и колокольнях… Так, по воле поэта, в музыке победы, которую, как самый святой праздник, отмечают многие поколения на нашей земле маршами, артиллерийскими залпами и салютами, мы слышим торжественные и гулкие звуки колоколов. И голос Победы, как голос истины – какие мы? — становится ярче и звучнее.

Татьяна Лаптева, музыковед, член Союза композиторов России

Смерть – поэту не ко двору…

Станислав Золотцев
(21.04.1947-04.02.2008)

*  *  *

«Тяжело дышать, давит…»
Последние слова А.С. Пушкина.

«Даль, скажи мне правду, скоро ль я умру?»
Из воспоминаний Казака Луганского (Владимира Даля)
о смерти А.С.Пушкина

Тяжело дышать, давит…
Открываю словарь Даля,
где любая строка дарит
больше, чем любая страна,
кроме той, где дышать столь тяжко,
что и в зиму – грудь нараспашку,
и душа обнажена.

Кроме той страны, где двужильным
надо быть, живя, как в давильне, –
только нет её изобильней
ни на кровь, ни на слова…
Тяжело дышать, давит!
А слова жалят и славят.
А словарь подобен державе,
где последний раб – голова.

Тяжело дышать, давит…
Открываю словарь Даля:
«Даль, скажи мне, скоро ль умру?»
…Как луганский казак, отчаян,
молвит православный датчанин:
«Смерть – поэту не ко двору!»

2003 г.

*  *  *

Нас всех уравняет в гражданских правах
Сырая земля,
За гордость, за дерзость, за удаль, за страх
Платить нам веля.
По самой высокой, последней цене
Заплатит любой.
Никто не похвастает, что уцелел,
Застигнут судьбой,
Судьбою, в которой венчальный итог –
Сырая земля.
Заплатит любой – и глупец , и пророк –
Казною звеня,
Казной, обращаемой в нежиль и прах –
В сады и поля.
Нас всех уравняет в гражданских правах
Сырая земля.
Не зря ее матерью кличет народ
Веков испокон:
Мать сына зовет, как настанет черед –
Пора на покой…

Так что ж нам друг друга сейчас не жалеть,
Пока мы живем.
Так что же нам общей судьбой не болеть
На шаре земном,
На русской земле, что горит от потерь –
Хотя бы на ней.
И это гражданское право теперь
Всех прочих сильней.

Певец русской земли. Игорь Григорьев

Валерий Мухин

Певец русской земли. Игорь Григорьев

Имя Игоря Николаевича Григорьева было для меня легендой задолго до того, когда мы познакомились.

Еще весной 1956 года, когда я впервые увидел и услышал этого человека на берегу Великой у пионерского костра, в Промежицах, он произвёл на меня неизгладимое впечатление.
В Пскове проходил слёт пионеров. Я был делегатом от пушкиногорской пионерии, у меня был сольный номер и я выступал на сцене пушкинского театра – играл на гармошке попурри на темы русских народных песен и песен советских композиторов. А в заключение у нас был — вечером -пионерский костёр на берегу реки Великой. В качестве гостей были псковские поэты Иван Виноградов и Игорь Григорьев. Они рассказывали о войне, о партизанах и читали свои стихи. Григорьев читал стихи о войне:

 О как был чёрен тот рассвет
Когда на русском полустанке
С крестами зарычали танки:
Пощады нет. Спасенья нет.

Я вижу, вижу, как сейчас,
В дымище бурую лавину,
Чужого рыжего детину,
Его налитый кровью глаз.

Метались люди, как в бреду,
Рыдало солнце в низком небе,
Плясал огонь в созревшем хлебе,
Рубили яблоню в саду.

Цвели поля – всё прах и тлен,
Был тихий кров – торчат лишь трубы,
Любило сердце, пели губы –
Теперь кругом тоска и плен.

И мне мерещится доныне
Ребёнок, втоптанный в песок,
Забитый трупами лесок,
Распятый дед, как бог, на тыне.

Игорь Григорьев

Игорь Григорьев 17.08.1923 — 16.01.1996

Образ Игоря Григорьева, ещё молодого, красивого, статного человека, глубоко запал тогда в мою юношескую душу. Его манера страстно и громко читать стихи, донося до слушателя каждое слово, запомнилась мне навсегда. Надо сказать, что после этого звание «поэт» сильно возросло в моих глазах, и я стал относиться к нему с уважением.

*****
Уже на следующий год мы с мамой переехали в Псков. Я поступил учиться в псковский индустриальный техникум, а она стала работать на Машиностроительном объединении. Закончилась, наконец, наша кочевая жизнь и мы осели в Пскове уже навсегда. После окончания техникума я стал работать по направлению в конструкторско-технологическом бюро управления местной промышленности и поступил на вечернее отделение музыкального училища получать специальность «дирижёра хоровика».
После окончания музучилища я был руководителем хора на заводе «Выдвиженец», где тогда и работал конструктором в отделе оснастки.
Но энергия во мне бурлила через край, и меня потянуло учиться
дальше – получать высшее образование. В результате моих исканий своего места под солнцем (я поступал в ленинградскую – на режиссёра и московскую – на «вокал» консерватории, в музыкальный институт им. Гнесиных – на «вокал», в ленинградский инженерно-строительный институт, на архитектуру) я закончил в 1974 году Псковский филиал СЗПИ, и получил специальность инженера механика.

В это время я работал ведущим конструктором и заведующим сектором
точечных и шовных сварочных машин в псковском отделения ВНИИЭСО.
Мы проектировали и изготавливали у себя на ТЭСО, по заказу министерства и таких институтов как НИАТ, (институт авиационной техники) машины для Куйбышева (ракетно-космический комплекс), Киева (КБ Антонова – сварка фюзеляжа и крыльев самолёта «Антей», Тольятти (ВАЗ), Вильнюса (шторки компрессоров), Ростова на Дону (комбайны «Нива» и «Дон»), Колхиды, а также для Кореи и ГДР и др.
В конструкторском отделе №15, где я работал, было более 60 человек. Меня избрали редактором стенгазеты, коим я пробыл более пятнадцати лет, и мне волей-неволей приходилось писать всем без исключения поздравления то с днём рождения, то с юбилеем, а также стихи к праздникам, торжественным датам и т. д.

Моя жена, Валентина, тогда работала в вечерней школе №2 Пскова, преподавала химию. Вместе с нею в этой школе преподавала русский язык Дина Кодексова. У неё недавно вышла книжка стихов, и она знала поэта Льва Малякова (занималась русским языком с его сынишкой). Однажды на одной школьной вечеринке мы с ней по очереди читали свои стихи, кажется по случаю Нового Года, и она мне сказала:
— Знаешь, мне нравятся твои стихи. Подбери десятка полтора-два самых лучших, я снесу в писательскую организацию – покажу…

После того, как я это сделал, и Дина отнесла стихи, — на них (и на более поздние мои стихи) стали писать рецензии псковские авторы: Воробьёв, Маляков, Жемлиханов. Каждый из них находил в стихах искру Божью, да и рецензии были поучительными, интересными. С Энвером Жемлихановым, прекрасным поэтом из Великих Лук, у нас завязалась переписка, но мне всё же хотелось чего-то более определённого, какого-то равновесия между поэзией и мной. Но никто твёрдо, не говорил: кто я? – какого уровня поэт, и поэт ли вообще.
И вот – о Боже! – написал рецензию сам Игорь Григорьев. И рецензия оказалась более чем положительной – обнадёживающей. Но с некоторыми выводами хотелось поспорить, что-то уточнить, прояснить…
И я набрался смелости и пошёл к Григорьеву домой на Рижский проспект, дом 57.

*****

Дверь открыл сам хозяин. Я поздоровался и сказал:
— Здравствуйте, Игорь Николаевич. Я — Мухин…
На лице Игоря Николаевича заиграла такая добродушная улыбка, как будто он встретил старого закадычного друга:
— А-а, заходи, заходи, старик… Молодец что пришёл. Я знал что придёшь. Будем общаться, обязательно. Ты — поэт — и не надо этого пессимизма:

«Я руками белыми машу,
Но опоры в воздухе не чувствую…»

— Сами по себе строчки – замечательные и вот что я тебе скажу: маши-маши крылышками, старик. Не останавливайся…
— Вот примерно за этим я и пришёл. Мне надо было услышать эти слова именно от Вас. И, если Вы их говорите, значит, буду продолжать махать своими ещё не окрепшими крылышками. А вам огромное спасибо за рецензию, за потраченное на неё время…
— Знаешь что? Только давай без реверансов. Я этого не люблю. Присаживайся здесь на кухне, сейчас будем чай пить, и говорить о твоих стихах.
С этого дня я стал приходить к нему регулярно и если, случалось, задерживался на недельку-другую, то сразу же получал «взыскание».
Он познакомил меня с Еленой Морозкиной – его женой, Марией Васильевной – матерью и его друзьями – поэтами, ставшими и моими друзьями – Сашей Гусевым, Львом Маляковым, Валентином Краснопевцевым и другими.

Роль Игоря Николаевича Григорьева в моей поэтической судьбе очень велика. Во-первых, он дал мне надежду. Во-вторых, дал крылья, чтобы лететь к надежде. И я постоянно чувствовал внимание и заинтересованность с его стороны моим творчеством, моей поэтической судьбой.
Мать природа наградила его чрезвычайной красотой, и не только внешней. Он обладал такими редкими в наше время душевными качествами, как честность, благородство и сострадание.
Он всегда имел собственное мнение, умел его отстаивать и никогда, ни при каких обстоятельствах не приспосабливался в жизни.

Григорьев по своей натуре был – огонь! У него было пламенное и неуёмное сердце. Его темперамент азартного рассказчика иногда пугал.
— Запомни, что я тебе скажу: «Только натянутые струны души могут звучать. Я тогда был разведчиком, немцы устроили на нас облаву. Мне пришлось зарыться в сено на сеновале. А они стали «проштыковывать» сено вилами. Я замер в напряжении, застыл. В меня тогда чудом не попали. Но душа зазвучала, и я тогда написал много хороших стихов».
Когда он увлекался, он начинал повышать голос, иногда срывался до высоких нот. А руками начинал так резко жестикулировать, что порой смахивал со стола стакан или тарелку:
— Ты знаешь, какой случай произошёл со мной однажды весной, на рассвете, на берегу Ладожского озера? Я видел, как заяц, плясал вокруг зайчихи, подняв передние лапки. А она сидела и хлопала в ладошки… Вот это была картинка! Ха-ха-ха… Никогда не забуду.

Григорьев всегда заражал идеей, вдохновлял, подбадривал, подталкивал, вселял надежду, был щедр на похвалу, на радость от встречи с хорошим – чужим – стихом. Любил читать свои стихи вслух, — глядя в глаза собеседнику, и любил слушать чужие, шумно реагируя на удачу, а также и на неудачу.
Один раз мы просидели и проговорили почти всю ночь – о поэзии, о поэтах, о жизни. Порой он шумно вскакивал, размахивал руками, снова садился, разливал чай. Потом снова слушал или читал, и спрашивал:
— Как тебе?
Или просил:
— Ничего не говори, я уже по глазам всё вижу.
Мы читали, шумели, смеялись, на кухню заходили или Мария Васильевна, или Елена Николаевна. И, вдруг, однажды, когда они ушли, он с таинственным шёпотом, пригнувшись к моему уху, сообщил:
— Скажу только тебе. Они – самые настоящие ведьмы, я слышу, как по ночам в темноте шуршат их крылья… Они — летают из комнаты в комнату.
Однажды он вспоминал и рассказывал о своём детстве и юности, и о периоде, когда началась война, всё поставившая с ног на голову. А передо мной вставали картины времени, ставшего для него временем духовного и гражданского возмужания.

*****

Он родился 17 августа 1923 года в деревне Ситовичи Порховского района Псковской области.
Дом деда Григория (Гришин пятистенок) стоял на краю деревни рядом с лесом и поэтому лес для маленького Игорька был «закадычным» другом и вторым домом. Таким он для него остался на всю жизнь.
Уже с четырёх лет с ватагой мальчишек, а то и один он бегал через лес на речку Веретеньку ловить решетом или марлей гольцов и пескарей.
На речку Узу бегал за раками, ходил в лес по ягоды и по грибы. Лес притягивал красотой, таинством, «просветами в небо», которые были «что оконца». И свой первый стих Игорь написал под впечатлением от этой лесной благодати уже в пять лет, когда двоюродная сестра Катя выучила его читать.

Вместе с ними на хуторе жила немка, которая была детям и нянька и «мать», поскольку отец и мать были в частых отъездах. Она-то и научила детей немецкому языку. Как потом говорил Игорь: «по-немецки я научился читать и писать раньше, чем по-русски».
Отец Игоря был царский офицер. Он дослужился до штабс-капитана и был любимцем генерала Брусилова, имел четыре Георгиевских креста.
А в восемнадцатом году стал начальником Порховской ЧК.
В четырнадцать лет, получив от отца настоящее ружьё и прекрасного пса – англо-русского выжлеца – Игорь стал заядлым охотником.
По словам Игоря Николаевича, отец его Николай тоже был поэтом, и стихи Игорь стал серьёзно писать не без отцовского влияния уже в 1940 году.
А привязанность к родной земле, любовь к русской деревне навсегда стали его пристрастием и придавали народный колорит стихам его.

Десятилетку Игорь Григорьев закончил в посёлке Плюсса. Ему шёл восемнадцатый год, когда началась Великая Отечественная война. И четыре года ему суждено будет всем своим чутким сердцем поэта впитывать все ужасы военного времени – быть поэтом войны и поэтом-воином.

Два дня и три ночи горело,
Ревело, громило, трясло –
И душу, и бренное тело
Ввергало в погибель и зло.

Мочалило сталь на мочало,
Свивало железо узлом,
Погибель победно кричала:
«С дороги, иначе – на слом!».

Бежали без ружей солдаты,
Как тени, ползли старики…
Куда ты, Россия? Куда ты?
Хоть слово надежды реки!

3 июля 1941, Тушитово (под Плюссой)

Все военные стихи Игоря Григорьева – это строки пропахшие порохом, это плач сына над поруганной матерью-Родиной.

И кажется — тучные нивы
Рыдают над каждым: «Проснись!..».
А в сёлах – глухие разрывы
Да толом пропахшая высь.

Проклюнулась жердь у омёта –
Разжилась наивной листвой.
А в поле частят пулемёты,
Свинец, высевая густой.

И полдни черны и косматы,
И горького горше — дымы.
Отчизна, твои ль это хаты?
И, может, не русские мы?

1941 год

Но постепенно пессимизм и растерянность в стихах переходят в твёрдую уверенность и веру в победу:

А кругом, в ночи-неволе, —
Ворог, проклятый трикраты.
Замерзает наше поле,
Замирают наши хаты.

Но мы слышим, слышим, слышим
Жаркий голос русской вьюги.
Да! Мы дышим, дышим, дышим –
Копим жилистые руки!

1942, Плюсса

Одна из книг Григорьева называется «Красуха». Она посвящена трагедии Псковской деревни. 13 ноября 1943 года её сожгли захватчики. Сожгли вместе с жителями – земляками. Красуха находилась всего в трёх верстах от родного села – Ситовичи. И поэт поминает своих земляков и родичей, преданных огню:

Затолкали в пасть сарая
Триста человек!..
Триста душ, земля сырая,
Приюти навек.

Нет! Ни слова об отряде:
Замер стар и мал.
И ни звука о пощаде
Враг не услыхал.

Заплескалось пламя в крыше,
Взвился страшный чад…
Не слыхал – и не услышит.
Мёртвые молчат.

Только память не забыла
Беспощадных дней:
Это было, было, было
На Руси моей…

Стихи о Красухе полны набатной скорбью, пронизаны глубокой тревогой и болью.
Вспоминая годы оккупации, поэт заклинает: «Бремя-лихо, жуткое время. До предсмертного вздоха своего не перестану думать о тебе! И у последней черты не отрекусь от ненависти к фашистским атрибутам – кровожадности, подлости, холуйству и шкурничеству!».
В автобиографической справке «О себе» Григорьев пишет: «В годы германского нашествия было суждено мне стать руководителем плюсских подпольщиков и возглавить группу разведки во вражеском тылу.
Когда друга моего верного, помощницу по разведке Любу Смурову схватили немцы (случилось это в посёлке Плюсса 11 августа 1943 года), я был отозван партизанским центром в отряд. Брат Лека ушёл со мной… И –
со Дня Победы до сей поры – мне не по себе от мучительной думы:
«Вот они – сыновей и дочерей миллионы многие, и с ними Любовь Смурова и Лев Григорьев, — полегли за Родину, а ты остался в живых!» Но ведь очень даже мог и не остаться. Судьба.
Воевал в разведке Струго-Красненского межрайонного подпольного центра №4 под началом славного сына России Тимофея Егорова и в бригадной разведке Шестой ленинградской партизанской бригады под командованием Виктора Объедкова.
11 февраля 1944 года получил четвёртое, последнее ранение на войне. Было немало госпиталей».

По всему этому Игоря никак не назовёшь баловнем судьбы. Он не раз рисковал жизнью ради Родины. К одному из его достоинств относилась и храбрость.
Об этом красноречиво свидетельствует его незаурядная биография. За отвагу и храбрость он был награждён несколькими боевыми орденами и медалями.
Когда началась Великая Отечественная война, он по заданию подполья начал работать переводчиком в немецкой комендатуре. На самом же деле Игорь Григорьев был разведчиком, добывавшим секретные материалы о передвижении вражеских сил и боевой техники.
Арест его связной Любови Смуровой стал первым сигналом того, что гестапо вышло на их след и скоро доберётся и до него. Его не арестовывали только потому, что ему некуда было бежать.
Комендатура, в которой он служил, находилась в местечке, окружённом с одной стороны заградительными отрядами, а с другой – болотами и минными полями.
Однажды ночью Игорь Николаевич, вместе с братом, помолившись, пошёл через минные поля, протянувшиеся более чем на двести метров. Они спаслись чудом.
Уже после того, как Игорь Николаевич вернулся к партизанам, он не раз участвовал в диверсионных операциях, пуская под откос немецкие эшелоны с техникой, был зачислен в разведчики.
А поскольку не раз был тяжело ранен, контужен, то в двадцать с небольшим лет окончил войну инвалидом: одно лёгкое у него было прострелено и болело. Образовался очаг склонный к образованию туберкулёза, а операцию делать было опасно, ослабевший организм мог просто не выдержать. Из-за чего вчерашний разведчик вынужден был постоянно пользоваться ингалятором, потому что не мог подняться без этого даже на второй этаж.
Но даже эта беда не сломила мужественного человека. Он не желал быть просто инвалидом войны и почивать на заслуженных лаврах. Он живёт памятью о войне и продолжает отыскивать своё слово в поэзии:

Всё помню: немую работу разведки,
Полёгших безусых солдат…
Под сердцем моим пулевые отметки
Доныне к погоде горят.

*****

И удивительное дело – война, которая должна была огрубить, ожесточить юное сердце поэта не смогла сделать этого. В его стихах мы находим восторг, великое благодарение судьбе за возможность жить и иметь собственный Голос:

Я согласен, согласен, согласен
Побрататься с тревогой любой,
Лишь бы не был мой голос безгласен!
Только б, жизнь, не разладить с тобой!
Чтобы петь на неистовом свете,
Разумея: бессменна страда.
Только б русскую душу на ветер
Не пустить – ни про что – в никуда!

Эти строчки из стихотворения «Боль» посвящены первой жене Игоря Николаевича — Александре Агафоновой — первой Прекрасной Даме – сестре милосердия. Именно она в 1944 году спасла и выходила в ленинградском госпитале раненного поэта. Потом привела в свой дом, познакомила со своими близкими. Она в течение многих лет с материнским терпением заботилась, врачевала бунтарский дух «лихого партизана». И укрепляла человеческое достоинство, любовь и веру.
Муж её, адмирал Балтфлота, погиб в блокаду. Сама она была дочерью Петроградского генерал-губернатора. В их удивительном доме бывали Сергей Есенин, Игорь Северянин.
Второй Прекрасной Дамой Игоря Николаевича была профессор Антонина Александровна Вильгельминина. Они встретились в ленинградском университете. В блокаду она спасла университетскую библиотеку. Позже муж её эмигрировал, за что её исключили из профессоров. Этим Прекрасным Дамам Игорь Николаевич посвятил стихи, которые вошли в книгу «Кого люблю».

В послевоенное гражданское время Игорь Николаевич перепробовал массу профессий в основном для того, чтобы прокормить семью. Его
по-прежнему притягивает природа, и он работает егерем, промышляет охотой и рыбалкой в костромских лесах. Он занимается фотографией на Вологодчине; участвует в геологической экспедиции по Прибайкалью; позирует в художественной студии; работает грузчиком и строителем в Ленинграде…
Будучи инвалидом, он не гнушается тяжёлой работы и в результате она спровоцировала выпадение диска в позвоночнике. Вот что напишет об этом времени его друг Лев Маляков: «С адскими болями он лежал в постели и все равно писал. Тайком от его жены я приносил «маленькую», чтобы приглушить боль. Помогало, но ненадолго. Как инвалида войны Игоря положили в Военно-медицинскую академию. Сделали операцию, но неудачно. Через несколько лет операцию пришлось повторить. К перемене погоды донимали сильные боли. Приходилось спасаться наркотическими снадобьями, которые ему выписывали врачи. Когда наркотиков не было, переходил на водку. Потом мучительно выходил из болезни, в рот не брал по нескольку лет. Помогали выйти из «транса», как называл он своё состояние, всё те же стихи. Поэзия была его звездой».

В 1949 году осенью, как говорил Игорь Николаевич, «с третьего захода» он поступил на русское отделение филологического факультета Ленинградского университета, которое закончил в 1954-м.
И всё же полное исцеление от физических и житейских недугов поэт находит на земле:

Я сам земле поклоны бью, —
Без этого нельзя за плугом, —
И песню-борозду пою,
И не таю души пред лугом.

Он врачует себя простой сельской работой:

Ты её не мори
Душеньку,
Дай выпесниться:
Отпусти в косари
Пусть в прокосы выплеснется!

Григорьев, всё больше начинает говорить на «языке отцов и дедов», увеличивает богатство своего поэтического словаря, становится настоящим русским художником Слова. Русская земля — простор и дорога – вот его учителя:

Небо немо и ширОко,
Ветру зябкости не жаль…
Приюти меня, дорога,
Вразуми, зараспечаль.

Его первые стихи опубликовала газета «Псковская правда» в 1956 году.
Это были три лирических стихотворения. «И это было, как первый поцелуй с любимой!» — вспоминал потом Игорь Николаевич.
А с первым сборником стихов – считает Григорьев – ему крупно повезло. Неожиданно для него самого на его творческом пути повстречался замечательный и светлый человек, редактор Татьяна Владимировна Боголепова. Благодаря ей первая книжка «Родимые дали» увидела свет в Лениздате в 1960 году.

01_5

ВЕСНА 1962 г. Слева направо: поэты А.Говоров, А.Вознесенский, И.Григорьев, В.Фирсов.

В Ленинграде той поры Григорьев жил неподалеку от Варшавского вокзала на ул. Егорова в коммуналке, в девятиметровой ком¬нате. Перевез к себе парализованного отца и двух сестренок. Как заядлый охотник, он не мог обходиться без собак. У него были гончие Арфа и Полаз.
Перенаселение не мешало нищему студенту привечать друзей.
Вечерами здесь было шумно, дымно и весело. Завсегдатаем вечеринок был их общий друг, торпедник, Виталий Умецкий, поэт и прозаик, погибший в автокатастрофе, известный прозаик и ученый Федор Абрамов, поэт, доктор филологических наук Владислав Шошин, журналист Владимир Боболин, писатель Глеб Горышин, пскович-земляк Александр Решетов.
Однако в любой компании Игорь всегда был большим мастером оказываться в центре внимания благодаря его невероятному обаянию.

Добрая душа поэта в дружбе не знала границ. Он был на равных с мастером Савелием, жившим на Карельском перешейке, и с художником Ильей Глазуновым, портрет работы которого висел у него в кабинете. Этот портрет очень точно отражал характер и внутренний мир Григорьева, но самому поэту он почему-то не нравился.
Григорьев мог отдать весь толь¬ко что полученный гонорар нищему, пригласить на ночлег незнакомого человека. Это был человек необыкновенный в любых проявлениях, обладал огромной притягательной силой, сам того не по¬дозревая, влиял на свое окружение самым благоприятным образом. И не только в смысле поэзии.

*****

О Фёдоре Абрамове он мог говорить с наслаждением, потому что горячо любил его, и настоящая дружба связывала их родственные души.
Они познакомились в 1953 году, когда Фёдор Александрович был руководителем его дипломной работы. На очередной консультации, после прочтения черновика диплома Григорьева, Абрамов сухо сказал:
— Худо дело, батенька. Литературоведа из тебя не получится. И чего тебе делать, не знаю.
— А я и не собираюсь отнимать у вас литературоведческий хлеб. Мусолить чужие фолианты – не мой удел, — взъерошился обидевшийся Игорь, — пусть лучше «разбирают» меня.
И, чтобы успокоить ученика, Абрамов пригласил его к себе домой. Его большая комната находилась здесь же во дворе университета. Он стал читать начальные главы своего первого романа. Свои ощущения от прочитанного Игорь Николаевич выложил потом в своих мемуарах:
«И, хотя я был никудышным литературоведом, понял, что значит роман Абрамова «Братья и сёстры». Он был, по мощи голоса, первым в решении темы деревни и селянина, то есть родины. Его глубь проникновения в психологию русского человека, его слегка затяжелённый покаянный юмор, его живой искристый русский язык, его нещадная правдивость – всё было значительно и незабываемо. За долголетнее наше знакомство Фёдор Абрамов прочитал мне, возможно одному из первых, немало своих произведений: «Поездка в прошлое», «Жила-была Сёмужка», «Вокруг да около», «Безотцовщина», «Пролетали лебеди», «Медвежья охота». А один рассказ «Однажды осенью» — даже создавался на моих глазах».

А было это в 1961 году в конце октября. Они отправились гонять зайцев к хуторам Гречухина, разбросанным по берегу озера Киимаярве, где жила кума Игоря Николаевича Полина Саввина. Путь был нелёгкий, но вокруг были живописные картины осенней природы: поля, леса, пригорки, перелески – и это вдохновляло и радовало, вселяло и укрепляло силы…
До Гречухина от станции Громово было километров восемнадцать, и они с большущими рюкзаками, ружьями, смычком гончих – Идолом и Арфой – по расквашенной и разгромленной нашей техникой дороге (вдвоём на двух ногах: и у Фёдора Абрамова нога, и у Игоря Григорьева были стреляны в войну) добрались до пристанища лишь к вечеру.
Когда подошли к дому кумы, оказалось, что дом на замке: она ещё не вернулась с работы. На крыльце перед запертой дверью, сиротливо и одиноко сидел посиневший от холода малыш.
— Ты кто такой? – спросил Фёдор Абрамов ребятёнка.
— Шурин сын.
— А почему не греешься у себя на печке, а зябнешь тут?
— Так, в избе один боюсь, там – мыши!
— А где твоя мамка?
— Где, где… Загулявши она на стороне. Вот и жду тётю Полю, — сказал и захлюпал носом, и заплакал тихо, покорно.
Игорь знал, где хозяйка таит ключи. И вот они — все трое – вошли в большую, жарко натопленную кухню. Вскоре и Полина Захаровна с дочкой вернулись домой. А за ними и Шура пожаловала:
— Завернула за сыном вот, – скороговоркой пропела она.
Накрыли стол. Пригласили и Шуру. Часом позже нагрянули и ухажёры-механизаторы. Заиграла гармонь… Зазвучали русские песни и дом наполнился какой-то удивительно тёплой радостью и гармонией от которых русской душе было покойно и празднично…
Уже за полночь, укладываясь в постель, Григорьев предложил:
— Давай напишем по рассказу, обо всём сегодняшнем. Любопытно, что у нас из этого получится?
— Идёт!

Через неделю Фёдор Абрамов читал Григорьеву свой замечательный рассказ «Однажды осенью». Вот что написал в своих воспоминаниях об этом Игорь Николаевич:
«И я был глубоко взволнован зоркостью и проницательностью писателя, его умением отобрать самое-самое в ворохе фактов и деталей, его способностью возвысить обыденную прозу жизни до сверкающей поэтической высоты. Слава Богу, что я тогда был занят стихами и не набил себе шишек на прозе!
Вообще-то Фёдор Александрович удивлял меня нередко. Как-то мы коротали с ним ночь у костра. Почти три часа подряд он пел частушки, одну забористее другой, не повторившись ни разу. Он пропел их не меньше сотни.

Вокруг и около Абрамова вращалось и мельтешило немало литературного и окололитературного люда, который курил ему фимиам. Но Абрамов ко всему этому был более чем равнодушен.
А сегодня никто не ставит под сомнение отзывы о нём крупнейших английских и американских издательств: «лучший современный писатель земли», «самый значительный прозаик наших дней», «лучший писатель-деревенщик» и т. д.
Наши добрые отношения вряд ли можно измерить какими-то словами, но, видит Бог, я любил этого человека».

Через судьбу русской северной деревни Фёдор Абрамов показал многострадальную судьбу всей России. Через судьбу своих земляков он показал жизнь и судьбу всего российского крестьянства. Он высоко ценил роль русской женщины-труженицы-воина во время Отечественной войны. В романе «Братья и сёстры» он прямо говорит о «Великом подвиге русской бабы открывшей в 1941 году второй фронт, быть может, не менее тяжкий, чем фронт русского мужика». Таким образом, он утверждал, что войну в России выиграла русская баба. Надо сказать, что эта мысль долгое время не давала покоя и мне. И вот однажды она реализовалась в стихотворение, которое я принёс показать Игорю Григорьеву:

Русская баба

Великую Отечественную войну в России
выиграла русская баба.
Фёдор Абрамов

Не жалеют русской бабы
И она, как лошадь, прёт
Через кочки да ухабы,
Сколько может, столь везёт.

В зной ли в холод леденящий,
В молотьбу, в косьбу, в жнивьё,
Чем сильнее баба тащит –
Больше валят на неё.

Был, наверно, прав Абрамов –
Мужику не будь в вину —
В том, что выиграла баба,
Баба русская войну.

Как и раньше, так и ноне
Всю страну на божий суд,
Как породистые кони
Бабы русские несут.

01_3

С мамой Марией Васильевной и Еленой Николаевной Морозкиной

Прочитав стихотворение, Игорь набросился на меня с криками, с воплями. Он не то обнимал, не то бил меня по плечам. Звал Елену Морозкину: «Лена, Лена! Иди сюда, скорее. Ты посмотри, что он написал!»
Когда Елена Николаевна прибежала из своей комнаты к нам на кухню, он весь красный от возбуждения снова прочитал всё стихотворение и потом с каким-то искренним сожалением и горечью произнёс:
— Это стихотворение я должен был написать! Ведь я, как никто, знал жизнь русской бабы, её военную судьбу…
— Да, ладно, Игорь Николаевич, у вас есть прекрасные стихи о женщинах: Фотинья, Анна, Люба Смурова…
— Нет, старик, этот стих у тебя – высший пилотаж. Ужо, покажем Малякову, у него таких, — тоже не найдётся: просто, ёмко, образно… Молодец!

Вторая книга Игоря Григорьева «Зори да вёрсты» вышла в 1962 году. Потом были книги: «Листобой» 1962, «Сердце и меч» 1965, «Горькие яблоки» 1966. Росла известность поэта в литературной среде – налицо был его яркий прорывающийся сквозь рутинные издания самобытный и звонкий голос. Однако критика старалась его, как бы ни замечать, а порой и пощипывала за «смелость употребления народных диалектов».

Вот что написал о Григорьеве критик Аркадий Эльяшевич (Поэты, стиль, поэзия. Лениздат, 1966, с. 290): «Жизнь не баловала И. Григорьева. Его поэтическая судьба сложилась необычно. Выступив перед читателями с первыми стихотворными сборниками уже в зрелые годы, он и сегодня остаётся пасынком критики. А между тем оригинальность творческого голоса поэта не подлежит сомнению. Взять хотя бы богатство его поэтического словаря. И. Григорьев гордится тем, что пишет на «языке отцов и дедов». Однако в употреблении старинных слов и слов псковского диалекта у него нет нарочитости, и, может быть, поэтому лексика его произведений не оставляет впечатления архаичности или стилизации. Читая стихи Игоря Григорьева, думаешь об удивительном совпадении языковых средств с поэтической темой».

Но даже и по прошествии более двух десятков лет, когда творческий багаж Игоря Григорьева достиг более двух десятков книг, официальная критика так и не обласкала поэта. Как будто этих замечательных изданий и не было. Ни в центральной, ни в местной прессе, об этих изданиях не было ни слова. Это замалчивание, отчуждение творчества поэта вряд ли было случайным явлением.
Как пишет доктор филологии Владислав Шошин: «Муза Игоря Григорьева никогда не прислуживала власть имущим, ни «левым», ни «правым», но верой и правдой служила Совести и России. К тому же поэт всегда имеет собственное мнение, которое выражает своим, да ещё и далеко не робким голосом. О таком авторе самое надёжное – «не шуметь».

*****

Ещё одной Прекрасной Дамой в жизни Игоря Григорьева была Светлана Молева. Это была любовь с первого взгляда уже зрелого поэта и начинающей только ещё распускаться, как цветок, юной поэтической души,
трепетной и нежной. Поэзия, хоть и ненадолго, связала эти два пылких любящих сердца, стала их смыслом, их воздухом. Для Светланы этот союз безусловно стал взлётом её собственного поэтического голоса и первую её книжку Игорь Николаевич помог ей выпустить, как учитель и наставник. Потом, уже после смерти Игоря, Светлана Молева вспоминала:
«Он много лет назад сам учил меня знать цену слову:
«В строке не может быть проходных, случайных, необязательных слов. Ты должна забивать их туго, как патроны в обойму…».
Что ж, видно, уроки не прошли совсем даром.
Многие из нас стали ему только краткими попутчиками на этом его стремительном пути, требующем постоянного душевного напряжения и полной отдачи. Взлеты и падения — конечно, литературный штамп. Но я вижу его, летящего по Октябрьскому проспекту, безоглядно выкрикивающего стихи, и себя, деревенскую школьницу, стыдливо, но изо всех сил выбивающуюся — рядом. Стыдливо потому, что встречные пересмеиваются и, как горох, рассыпаются по сторонам. Таким был день нашей первой встречи».
Припоминая о своей совместной жизни с Игорем Николаевичем, она писала:
«Крученый, верченый» (как он подсмеивался сам), всем неудобный, но столь представительный, что друзья и враги плотно обстояли его, он время от времени прорывался и уходил, оставляя всех.
И сколь бы теперь не вспоминали и не писали о нем, нам и всем миром не собрать малой доли стремительного, яр¬кого, разрываемого противоречиями образа. Скорее всего, не удастся даже последовательно выстроить биографию, разбросанную по всей стране, и на долю его биографов, когда Россия поднимется и достанет у нее досуга вспомнить своих сыновей, выпадет нелегкий труд.
Одна из последних поэтических книг Игоря Григорьева биографична и называется «Крутая дорога». Как ее редактор, я, безусловно, и сразу согласилась с этим названием. Вот она передо мной. И думается теперь: на свое неслабое мужское плечо примерял он эту дорогу.
Не крутая она — жестокая.
Да, жестокая дорога поэзии стремительно пронесла его мимо нас. Многие шарахались в стороны, называя его шутом и кривлякой.
Он не оглядывался.
Другие уязвляли больно, навешивая ярлык графомана»

Эти другие были критиками – поверхностными и недальновидными, пытавшимися обвинить в употреблении чуждых слов и оборотов. На что Светлана Молева резко и твёрдо отвечала:
«Ему претили нерусские слова и чувства. Таким мощным, неподдельным, генетически чутким было его ощущение родного слова — слова всеобъемлющего, оплодотворившего весь мир.
Но, конечно, строку не всегда удавалось зарядить, как обойму. И попутчики часто попадались не из тех, с кем можно было идти в разведку (а он именно с этой меркой подходил к людям). И падения бывали такие жестокие, что еще не приспело время поминать о них. Да не приспеет ни-когда.
Но именно в один из таких, кажется, безвыходных моментов судьбы, написаны эти летние, чистые, хрестоматийные строки:

Покойны жёлтые озёра,
Спокойны синие пески:
Они как старость без укора,
Они как юность без тоски…»

*****

Игоря Григорьева и Льва Малякова связывала большая и старая дружба длиною в 53 года. Они знали друг друга ещё со времён войны. Воспоминания об этом Лев Иванович оставил в статье «Уйдя, он остался с нами» (Псковская правда, 14 октября, 1998 года).
«Свела нас партизанская тропа в суровом 1943 году. Псковщина горела в пожарище войны, горела в буквальном смысле этого слова. Фашисты, отступая, сжигали все подряд — города, села, деревни, даже одиночные сенные сараи, чтобы лишить партизан пристанища.
Меня с Игорем Григорьевым послали в Псков за секретными документами. Об этом эпизоде у меня рассказано в романе «Страдальцы» и в книге «Контрразведка», поэтому не буду повторяться.
Лишь отмечу: я с ним тогда встретился впервые, и он тогда произвел на меня неизгладимое впечатление, примерно таким же оно оставалось на все годы нашей дружбы. Он был энергичен, говорлив, поры¬вист и непредсказуем. Пока мы шли до Пскова, он прочитал мне массу стихов, в том числе и своих, написанных во время оккупации, и заразил «вирусом» поэзии, правда, этот вирус лёг на готовую почву.
До сих пор во мне звучат его набатные строки:

Обозы, обозы, обозы
Такое, как в дни старины.
Искромсаны в щепки березы
Нещадной секирой войны…

Слова, как пули, пробивали меня насквозь, вонзались в сердце, приводили в восторг. С ними легче шагалось. Игорь читал стихи с напором, в его исполнении каждое слово гудело колоколом. Тогда меня поразил не столько смысл, потому что война была рядом, мы нагляделись на нее, сколько чувство, вызванное все¬общей бедой».

После войны они вместе учились в ленинградском университете.
Но после окончания Маляков приехал в Псков, а Григорьев остался в Ленинграде. В то время в Пскове не было писательской организации, а было созданное в 1956 году областное литературное объединение, которое возглавлял молодой журналист Лев Маляков.
В области также не было издательства. Книги и брошюры издавались под «крышей» областной газеты. Руководство области понимало, что для активизации творчества в области необходима писательская организация.
Первый секретарь областного комитета КПСС И.С. Густов поручил Льву Ивановичу пригласить на жительство в Псков члена Союза писателей Игоря Григорьева. Маляков выполнил это поручение. Игорь Григорьев из Ленинграда переехал в Псков, и стал первым секретарем псковской писательской организации, которая была создана в 1967 году.
Прожив в Ленинграде четверть века, где у него были известность и приличные средства к безбедному существованию, он с радостью вернулся на родную Псковщину, на берега Великой и Псковы:

Мне не в Невском жаться скопище,
Не локтями ближних пхать –
У реки, низины топящей,
Песней зори колыхать.

По-разному отреагировал Псков на возвращение своего сына-земляка. Друзья встретили с радостью, недоброжелатели с усмешкой и затаённой враждебностью. Одни считали его чудаком, другие упрекали: «С жиру бесится!», третьи предсказывали: «Пофасонит и обратно укатит!».
Свои же «товарищи по перу» упрекали в нарушении законов «соцреализма».
Ему припомнили работу в немецкой комендатуре во время войны.
Его шантажировали, пугали, писали на него доносы и поклёпы — «стучали куда следует».
И к тому же «персека» И. С. Густова перевели работать в Москву, а «новая метла» не хотела терпеть выходки строптивого и странного поэта Григорьева.

*****

Нужно отметить с каким трудом книги Гигорьева пробивались на свет: их зарубали, гнобили, подвергали сомнению их поэтическое начало, но они выживали, поднимались и в конце-концов выходили чистыми к своему читателю. Как пример Владислав Шошин приводит издание книги «Русский урок», в предисловии, к которой, он пишет: «Нельзя не остановиться на мытарствах, выпавших на долю этой книги. Первоначально рукопись была предложена издательству «Советский писатель» в 1979 году. На неё написано шесть (!) рецензий. И наконец – 15 января 1988 года – редакторское заключение: «Игорь Григорьев предстаёт в новой книге сильным, оригинально мыслящим поэтом. В своё время он получил от двух рецензентов самую настоящую отповедь за якобы неразборчивое использование местного диалекта и т. д. Должна сказать, что поэтический язык И. Григорьева привлекает яркостью, образностью, знанием языка народного… Предлагаю рукопись И. Григорьева в план выпуска 1990 года.
Потом план выпуска отсрочили на 1991 год. Теперь издание рукописи Игоря Григорьева перенесли уже на 1992 год. Но долготерпение автора тоже не могло длиться вечно… Такова предыстория рождения этой книги. Грустная история – самоуправство чиновников от поэзии»

А между тем Григорьев стал настоящим мастером. Об этом сами за себя говорят его эпические полотна – поэмы «Зажги надежду», «Колокола», «Стезя», «Плач по Красухе», «Обитель», «Двести первая верста», «Вьюга»… Внутреннее содержание поэм основано на понятиях: Правда, Совесть, Любовь. Как в поэмах, так и в лирических стихах главный стержень – любовь к Родине, Псковщине, к судьбе простого народа:

Горемаятная родина,
Горемаятные мы:
На пустых холмах – болотина,
На болотине – холмы.

Или вера сгила начисто?
Или верится до дна?..
Даже пляшется, как плачется:
Плач – под пляску, мать родна!

Да когда же нам наплачется
Во пиру судьбы-тюрьмы?
Неужели не отважиться,
Встав, напомнить: кто есть мы?

Он оставался, по-прежнему независим, а значит не всем «удобен». И, в конце концов, его просто отпихнули, обошли и замолчали. На что Григорьев отреагировал внешне спокойно:

Я, родина, тебе не надоем
Ни шумом, ни докучною любовью.
Не знай меня, свети пока любому.
Я подожду. Тебе не надоем.

Но это – только внешне. Что пришлось пережить на самом деле – одному Богу известно. Даже в войну Григорьеву не пришлось встретиться с подобным предательством:

Мои собратья по перу
Не поделили «псковской славы»,
И я, доколе не умру,
Не позабуду той отравы.
Нет, не с цианом порошки
В стакане водки. Проучили
Меня надёжней корешки –
В глазах России обмочили.
Вот это было так беда,
Не просто жизни оплеуха:
Не с ног сшибала – я тогда
Лишь чудом не свалился с духа.

Игорю Николаевичу пришлось уйти с должности секретаря псковской писательской организации, которую он создал. Как вспоминал Лев Маляков:
«Но он и не держался за это тогда «хлебное» место, заболев, оставил секретарство.
К этому времени относится травля, которой подвергся Игорь Григорьев со стороны некоторых псковских писателей. Ему пытались приклеить ярлык предателя родины, фашистского пособника. Лишь благодаря работникам КГБ, которые располагали документальными данными о подпольной деятельности Игоря Григорьева в оккупированной фашистами Плюссе, позорное пятно было снято. Тогда деятели местного масштаба стали обвинять поэта в неуживчивом характере.
Наверное, эта «неуживчивость» притягивала, как магнитом, к нему творческую молодежь. Его квартира на Рижском проспекте превратилась в поэтическую мастерскую. В ней читали стихи, готовили рукописи к печати, обсуждали новые книги».
В его доме, на Рижском проспекте, 57, не раз были желанными гостями Фёдор Абрамов (его университетский друг и товарищ по рыбалке), Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Василий Белов, Михаил Дудин, Ираклий Андроников, Юрий Бондарев, Семён Гейченко, Глеб Горбовский…
Я, как-то сказал, что обожаю Горбовского. Григорьев тут же отреагировал:
— Возьми, напиши ему, пошли свой сборник. Я адрес дам, но ты не говори, что я дал. Ещё обидится. Я знаю он очень занятый человек.

*****

С Александром Гусевым у Игоря Николаевича были поистине братские отношения. Они не иначе, как «брат» друг друга не называли.
Однажды Саша поведал такую историю:
— Когда у меня случилась беда, сгорел дом, и я остался без угла, я жил в его квартире на улице Гражданской 8 лет.
— А почему сгорел дом?
— Это какая-то фантасмагория. Я и сам толком не могу понять. Дом сгорел 23 июля 1976 года, а перед этим было два предупреждения с интервалом в один год: 23 июля 1974 и 23 июля 1975. Оба раза я попадал под машину и потом в больницу. А в доме, видимо, должен был сгореть…. Тут мне Григорьев и помог, приютил. Для меня он — образец человеческого бескорыстия. Характер у него непростой, не все его понимают, но о людях творческих, о поэтах — по общим меркам не судят. А он настоящий поэт, и
какой!

Здесь я хочу сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о сыне Игоря Григорьева Григории Игоревиче.
Григорий Игоревич врач-психиатр и нарколог, вице-президент Международного института резервных возможностей человека, имел в Пскове его филиал и каждую субботу, и воскресенье приезжал в Псков из Санкт-Петербурга для проведения сеансов лечения. Лечил он от алкоголизма методом церковного зарока, и надо сказать его сеансы пользовались огромным успехом. Григорий сам писал прозу и к этому времени у него были изданы две книги. Александр Гусев работал у него, а Григорий Григорьев был внимателен к своему подопечному, всячески помогая.
В прошлом Григорий Игоревич служил врачом на подводной лодке. Хочу отметить его пристальное отношение к творчеству своего отца, которое он выразил в письме, написанном ещё во время службы «с края света, с беспредельных берегов земли Русской»:
«Чем дольше я живу, тем глубже начинаю понимать его стихи. Я их часто перечитываю, многие из них для меня, как молитва. В них истинная боль и крик вещей русской души! Кто из нынешних поэтов постиг в такой глубине истоки Русской земли? В его стихах сплав времён, их неразрывное единство. Повторяю, стихи его, как молитвы и сами собой входят в память. Теперь я знаю: отец прежде других, в одиночку, начал тот бой за наше будущее, о котором мы узнали лишь сейчас. Его пронзительные строки будят уснувшие сердца не в пример всевозможным усыпляющим бравурным маршам. То, что я написал, – это моё глубокое убеждение».
Такое всецелое понимание творчества отца, говорит не только о сыновней любви, но также и о ясном, незамутнённом взгляде на всю его поэзию.

Однажды Григорий Григорьев, привёз из Питера мебель. Мебели было много – целый рефрижератор. Это были в основном книжные и платяные шкафы и раскладная кровать для Игоря Николаевича, и ещё для Саши Гусева – книжные шкафы и полки, кухонный шкаф, голубая керамическая плитка для кухни. Всё в разобранном и упакованном виде.
И началась мебельная эпопея.

Сначала мы с Сашей разобрали и вынесли старые встроенные шкафы в прихожей квартиры Григорьева. Убрали и очистили помещение. Вынесли старую кровать Марии Васильевны и взамен собрали и поставили новую – раскладывающуюся. А на место удалённых встроенных шкафов собрали и поставили четыре платяных. Затем собрали и поставили ему пару книжных шкафов. Больше ничего не помещалось, и Григорьев щедрой рукой подарил один книжный шкаф мне – за работу, и один Льву Малякову – просто так.
Всё оставшееся велел везти Саше Гусеву.
Игорю Николаевичу доставляло огромную радость не брать, а давать что-то людям. Он очень любил делать своим друзьям подарки. И попробуй, откажись – обидится и даже перестанет разговаривать!

Александр Гусев был настоящим прирождённым редактором, таким, который понимал, что главное – не нарушить индивидуальность автора.
И я бесконечно благодарен судьбе за то, что мою первую книжку «Иду на ваши голоса» редактировал Александр Гусев.
Редактировал после составления и редактирования Игорем Григорьевым.

А получилось вот что.
Игорь Григорьев меня торопил с изданием первой книжки, и, видя, что я «не шевелюсь», сам взялся за составление. Сел за машинку, потребовав у меня всё, что есть из написанного и за неделю приготовил рукопись на два авторских листа (1400 строк).
Когда мы с Гусевым стали читать эту рукопись, стало понятно, что от меня там осталась половина. Остальное – чисто Григорьев.
И произошло это оттого, что поэтический язык самого Григорьева был настолько ярким, народным и самобытным, что стоило ему добавить в мой стих хотя бы одно слово или рифму (грубо говоря) типа «звень – голубень», и Мухиным уже не пахло.
— Да-а, так дело не пойдёт — сказал Саша – надо всё переделывать.
— А как же Григорьев? Ведь он страшно обидится.
— Григорьева я беру на себя, ты не вмешивайся. Рукопись я тоже беру на себя, отредактирую, не волнуйся.
После случившегося Григорьев года полтора не разговаривал с Сашей.

*****

Мать Игоря Григорьева – Мария Васильевна — была энергичная весёлая старушка, сильно похожая на мою бабу Дуню. Она была светлой, даже какой-то, солнечной, всегда приветливой, улыбающейся и разговорчивой. Она никогда не отказывалась от приглашения съездить ко мне на дачу и нарвать к обеду какой-либо зелени.
На даче она чувствовала себя, как дома, в «своей тарелке». Всё знала, обо всём судила, давала советы, а зелень рвала с «куста», пробовала, отправляя её в рот немытой. Когда ей говорили, что надо бы помыть, отвечала:
— Ерунда, в деревне грязи нет.
После одной из первых таких поездок Игорь Григорьев просто сиял и исходил комплиментами, и благодарностями за «витаминное чудо».
Однако подняв палец вверх, и показав на зелёную травку, (это была веточка кинзы или кориандра) громко и резко, почти прокричал:
— Но чтобы вот эту гадость, ты больше никогда мне не давал!
Я чуть было не задохнулся!
Я потом прочитал, что название кориандр происходит от греческого «клоп», так как в незрелом состоянии растение издаёт резкий запах клопа. Тем не менее, к моменту созревания зелень почти не содержит неприятного запаха, а приобретает приятные вкусовые качества.
Я оправдывался, как мог, говорил, что Мария Васильевна всегда рвёт сама всё что захочет, и я не могу ей это запретить. Тем более нам с женой ничего этого не жалко, а ты уж, Игорь Николаевич, смотри сам – что ешь.
Я относился к нему с пониманием, потому что и сам не переносил удушливого аромата этой сильной пряности, особенно, если случалось невзначай разжевать её веточку. И я совсем не понимал тех людей, которым этот аромат даже очень нравился.
— Вот, когда я буду грузином, будешь возить мне эту гадость. А пока – не надо. Очень тебя прошу. Мама, слышишь! Не рви её больше…
— Да, хорошо, хорошо, поняла, больше не буду её рвать.
— Всё остальное рви, а её – не надо — говорил Игорь Николаевич и как обиженный ребёнок морщил лицо, как будто опять невзначай ему пришлось разжевать эту злополучную травку.

*****
Елена Николаевна Морозкина была последней верной его Прекрасной Дамой. Кандидат искусствоведения, защитник исторических и культурных святынь Пскова. Она писатель-публицист – автор книги о Пскове «Щит и зодчий». Она поэт – автор книг «По Руси», «Распутица», «Осенняя песня».
К моменту знакомства Григорьева с Морозкиной они фактически были оба одиноких человека.
Морозкина задела за живое тем, что своей напористостью и желанием возродить прекрасные исторические памятники – Крыпецкий и Мальский монастыри – она врывалась даже в кабинет секретаря обкома и стучала своим маленьким кулачком по столу и добивалась своего. Спасала исторические ценности, и этим «потрясла» Григорьева, любившего всё русское, отечественное. Годы их совместной жизни были годами гармонического согласия и творческого настроя. И всё это время Музы не покидали их гостеприимного дома. Григорьев посвятил Морозкиной балладу «Именины», где написал:

Было поздно или рано:
Лес и озеро затихли
Или, может, не проснулись,
Нежась в ласке голубой.
Ни ветринки, ни тумана,
А и есть они, до них ли?
Мы нашлись, к себе вернулись –
Ты да я, да мы с тобой.

И в этих словах заключен ключ к пониманию того, что оба они не только нашли друг друга, но и каждый нашёл себя самого – свой особенный творческий голос. С приходом Елены Морозкиной в жизни Игоря Григорьева возродились понятия домашний очаг и домашний уют. Его быт, его духовная и творческая жизнь вошли в устойчивое русло. И до конца своих дней он уже не ощущал того одиночества, которое было раньше.

Сейчас мне хочется обратиться к воспоминаниям Елены Морозкиной, которые были опубликованы в «Псковской правде» 28 октября 1998 года, где она даёт яркое описание жизни и творчества Игоря Григорьева:
«Игорь Григорьев — уникум, поэт Божьей милостью. Это, прежде всего и на все времена.
Стихи его останутся жить с нами, а в них — его душа.
И вместе с тем Игорь — подпольщик (а было ему 18 лет!).
Игорь – партизан.
А после войны Игорь — охотник, Игорь — каменщик, Игорь — фотограф (в том числе — участник археологической экспедиции в Забайкалье), Игорь — студент литфака Ленинградского государственного университета, который он окончил. (А чтобы заработать, позировал в Академии художеств — недаром он был красив).
Игорь — создатель Псковской писательской организации и ее руководитель в течение многих лет.
Игорь Григорьев — яркая личность и яркий поэт. Глубинный талант, глубинно-чистая душа, предельно искренняя, неспособная лгать. Предельно (или даже запредельно) самоотверженная.
Даже незнакомому, нуждающемуся человеку он мог отдать последнее. Вспоминается такой эпизод. Женщина, лишившаяся рук, строила для себя дом, но ей не хватило денег на кровлю. Она попросила о помощи через газе¬ту. Игорь получил пенсию и послал ей деньги. Кровлю возвели, но ее сорвало вихрем. Он послал ей еще. В прошлом году эта женщина, выступая по радио, сказала, что Игорь помог ей «из своих сбережений».
Никаких сбережений у него не было. Он отдавал последнее.
Любовь к Родине была для него главным в жизни, а стихи — его сутью.
Подпольщик, партизан, он был весь изранен, изрезан хирурга¬ми. Больницы. Больницы. Больницы…
А острые реакции его, которые порой прорывались, шли от болезней и от мировосприятия, свойственного поэтам.

До конца дней ему приходили письма с обращением «товарищ- командир!». Он был инвалидом II группы Великой Отечественной войны.
Без родной природы Игорь Григорьев не мог. Он знал ее таинства, подобные чудесам. Он был страстный рыболов, это было для него слиянием с природой. Он всегда был готов помочь братьям нашим меньшим».

*****

С Валентином Краснопевцевым у Игоря Григорьева были очень тёплые, дружеские отношения. Они вместе учились в Ленинградском университете, но тогда их знакомство не состоялось, потому, что слишком большое было меж ними расстояние – целых два курса.
Познакомились они в Пскове, куда Игорь частенько приезжал. И однажды судьба сделала их соседями по Гражданской улице. Их дома стояли буквально через двор, и они очень часто ходили, друг к другу в гости. Игорь уже был известным поэтом. Валентин, хоть и начал писать стихи очень
рано – в одиннадцать лет — но держал их под спудом. А вот именно Игорь Григорьев возродил в нём, заброшенный было интерес к поэзии:

Я в твой цех поступил подмастерьем,
Дорогой мой учитель и брат,
Нелегко отворяются двери,
А потом не пускают назад.

Они были родственными натурами не только по творческим установкам, но также и по отношению ко многим принципиальным жизненным проблемам. Общими были, в частности, боль и печаль, связанные с раздором в тогдашней писательской организации, финалом которого явился выход из неё группы её членов и создание Объединения псковских писателей, к которому принадлежал и он, Краснопевцев.
Валентин Павлович был филолог по образованию, журналист по
профессии, писатель по призванию и просто энциклопедически образованный человек с блестящими знаниями русского языка. А в Объединении псковских писателей он был незаменимым редактором и корректором всех выходящих в свет произведений и книг.
Игорь Николаевич все свои последние сборники отдавал корректировать Краснопевцеву.

*****

Иногда у Игоря Николаевича появлялось неуёмное желание цитировать чужие стихи. Меня удивляло то, что в свои преклонные годы он мог свободно по памяти читать стихи Пушкина, Лермонтова, Ахматовой, Пастернака, Рубцова, Гете (на немецком языке) и многих других поэтов. И
всё-таки, из всех поэтов ему родней и ближе был Есенин:

Я, до дна весенний,
Полюбил печаль:
Что я не Есенин,
Мне до боли жаль.

Его привлекала в Есенине работа над расширением пределов поэтической лексики, над использованием диалектизмов. Как и Есенин Григорьев уделял пристальное внимание народному слову. Знание и живое ощущение народного фольклора, позволили поэту создать истинно народные песенные произведения:

В селе петушья куролесица,
Морозный дым над ним повис.
Надкушенный покромок месяца
Скупые крошки сеет вниз.

Как вздох – калитки оробелые,
Как трепет птахи в кулаке.
Берёзам снятся ночи белые
Да пенье вёсел на реке.

Берёзам долго, горько страждуя,
До лета время коротать…
А Русь везде, у пня у каждого, —
И злая мачеха и мать.

И конечно, Игорь Григорьев, как поэт и, прежде всего, как человек, оставил неизгладимый след в моей судьбе. Он оставлял такой след в каждом человеке, в каждой душе, соприкасавшейся с его собственной: яркой, горячей и вдохновенной. Его бескорыстность удивляла и пугала. Вот, кто поистине мог отдать последнюю рубаху и не только для друга, а для просто нуждающегося.
Его поразительно щедрая душа, не потому ли и была такой «горемаятной», как определил он сам. Не о себе – о других думал он всегда и всюду. Не свои – чужие стихи «пробивал» он в газеты, давая путёвку в жизнь молодым талантам.
На моей памяти были примеры, когда Игорь Николаевич помогал кому-то из поэтов деньгами на издание книги. Помогал и мне. Отказаться было невозможно. Его желание – помочь – для всех было закон, который не отменялся и не оспаривался. И я был рад, когда удавалось, хоть как-то, отплатить ему за его доброту и щедрость.
Когда в 1994 году он задумал выпустить книгу «Кого люблю» я взял на себя хлопоты по художественному оформлению, а также нашёл типографию, чтобы издать книгу. То же самое я осуществил с двумя последними книгами, вышедшими у Григорьева в 1995 году: «Набат» и «Боль».
А уже после смерти Игоря Григорьева, работая в издательстве «Курсив», я был одним из составителей благотворительного издания – книги памяти к 75-летию поэта. (1998). Это была книга избранных стихов «Любимая любимой остаётся», куда вошла и поэма «В колокола». Тираж её был 300 экземпляров, и издана она была в рекордно короткие сроки – за неделю.

Таких патриотов, как Игорь Григорьев, до конца, до слёз любивших свою Родину, я не встречал никогда. И у него было особенное чутье родного русского слова, которое не даётся простым усвоением институтских истин, но лишь глубоким постижением всей мудрости, меткости, сочности языка. И это подтверждает главное его богатство – стихи. Чистые, русские…
Звонкоголосые, как трели утренних соловьёв, простые, как капли росы на траве:

Дорогие лесные пустыни,
Серой ольхи плакучий разбой.
Здравствуй, робкая былка полыни!
Мне нисколько не горько с тобой.

Неказиста трава, неприглядна,
Худосочна – и что там ещё?
Мне надёжно с тобой и отрадно
Опереться на дружье плечо.

Ни обиды на сердце, ни боли,
Тихий свет – от земли до небес…
Как давно мы не виделись, Поле,
Не аукались, Песельник-Лес!

Ты дубы на полянах огромнишь,
Рвёшься к зорям, орёл крутокрыл.
Ты меня поневоле не помнишь,
Я по воле тебя не забыл.

Будет всякое, всякое будет
В наших судьбах, таких горевых:
Нас прогонят, обманут, осудят,
Нас отвергнут от зорь заревых;

Нас ещё позабудут, забросят,
Опалят беспощадным огнём
И железной секирою скосят…
Только мы всё равно не умрём.

Хоть чего натвори-понаделай,
Присудив доконать на корню, —
Наши корни в земле порыжелой
Не унять никакому огню.

Игоря Григорьева литературные критики иногда сравнивали кто с Николаем Рубцовым, кто с Сергеем Есениным… Но, безусловно, у него был ярко выраженный собственный голос. И главное место в его лирике занимала любовь. Любовь к России, к людям, к природе, к женщине, к жизни.
Его с полным правом можно назвать певцом Русской Земли:

От деревенщины моей,
От сельской простоты
Остались только горечь пней
Да ломкие кусты.

Давно повален тёмный бор,
Дремучий, вековой,
Причастен к ней и мой топор,
К той рубке гулевой.

Ни горожанин, ни мужик,
Своей родне ничей,
Я раскалённым ртом приник,
Но глух сухой ручей.

Остались горстка чабреца,
(Бывало, пили чай)
Да незабвенного лица
Прощальная печаль.

Я разучился просто жить
И бросил просто петь.
Теперь уж поздно дорожить –
Копить копеек медь.

И Русь не та, и сам не тот —
Иные времена.
Но в ворохе золы живёт,
Горит моя вина.

И вот они, полные драматизма и сердечного накала стихи о любви:

Не думай, что я обездолен,
Что сбился с веселья давно:
Поскольку я лирикой болен,
Мне сердце беречь не дано.

Но поэту дано умение и мастерство сочетать народно-песенную образность с кругозором эпической широты и с лирически-щемящей психологической проникновенностью. Такова вся поэзия Григорьева: и стихи, и поэмы.
Как отмечал литературный критик Владислав Шошин «такой самозабвенный восторг, такая отдача во власть вдохновения, такое молитвенное благодарение земле и небесам за дарованную жизнь и возможность стать человеком, что диву даёшься: в наше безродное время – такой русский поэт».
И свой рассказ-очерк об Игоре Григорьеве я хочу закончить тоже словами Владислава Шошина сказавшим в 1995 году: «семьдесят пять лет тому назад Сергей Есенин горевал: «Я последний поэт деревни…». Однако время доказало: Сергей Есенин – не последний, но доныне первый поэт, и не только деревни – Руси. Первый! Но не единственный. Есть и другие. И среди них – «поэт последней деревни» Игорь Григорьев.
Обращаясь к многострадальной русской сельщине, поэт утверждает:

Здесь радоваться и радеть,
И верить, верить без оглядки!
И никуда, хоть нет отгадки,
От этих нив себя не деть

И эта исповедь – истина нашего трагического века, которую нельзя победить, ибо она вечна. И долго быть певцу её!».
Певцу Русской Земли Игорю Григорьеву.

Игорю Григорьеву

Я руками белыми машу,
Но опоры в воздухе не чувствую
Валерий Мухин

Я много дней провел в печали,
Во тьме, в глуши,
Когда уста твои сказали:
«Маши, маши…

Маши ручонками, дружище, —
Прекрасен миг…
Маши, душою ты не нищий,
Маши, старик…»

И вот тебя уж нет на свете,
А я дышу…
Лечу и слышу звуки эти.
Машу, машу…

Пленил ты чистым бескорыстьем
Своей души.
Зажег огнем горячих истин:
«Маши, маши…»

Машу — и муза воспарила,
Пришла любовь.
Ты щедрым был, ты дал мне силы
Воскреснуть вновь.

Игорю Григорьеву

Боль

Я не буду ничуть удивляться,
Говорить, что обижен судьбой, —
Надо мной ещё будут смеяться,
Как смеялись уже над тобой.

Вижу всё, что меня ожидает:
Горькой правды земная зола.
Скоро Песня моя отрыдает,
Обессилев от горя и зла.

В ней любя, умоляя и споря,
Начинял я лекарством словцо,
В откровенном прямом разговоре
Только Правде смотрел я в лицо.

Мне никто никогда не поможет,
Ни враги, ни друзья, ни врачи.
Сердце Мука смертельная гложет –
Улыбайся, терпи и молчи.

Потому, что такие мытарства
Порождает особая боль.
И врачуют её не лекарства,
А крутая и грубая соль.

На фотографии автора Игорь Николаевич, Мария Васильевна и Елена Николаевна, 1993 год.

Солдат духовной империи

К 55-летию со дня рождения поэта Вадима Негатурова

Негатуров

                   05.12.1959 -02.05.2014

Нынче писать гражданские стихи не модно. Сразу же услышишь про излишнюю патетику, несовременность, ура-патриотизм, отсутствие утончённости, элитарности, иносказаний и прочие «недостатки» стихотворения. Впрочем, и сам я, порой, читая тот или иной пафосно-гражданский стих задумываюсь о том, что побудило автора писать на эту тему? Верю ли я ему?
В 2013 году на фестиваль «Словенское поле» поступила заявка из Одессы, от неизвестного мне тогда поэта Вадима Негатурова. Скажу честно, прочитав его «Солдаты духовной империи», я не до конца поверил автору. Какие солдаты духовной империи? Где они? Где эта империя? Тогда я ещё не осознавал, что именно один из этих солдат, солдат Веры, солдат Духа и написал это стихотворение. Это понимание пришло позже.
А вот «Мужская молитва» задела, зацепила своей близостью к моему восприятию этого мира, моему понятию добра и зла, предназначения мужчины, его места в жизни, образа жизни и мужского счастья.
Я специально не цитирую стихи, так как ниже они размещены в полном объёме, в авторской редакции, с авторскими же примечаниями и ремарками. Но цитату из «Марша Куликова поля» я всё-таки поставлю:

«Снова Русь в опасности! Сегодня — наш черёд
доказать любовь свою к Отечеству!
…Делом доказать любовь к Отечеству!
…Кровью доказать любовь к Отечеству!
…Жизнью доказать любовь к Отечеству!»

И он доказал эту любовь: делом, кровью, жизнью. Как доказал и то, что каждая строка его гражданской лирики – не пустые слова, не саморисование, но образ мыслей, жизни и… смерти.

Андрей Бениаминов, г. Псков

Ниже читателю предлагаются стихи Вадима Негатурова, а также стихи авторов – участников фестиваля «Словенское поле – 2014», посвященные памяти Вадима Негатурова и Одесской трагедии.


Вадим  Негатуров
Солдаты Духовной Империи

Евпатию Коловрату, Александру Невскому, Дмитрию Донскому, Патриарху Филиппу II, Ермаку Тимофеевичу, Богдану Хмельницкому, Антону Головатому, Александру Суворову, Петру Багратиону, Александру Грибоедову, Федору Тютчеву, Петру Столыпину, Патриарху Тихону, Николаю и Льву Гумилёвым, Георгию Жукову, Дмитрию Лихачеву, Сергею Королёву, и многим, многим другим, в том числе и ныне живущим, таким разным по профессиональному призванию, но единым в главном, — посвящается…

У двуглавых орлов окантованы золотом перья…
Для двуглавых орлов неизменен имперский статут…
Между злом и добром, на границе Духовной Империи
Добровольцы-Солдаты бессрочную службу несут.

Впереди, в темноте, — злое воинство чёрной материи,
В полумгле пограничной — шпионы, иуды, ворьё…
Умываются потом кровавым Солдаты Империи,
Шаг за шагом в боях расширяя границы её.

Хуторски́е народцы путь жизненный сытостью меряют;
Жаждет славы позёр; торгашу — лишь в процентах резон…
Эти страсти скудны́ для Солдата Духовной Империи:
Тесен хутор ему; мир барыг и позёров смешон!

Деньги, слава и власть добровольцу отнюдь не критерии,
Страх — не стимул ему, а чины — не мерило ему,
Но святая награда Солдату Духовной Империи —
— Поступь Божьих побед — дивный свет, прожигающий тьму.

Ни опричникам грозным — дзержинским, скуратовым, бериям,
Ни царям, ни генсекам, ни лидерам скотских эпох
Не даётся никак власть над сердцем Солдата Империи,
У солдатского сердца один государь — только Бог.

Строй бойцов невелик, но зато не редеет с потерями —
— Все у Господа живы! И каждый, кто в Вечность уйдёт,
Остаётся и там Вечным Воином Вечной Империи,
Путь к победам земным освящая с Небесных Высот.

А на грешной земле, твёрдо в принцип имперский уверовав,
В строй становятся те, чьи сердца — драгоценный кристалл.
И не знают порой добровольцы-Солдаты Империи,
Что на ратную службу их сам Вседержитель призвал.

Строго спросится с них — ведь избранники Божьи тепе́рь они!
Будет сила дана им — прямая Небесная связь!
И простится им многое — честным Солдатам Империи —
— И войны неизбежная кровь, и окопная грязь…

Мужская молитва

Дай сил, Господь, … и дай железной воли,
Чтоб силами успешно управлять;
Дай мудрости постичь Твои Глаголы,
Чтоб волю на добро употреблять.

В больницах, тюрьмах, каторгах угарных,
В сырых ночлежках нищенских дорог –
— Дай, Господи, остаться благодарным
За каждый Твой прижизненный урок…

В почёте, в положении фаво́рном,
Когда богат и нет нужды ни в чём, —
— Дай, Боже, чести помышлять о го́рнем
И только лишь вторично – о земном…

Когда на фоне скорбных ситуаций
«Всё брось… Вскрой вены…» — шепчет древний змей, —
— Дай, Боже, ни на миг не сомневаться
В Любви и Справедливости Твоей.

Дай женщину, Господь, вся жизнь с которой –
— Единство душ, слиянье естества;
Избавь от блу́да и позорных хворей,
От грязи полового воровства.

Когда в похабной и хмельной стихии
Мужчин и женщин крутит кутерьма, —
— Дай, Боже, средь беспечной эйфории
Услышать голос трезвого ума…

Когда войной на мирный край обрушит
Свирепый хан безжалостную рать, —
— Дай, Боже, право в руки взять оружье,
Благослови врагу противостать.

Дай Господи, возможность причаститься
В преддверии загробного пути,
А коль в бою внезапно смерть случи́тся —
— Помилуй и заранее прости…

Дай, Боже, детским смехом наслаждаться,
Любя детей в суровой простоте…;
Дай доблести мужчиною остаться…;
Жить в совести…; родиться во Христе…

Колокольный звон

Вновь миром правит зло, вновь бесам «несть числа»,
Вновь свиньями Святое попирается…
Но только зазвонят в Церквах колокола –
— Вся нечисть на Планете содрогается…

У колокольных нот – Божественный клавир
И русское звучание державное.
Звонят колокола – и слушает весь Мир
Святые перезвоны Православные!

Зря вре́менным победам радуется ад –
— Ещё настанет битве час решающий!
… А колокольный звон – торжественный набат,
Нас под Хоругвь Христову созывающий…

Марш Куликова Поля

В Одессе есть площадь — «Куликово Поле» (одна из центральных площадей)… Здесь стоят бессрочные* палатки «Антимайдана». Сегодня в Одессе эта площадь стала символом сопротивления «галицийскому» нацизму и узурпации власти в Киеве кучкой прозападных «майдаунов». Но главное — площадь «Куликово Поле» стала знаменем борьбы одесситов за соборное единение народов Руси — украинцев, белорусов, россиян… Борьба одесситов с нацистами и узурпаторами сегодня так и называется — Движение «Куликово Поле».
Смею заметить, что направленность этой борьбы выходит за рамки географического понятия «Одесса». Одесса, как и Куликово Поле, — это давно уже особые категории Русского Мира.
Нижеприведенный марш** является попыткой художественно*** выразить сущность Движения «Куликово Поле».

 «Мы тогда победим Россию, когда украинцы и белорусы поверят, что они не русские».
(Адольф Гитлер. Изречение взято из книги Хью Тревора-Рупера «Застольные разговоры Гитлера 1941-1944 гг.»)

Зубы сжав от обид, изнывая от ран,
Русь полки собирала молитвой…
Кто хозяин Руси — Славянин или Хан? —
— пусть решит Куликовская Битва.
И сразив Челубея, упал Пересвет,
но взметнулись знамёна Христовы!
Русь Святая! Прологом имперских побед
стало Поле твоё Куликово!

Припев:
Русичи, вперёд! Русичи, вперёд!
Сокрушим орду поганой нечисти!
Снова Русь в опасности! Сегодня — наш черёд
доказать любовь свою к Отечеству!
…Делом доказать любовь к Отечеству!
…Кровью доказать любовь к Отечеству!
…Жизнью доказать любовь к Отечеству!

II.
Русь Святая! Шагая сквозь пламень веков,
не искала ты в пламени броды,
сил своих не щадя, побеждала врагов
и спасала другие народы.

Светом Правды, что дарит нам Бог в небеси,
возрождалась славянская сила,
укреплялись в единстве три части Руси —
— Беларусь, Украина, Россия…

Припев:

Русичи, вперёд! Русичи, вперёд!
Сокрушим орду поганой нечисти!
Снова Русь в опасности! Сегодня — наш черёд
доказать любовь свою к Отечеству!
…Делом доказать любовь к Отечеству!
…Кровью доказать любовь к Отечеству!
…Жизнью доказать любовь к Отечеству!

III.

С небоскрёбов заморских, от схроновых нор
ядом стелется мрак сатанинский,
чтобы Русь отравить, чтоб посеять раздор
меж Славян в их соборном единстве.

Но врага, будь он даже хоть дьявола злей,
на Руси ждут с терпеньем суровым
Сталинград, и Полтава, и доблесть Полей
Бородинского и Куликова!

Припев:
Русичи, вперёд! Русичи, вперёд!
Сокрушим орду поганой нечисти!
Предки отстояли Русь! А нынче — наш черёд
доказать любовь свою к Отечеству!
…Делом доказать любовь к Отечеству!
…Кровью доказать любовь к Отечеству!
…Жизнью доказать любовь к Отечеству!

_____________________

* Автор знает, что по нормам современного Русского Языка данное слово следует писать не через З, а через С, но сознательно использует в подобных словах и в соответствующих стихотворениях дореволюционную («до-Ленинскую») орфографию, в которой приставка БЕЗ не имела формы БЕС. Автор, даже невольно, не желает славить беса («бессрочный» = «бесовская срочность»). J

** У Жанны Бичевской есть две замечательные песни — «Куликово Поле» и «Русский Марш». Но в силу музыкального и стихотворного построения они, к сожалению, не подходят в качестве именно марша или гимна.

*** Автор нарочито использовал в тексте марша пафос и определенные «народные штампы», ибо в маршах и гимнах и должны быть, говоря современным языком, «брэнды, узнаваемые всеми»…

 


 

Эдуард Петренко
Памяти Вадима Негатурова

Не он горел, душа его горела
И разум обезумевший пылал,
Когда в дыму, под снайперским прицелом
Последние он строчки написал.

Они ворвались в мир как завещанье,
Как миг прозренья той святой борьбы,
Как крик души, рожденной на закланье
Его израненной и праведной судьбы.

И те стихи как вызов изуверам,
Несущих в мир кровавый отблеск войн,
Погрязших в блуде, жадности, химерах,
Где слышен сатанинский вой.

А те стихи горят бессмертным светом
И будят совесть в молодых сердцах.
Не потому ль, что он погиб поэтом,
Влюбленным в жизнь оставшись до конца?..


Марина Абрамова
Одесса

Будь я проклята, если забуду –
Я – свидетель
На Страшном суде.
Я – Россия, взираю на трупы
Своих зверски убитых детей.
Я – одна,
Мне никто не поможет –
Мир во зле пребывает
И лжи!..

Этот мир
Правды видеть
Не может –
Он в закрытый нас гроб
Положил.

Нас хоронят –
Никто не рыдает,
Лишь исходятся кровью
Цветы.
Ничего! Все равно
Мы восстанем
И пойдем,
Поднимая кресты,
Как Победы великое знамя –
Больше к нам не притронется
Смерть,
И убийцы
Сквозь адское пламя
Не посмеют
В глаза нам смотреть.

Помни нас, дорогая Одесса!
Ты жемчужина в наших сердцах!
О Россия! Умрем и воскреснем,
И пребудем с Тобой до конца.
_____________________

Убийцы наши не скрывают лица –
У нас же больше не осталось лиц…

Мы знаем имена своих убийц!!!

И ничего,
Что в землю мы зарыты –
Мы знаем все,
Что на земле сокрыто.

2-10 мая 2014


Сергей Тимшин
Одесса. 2 мая 2014 года

Сожжённым патриотам одесского антимайдановского движения
«Куликово поле» и поэту Вадиму Негатурову

Правят бал в Малороссии
«чорно-червоные» бесы –
Сатанинский, кровавый,
бандеровской нечисти бал.
И кострищем Хатыни
оплавлены камни в Одессе,
Сожжены и растерзаны те,
кто роптал и восстал.

Но мы знаем, что будет
возмездие нелюдям СВЫШЕ,
И порукой тому –
православная русская речь!
Всех Полей Куликовых
на землях славянских не выжечь,
Всех борцов и поэтов
глумящимся бесам не сжечь!

 

Горький май

Горек был май, горек,
Как вкус обгорелых зёрен,
Кисел, незрел вышел —
В терпкость зелёных вишен
На ветках от чада чёрных,
Осколками иссечённых…

Чёрен был май, дымен —
Отравней клубов из дóмен,
Жарок, как в преисподней
Полночью или полднем,
И в адском дыму, и в пекле
Не птицы, а пули пели…

Страшен был май, смертен!..
И выл от бессилья ветер,
Изрешечён металлом,
Тем, что война метала,
Где в грохоте, вое, дрóжи,
Будто погиб я тоже…


Андрей Канавщиков
Памяти поэта Вадима Негатурова

Поэты живут, старея,
Пьют дрянное вино
И факелом Прометея
Стать им не суждено.

Бывает, один из тысяч,
Провидя свой почерк и стиль,
Сумеет вдруг искру высечь,
Затеплить свечи фитиль.

Всё так.
Но отчаянно, больно,
Когда, разбивая стекло,
Дыхнула фашистская бойня,
Дыхнула кроваво и зло.

Пытаясь понять всё и взвесить,
Тьмы чёрный покров побороть,
Вспыхнула в мае в Одессе
Поэта горючая плоть.

И взвилось в полуночи пламя,
И слышал обугленный дом:
Останусь навечно я с вами
Укором, уроком, огнём!

В потоке фашистском, весёлом
Сломаны судьбы и речь,
Если не жечь глаголом,
Поэтов приходится жечь!

И гарь из тяжёлых бессонниц
Подкрадывается из-за угла,
В Одессе обуглилась совесть
У тех, у кого была…

04.05.2014


Приходите. Поговорим о главном…

28 ноября 2014 года
в Центральной городской библиотеке
(г. Псков, ул.Конная, д.6)
пойдет литературная встреча с поэтом, прозаиком, журналистом Андреем Тавровым.

Начало в 18:00. Вход свободный.

Андрей ТавровКраткая информация об авторе из Википедии: Андрей Михайлович Тавров (до 1998 публиковался под именем Андрей Суздальцев; род. 1948, Ростов-на-Дону) — поэт, прозаик, журналист.
Окончил филологический факультет МГУ. Работал журналистом, художником по мозаике. Автор программы, посвящённой современной мифологии, на «Радио России», пишет сценарии для телевизионного канала «Культура».
Автор близких метареализму поэтических книг «Настоящее время» (1989), «Театрик» (1997), «Две серебряных рыбы на красном фоне» (1997), «Звезда и бабочка — бинарный счет» (1998), «Альпийский квинтет» (1999), «Sanctus» (2002), «Psyhai» (2003), «Ангел пинг-понговых мячиков» (2004), а также романов «Орфей» и «Мотылёк».

Впрочем, куда более глубоко, ёмко и эмоционально характеризует Андрея Таврова, его творчество и предстоящую литературную встречу известный псковский поэт Артём Тасалов:
«…Для меня же это прекрасный поэт, мастер, великолепный эссеист, искренний и глубокий исследователь природы художественного творчества, поэтического, в частности. Один из немногих людей у которого мне всегда есть чему научиться, человек, которого хочется слушать, задавать вопросы, снова слушать. И стихи, конечно, его немыслимо сложные, ажурные, таинственные, сложные, невыносимо простые стихи. Я начинаю их по настоящему проживать, когда слушаю живое чтение самого Поэта. Такое чтение есть ключ к пониманию Слова.
Одним словом, для меня встреча с этим удивительным человеком всегда есть некий урок, ненавязчивый мастер-класс, из которого выхожу неизменно обогащенным.
И наконец, что для меня не менее важно, Андрей является автором книги воспоминаний о дорогом для многих христиан человеке — о.Александре Мене, с которым он был близко знаком. Эта книга вышла совсем недавно, прямо сейчас, ее можно заказать в Буквоеде (что я и сделал, и уже читаю).
Виртуально Андрей уже успел побывать в Пскове, когда в Городской библиотеке был организован видео-мост Псков-Москва-Кельн в мае этого года. Он был посвящен прекрасному поэту Алексею Парщикову.
Теперь, Андрей, по приглашению библиотеки, любезно согласился приехать в Псков, что бы лицом к лицу встретится с нами. Чем-то Псков его заинтересовал и притянул…
Приходите, друзья на встречу — приглашаются все желающие. Правда… надо признать, что встречи с подлинной Поэзией сейчас желают не многие. Весьма немногие. Вот именно Вас — прекрасных немногих, любящих Поэзию и Поэтов я и приглашаю — приходите…. Поговорим о главном.«

Поздравляем Людмилу Тишаеву с юбилеем!

12 октября 2014 г. исполнилось 60 лет
замечательной псковской поэтессе Людмиле Тишаевой.

Людмила Тишаева

Людмила Тишаева

Людмила Георгиевна родилась в 1954 году в г. Чугуеве Харьковской области на Украине. В 1980 году окончила архитектурный факультет Киевского Государственного художественного института. В 1980-1990 гг. жила в г. Днепропетровске. Трудилась архитектором, библиотекарем, преподавателем детской художественной школы. С 1990 г. живет в Пскове, работает учителем изобразительного искусства в Псковском педагогическом комплексе. Стихи пишет с 1997 г. Публиковалась в коллективных сборниках: «Пскова негасимый свет», «На берегах Великой и Псковы», «Весенние ростки», «Опаленные войной». Автор четырёх сборников стихов. Член Союза писателей России.

Псковское региональное отделение Союза писателей России — поэты и писатели Псковщины от всей души поздравляют Людмилу Тишаеву с юбилеем, желают счастья, здоровья, благополучия и творческих удач и новых замечательных стихов.