Архив метки: писатель

Александру Бологову 85 лет

Возраста прекрасные ступени

Александру Александровичу Бологову,
нашему писательскому старшине – 85 лет!

В его лествице жизни — восемь с половиной десятков ступеней… И каждая – это эпоха, вселенная, это мир, наполняющийся по мере восхождения, радостью бытия, радостью постижений и открытий, радостью творчества… Но рядом с радостью всегда «дуновение чумы», «разъяренный океан», «грозные волны и бурная тьма» и «упоение в бою», когда все это преодолеваешь, а потом опять – заслуженная радость победы и радость бытия…
Все это видел, пережил наш Сан Саныч – мужественный, сострадательный, талантливый, мудрый… В полной мере такой, стоящий теперь на восемьдесят пятой прекрасной ступени своего возраста. И лишь в старости его не обвинить и не обличить. Старость – это удел обыкновенных смертных, но Поэт, настоящий художник слова старости не причастен!

Не все из смертных старятся, поверьте.
Коль человек поэт, то у него
Меж датами рождения и смерти
Нет, кроме молодости, ничего.

Всем сущим поколениям ровесник,
Поняв давно, что годы – не беда,
Я буду юн, пока слагаю песни,
Забыв про возраст раз и навсегда.

Это слова Расула Гамзатова, который в свои восемьдесят был также молод, как наш Сан Саныч в восемьдесят пять. А они ведь, если и не дружили, то, по крайней мере, хорошо знали друг друга, и великий Расул, когда бывал в нашем писательском доме на Ленина, читал Бологову свои стихи, быть может, и это, приведенное выше. Или это:

В Индии считается, что змеи
Первыми на землю приползли.
Горцы верят, что орлы древнее
Прочих обитателей земли.
Я же склонен думать, что вначале
Появились люди, и поздней
Многие из них орлами стали,
А иные превратились в змей.

Александр Александрович Бологов из породы орлов. Он и нынче, в свои восемьдесят пять, парит высоко над нами – мыслями, неувядающим творчеством, своею мудростью…
Прекрасного вам парения, наш дорогой Сан Саныч! Доброго, мирного, безмятежного! Благополучия и радости бытия на многая и благая лета! И еще – так нужного читателям художественного слова – глубокого, увлекающего, зовущего, воспетого Расулом Гамзатовым…

Мы все умрем, людей бессмертных нет,
И это все известно и не ново.
Но мы живем, чтобы оставить след:
Дом иль тропинку, дерево иль СЛОВО…

 

Игорь Смолькин — писатель,
председатель правления
Псковского регионального отделения
Союза писателей России

Заключительный аккорд 51-го Пушкинского

Ирена Панченко

Заключительный аккорд 51 Пушкинского праздника поэзии по традиции последних лет состоялся в Псковской областной филармонии. Зал, как всегда, заполнили псковичи, неравнодушные к творчеству великого русского поэта и страждущие прикоснуться к творчеству гостей праздника из разных регионов страны, в том числе из Пскова. Псковская писательская организация, в первую очередь её руководитель И.А.Смолькин, с особой тщательностью относятся к приглашению гостей. Ведь этот праздник – очередное подтверждение того, что российская поэзия и через века не утратила своего высокого эмоционального, образного, патриотического звучания, способного найти отклик в сердцах людей.
Среди почётных гостей праздника — известные в стране творцы Слова: москвичи Евгений Артюхв о и Виктор Кирюшин, пермяк Игорь Тюленев, сибиряк Владимир Скиф, крымчанка Татьяна Воронина, а также известные псковские поэты Татьяна Рыжова, Вера Сергеева, Анатолий Александров.
В своём эмоциональном вступительном слове, предваряющем выступления поэтов, Игорь Смолькин напомнил присутствующим:
«Поэт – это воин, который, однажды призванный в строй, уж не будет уволен в запас. Поэт – это вечный солдат…»
В прошлом году здесь на этой сцене перед вами выступал сербский поэт Зоран Костич. Автор многих замечательных стихов и переводов на сербский язык классической мировой поэзии, в том числе Александра Сергеевича Пушкина.
НА ПЕПЕЛИЩЕ ЦЕРКВИ В ГЛИНЕ
В селенье сербском братская могила.
Звучит молитва, вьется дым кадила.
Но что невинным жертвам это пенье,
Когда палач молчит о преступленье?
Это стихотворение – эпитафия погибшим 12 мая 1941 года 1200 сербам — в основном женщинам, детям и старикам. Хорватские фашисты усташи убили их и сожгли в православном храме селенья Глина .
Впервые панихида по ним была отслужена 12 мая 1991 года. Того же дня, когда З. Костич написал это стихотворение и прочитал его над братской могилой с останками убитых фашистами сербов, он был объявлен в розыск властями вновь обретшей независимость Хорватии. За его голову было объявлено крупное денежное вознаграждение… Таковой иногда бывает цена слова поэта.
Впрочем, цена поэтического слова всегда высока, потому что оно — меч обоюдоострый. Словом можно возвысить, воспеть, восславить, защитить, а можно унизить, предать, ранить, и даже убить. Нам никто не объявлял войну, но она идет, и не только по тому, что совершаются террористические акты и гибнут мирные граждане, война идет против того, что нам дорого и свято. И на переднем краю этой войны – русские поэты.
Их битва – за родное слово, за отеческие святыни, за домашние очаги, за великую русскую историю, за сохранение и возвеличивание наших побед…».
Выступления поэтов, вдохновенно читавших свои стихи, лишь подтвердили эти слова. Зал замолкал, ловя каждое слово, а затем взрывался аплодисментами, благодаря ими за стихи, которые легко находили путь к сердцам слушателей, а самые пронзительные строки не раз заставляли наиболее чувствительных вытирать слёзы. Ещё бы! Ведь темы большинства стихов были о главном – о родном уголке, семье, об исторических событиях в жизни нашей страны и вере в её величие.
Органичным продолжение вечера стало выступление известного псковского коллектива – ансамбля русской музыки «Псков» .

Фото автора

LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии. Взгляд участника.

Игорь Смолькин-Изборцев

LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии

Первые впечатления – самые яркие.
Встречаюсь с друзьями, которых не видел целую вечность. Скупые мужские объятия, слова, пожелания… Впереди еще одна вечность – вечность 51-го праздника поэзии…
Далее – автобус, Киевское шоссе, Новгородка, Пушкинские Горы… У меня отличный номер, две комнаты, два граненых стакана, пока еще пустых…

В 18-00 НКЦ. Волнуюсь, Впрочем, напрасно. Нас передвигают, Дюжеву не вдюжь выступать вторым, нужно первым. Спешит куда-то уехать. Ну что ж, деньги получил, можно и покапризничать. Выходит на сцену, капризничает… Делает это неплохо… Правда, переигрывает… Ужасно читает письмо Татьяны, гримасничает, визжит… Такую Татьяну только в дурдом… Мне пришла СМС, достаю из пакета телефон. Дюжев не сдюжил, подошел к краю сцены и машет мне рукой (мол, убери пакет). Убрал. Улыбнулся. Он же стряхнул на нас пот. То ли платка у него не было, то ли не положено пользоваться платком. Ладно… Дюжева сдюжели…

Выступаю я. Говорю:
Две с половиной тысячи лет назад греческому философу Гераклиту из Эфеса пришла в голову мысль, что «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Он поделился своим озарением с учениками, а те разнесли эту весть по миру. С тех пор и до ныне мы твердим, что дважды в одну и ту же реку не войти … И поскольку все меняется само по себе, то и нам можно и нужно все вокруг себя менять: классику на авнгард, традицию на эксперимент и т.д., вот и Пушкинский праздник поэзии тоже можно и нужно постоянно менять в угоду чьим-то мнениям и представлениям… Бедный Гераклит, ведь нерадивые его ученики не досказали его мысль до конца. А полностью она звучала так: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды и нельзя дважды застигнуть смертную природу в одном и том же состоянии». Смертную природу! То есть его утверждение не распространяется на вещи бессмертные! На ценности нравственные, духовные, культурные! Именно к таким непреходящим ценностям относится Александр Сергеевич Пушкин! И Пушкинский праздник поэзии, как плоть от плоти его, по большей части также. Поэтому, думается, нельзя передвигать его части, как реквизит перед спектаклем, нам надо беречь традиции этого праздника, его устои, сохранять их и передавать грядущим поколениям.
А что же касается полноводной реки Всероссийского Пушкинского праздника поэзии, то если однажды войдешь в их чарующие волшебством поэзии глубины, то навсегда пленишься желанием приходить сюда вновь и вновь. Так и случилось однажды с поэтом от Бога, с русским самородком Владимиром Андреевичем Костровым. Побывав несколько десятилетий назад на Пушкинской поляне, он, впоследствии, более тридцати раз приезжал сюда, став со временем символом праздника, его самой яркой эмблемой. Уже будучи весьма преклонных лет, преодолевая немощи и болезни, он стремился к Пушкину, в Михайловское, не зная, хватит ли сил вернуться домой. В этом году болезнь оказалась сильнее его желания приехать. Он не сможет лично выйти на эту сцену, чтобы приветствовать вас, но он поручил сделать это мне. Он попросил, чтобы я прочитал стихотворение «Видение на озере». Я очень горжусь, что это стихотворение Костров посвятил мне:
Чтобы за подземными трудами
Не разъединились дух и плоть,
Небосвод с луною и звездами
Опрокинул в озеро Господь.
Чтобы жизнь коротенькая наша
Поняла, кто с нею говорит,
Влагою наполненная чаша
Плавится, искрится и горит.
Чтоб с неколебимым постоянством
Ободрить и вразумить людей,
Он пустил в надводное пространство
Пару белоснежных лебедей.
Чтоб сказать, что красота всесильна,
Как любовь, стучащая в крови,
Птицы спрятали друг другу в крылья
Золотые головы свои.
Господи, яви такую милость,
Чтобы вновь увидеть удалось,
Как ночное озеро светилось,
Чтобы нам, как лебедям, любилось,
Чтобы сердце пело и рвалось.
Чтоб, как знак невидимой опоры,
К нам на предстоящие века
Плыл ваш благовест, Святые горы,
И сияли вы издалека.

Чуть позже торжественный ужин в Мраморном зале НКЦ.

Утро, монастырь, могила поэта… Красавцы Тюленев и Скиф читают стихи… В тему…

Далее поляна. Должен отметить, ведущий Дмитрий Волхонов отлично справляется со своей работой. Ставлю ему отметку «пять».

Да, вот и мой черед идти на сцену, говорю:
Есть ли у этой поляны память? Думается, что да, иначе, было бы несправедливо. Столько всего видела она за свой длинный век! Александр Сергеевич мерил шагами ее зеленые бархатные ковры, и здесь его «Святое провиденье осенило» и сама поэзия в образе Ангела-утешителя, благословляла его вышним благословением. А сколько лиц, сколько людей за все минувшие годы приходили сюда, чтобы поклониться, воздать хвалу всенародному любимцу Александру Сергеевичу Пушкину! Вот и Всероссийский праздник поэзии уж 51-й раз раскидывает здесь свои поэтические шатры и опять тысячи лиц и голоса десятков поэтов, принесшие в дар этому святому месту свои лучшие стихи, и вы, благодарные слушатели… Вы не поверите, но находятся такие, кто утверждает, что поэзия вышла из моды, сюда, на поляну люди приезжают в поисках развлечений, чтобы посмотреть выступления артистов, послушать музыку. Думаю, что это не так, думаю, что здесь, на празднике поэзии, поэзия – всему венец! Поддержите аплодисментами, если я прав. Спасибо.
Вы знаете, вот эта волшебная поэтическая атмосфера вдохновляет к написанию стихов не только поэтов, но и прозаиков. Один из таких вдохновленных прозаиков перед вами.
И я готов прочитать свое небольшое стихотворение, которое называется «Современному писателю и не только ему»
Мне кажется, в России писатель каждый (впрочем, кто у нас в России не писатель?) не может жить, не помня, что где-то — рядом или в отдаленье — находится гора Синичья, ставшая однажды вершиной мира величайшей, где чутким сном — сном гения — спит Пушкин, в ожидании грядущего Суда и Воскресения.
Да, сон его глубок, но чуток. И фальшь, обман, лукавство – будь то в стихах иль прозе, иль в быту пронзают стрелами его остывшее, но все еще живое сердце.
Быть может, нам честнее быть? И строже – к себе и к людям?
И коли дал Господь талант, то, может быть, нельзя разменивать его на деньги, на металл? Ведь гибнут люди…
Творить свободно, искренне и честно… Быть может так нам поступать? И в прозе, и в стихах, и просто в жизни – во всем, со всеми. Так?
А что там Пушкин? Спит. И сон его глубок, но чуток. И сердце, переставшее однажды биться, покоя ищет в ожиданье Страшного суда и Воскресенья…Вечером в ресторане гостиницы «Дружба» обсуждаем прошедший день. Две бутылки сухого красного вина. Хорошего. Тосты поэтические. Мои женщины на высоте. Прекрасно читают стихи Лаврецова, Рыжова, Сергеева, Камянчук…
Елки-палки… Какой-то пьяный юноша, из приглашенных театральной дирекцией, подходит к нам, хамит, пытается уличить нас в бездарности… Ну, очень нагло себя ведет. Встаю, вывожу его в соседний зал. Мое слово короткое: «Будешь дальше наглеть, накажу!» Вроде бы понял, к нам более не подходил, но стоял и смотрел издалека…

Утром короткая прогулка по Святым Горам,
Последний поклон Пушкину. Автобус. Дорога домой. В БКЗ филармонии полный зал. Тысяча, не меньше человек. Волнуюсь. Выхожу в темноту зала… Говорю:
Поэт – это воин, который, однажды призванный в строй, уж не будет уволен в запас. Поэт – это вечный солдат…
В прошлом году здесь на этой сцене перед вами выступал сербский поэт Зоран Костичь. Автор многих замечательных стихов и переводов на сербский язык классической мировой поэзии, в том числе Александра Сергеевича Пушкина.
Звучит молитва, вьется дым кадила.
Но что невинным жертвам это пенье,
Когда палач молчит о преступленье?
Это стихотворение – эпитафия погибшим 12 мая 1941 года 1200 сербам — в основном женщинам, детям и старикам. Хорватские фашисты усташи убили их и сожгли в православном храме селенья Глина .
Впервые панихида по ним была отслужена 12 мая 1991 года. Того же дня, когда З. Костич написал это стихотворение и прочитал его над братской могилой с останками убитых фашистами сербов, он был объявлен в розыск властями вновь обретшей независимость Хорватии. За его голову было объявлено крупное денежное вознаграждение… Таковой иногда бывает цена слова поэта.
Впрочем, цена поэтического слова всегда высока, потому что оно — меч обоюдоострый. Им можно возвысить, воспеть, восславить, защитить, а можно унизить, предать, ранить, и даже убить. Нам никто не объявлял войну, но она идет, и не только по тому, что совершаются террористические акты и гибнут мирные граждане, война идет против того, что нам дорого и свято. И на переднем краю этой войны – русские поэты.
Их битва – за родное слово, за отеческие святыни, за домашние очаги, за великую русскую историю, за сохранение и возвеличивание наших побед.
И я счастлив представить вам российских поэтов, которые на этом заключительном литературно-художественном вечере 51-го Всероссийского Пушкинского праздника поэзии своими стихами подтвердят, я надеюсь, истинность моих слов.
Далее представляю поэтов:

Артюхов Евгений Анатольевич. Поэт. Родился 28 февраля 1950 года в подмосковном городе Реутово. Полковник МВД. Работает обозревателем в журнале внутренних войск «На боевом посту».
Но боевой пост поэта Артюхова – это вся Россия, со сей своей необъятной ширью, это ратные поля воинской славы, наши великие и малые победы, наша историческая память…
Потрескалась эмаль на орденах,
поизносились траурные платья,
но та война ещё в людских сердцах
не облеклась в абстрактные понятья.
И слушать никогда не надоест
о выпавшей народу горькой доле:
в рассказах о войне нет общих мест –
лишь братские места у этой боли.
Евгений Артюхов — автор тринадцати поэтических книг, двух томов избранного и четырёх сборников. Его стихотворения включены во многие коллективные сборники и антологии.
Награжден орденом Почета, медалью «За спасение погибавших», знаком «Почетный сотрудник МВД». Лауреат литературных премий им. А.С. Грибоедова (2009), К.М. Симонова (2000), премии МВД РФ (2007). Член Союза писателей СССР и РФ. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Живет в Москве.

Кирюшин Виктор Фёдорович. Большой поэт, переводчик, публицист. Мягкий, утонченный, возвышенный, он умеет заметить, разглядеть то, что недоступно взору большинства других, восхититься красотой обыкновенного цветка, неторопливой русской реки, хрустальной прозрачности родника. Он умеет рассказать обо всем этом читателю высоким языком поэзии. Он пишет, что счастье всегда рядом с нами и надо научиться его беречь.
И все же рай не за горами,
Как нам порою говорят,
А там, где мамины герани
На подоконниках горят.
Член Союза писателей и Союза журналистов России. Секретарь Союза писателей России. Стихи публиковались в журналах «Нева», «Юность», «Континент», «Смена». «Москва» и многих других Автор более чем двух десятков книг. Лауреат Всероссийских премий им. Тютчева «Русский путь», им. Николая Гумилёва, Международной премии им. Андрея Платонова, Независимой премии им. Бориса Корнилова. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Живёт в Москве.

Тюленев Игорь Николаевич. Поэт. Талантливый, ироничный, любящий, по настоящему живой.
Хорошо, собравшись в путь,
Выпить солнце из бокала!
Хорошо, расправить грудь,
Вспыхнув словно нить накала.
Он желанный гость в любой аудитории – и в молодежной, и среди сверстников и у представителей старших поколений. Он искренен, точен в слове, бесконечно талантлив и предан русской классической поэзии и ее Солнцу Александру Сергеевичу Пушкину:
По родным полям шагать
И считать года кукушке.
Здравствуй, Божья благодать,
Александр Сергеич Пушкин!
Игорь Тюленев — автор 21 сборника стихов и более трех сотен публикаций во всесоюзных альманахах, сборниках, литературно-художественных журналах.
Лауреат Всесоюзного литературного конкурса им. Н.Островского. Лауреат премии им. Фатиха Карима, премии Союза писателей России «Традиция» и многих др. Стихи переведены на английский, французский, немецкий, румынский, сербский, болгарский языки.

Владимир Петрович Скиф, сибиряк, иркутянин, известный русский поэт. Отец троих детей и автор 25 книг, лауреат премий имени Ершова, Эдуарда Володина, Николая Клюева и многих др. И еще он человек большой возвышенной души. В глазах Владимира Скифа плещется Байкал, и в поэзии его, морозной, свежей и по-сибирски крепкой, играет волнами «Славное море — священный Байкал»:
И мой Байкал. И этот чистый свет,
Мои глаза и душу напоивший.
Я не загинул. Я ещё поэт,
Не зря, быть может, на земле светивший
Скиф – плоть от плоти России, он вырос на русской почве, крона его таланта шумит в русских поэтических рощах и дубравах.
Член Союза писателей России с 1989 г., Секретарь Правления Союза писателей России, член Приёмной коллегии Союза писателей России, член редколлегии журнала «Подъем» (Воронеж), заведующий отделом поэзии журнала «Сибирь».

В 2014 году у Союза писателей России появилось еще одно региональное отделение – Организация Союза писателей России в Республике Крым и Севастополе. Организация призвана объединить крымских и севастопольских писателей с целью активной интеграции писательского сообщества Крыма и Севастополя в культурное поле России. Эти уставные задачи успешно реализуются. Писатели Крыма и Севастополя в последние годы стали участниками многих общероссийских литературных мероприятий. Так гостем 51-го Пушкинского праздника поэзии является Председатель Правления Севастопольского регионального отделения Союза писателей России Татьяна Андреевна Воронина — прозаик, Секретарь Правления Союза писателей России, член Союза журналистов России., главный редактор газеты «Литературная газета + Курьер культуры: Крым — Севастополь». Руководитель Севастопольского творческого объединения литераторов «СТОЛ», автор сборников для детей «Они приближали Победу» и «Удивительные встречи», семи повестей, многих рассказов, Лауреат Всероссийской литературной премии имени Николая Гумилёва, форума «Общественное признание». Живет в г. Севастополь.

Александров Анатолий Алексеевич. Поэт, ученый, исследователь. Кандидат исторических наук. Автор трех научных монографий и более ста двадцати научно-популярных статей. Но прежде всего, он художник слова, бесконечно преданный отечественной словесности, поэзии, России:
Поэзия русская – в силе,
Сияют на солнце слова –
Россия, Россия, Россия,
Которая вечно жива!
Стихи печатались во многих сборниках псковских поэтов и в сборниках МАПП, а также в петербургском литературном сборнике «Вокзал». Автор сборника стихов «…И Пскова вечная дорога». Член Союза писателей РФ, член МАПП. Живет в Пскове.

Рыжова Татьяна Семеновна. Кандидат филологических наук, доцент, поэт и переводчик, член Союза писателей России и Международной ассоциации писателей и публицистов. Но прежде всего – талантливый, самобытный Поэт. Из тех счастливых художников слова, кто с младых ногтей посвятил себя поэтическому служению, пушкинской музе:
Далёким утром, осенью ненастной,
Меня Татьяной мама нарекла,
Чтоб, именем став к Пушкину причастной,
Я жизнь прожить возвышенно смогла.
Татьяна Рыжова отмечена дипломом Союза переводчиков России как лауреат международного Евразийского конкурса на лучший поэтический перевод. Автор сборников стихов «Рядом с мамой на этой земле», «Религия сердца», «Чистота»,
На стихи Т.С. Рыжовой написаны ряд песен псковскими композиторами.
Живёт в Пскове.

Сергеева Вера Михайловна. Поэт. Член Союза писателей России. Майор МВД в отставке. Она защитник, борец за торжество правды. Она умеет по настоящему любить – и человека, и малую родину и родную страну, умеет восхищаться, умеет воспевать то, что ей дорого в своих замечательных стихах, а вдохновение, силу черпает в отеческой вере православной:
Храни меня, мой крест нательный,
Мне светом истины свети.
И в ясный день, и в день метельный,
Не дай упасть мне на пути.
Вера Сергеева печаталась в литературных альманахах: «Скобари», «Земляки», г. Псков, «Родная Ладога» г. Санкт-Петербург, и др. Вышли отдельные книги: «Межсезонье» (Санкт-Петербург, 1998), «На перепутье дум» (Псков, 2000), «За розовой далью» (Псков, 2002), «Прощёное воскресенье» (Великие Луки, 2005), «Фиалковый ветер», (Псков, 2010).

Вот такой был праздник. LI Всероссийский Пушкинский праздник поэзии

«НЕ СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ»… ИЛИ КОЭФФИЦИЕНТ ПРАВДОПОДОБИЯ

Валентина ЕФИМОВСКАЯ

«НЕ СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ»…
ИЛИ КОЭФФИЦИЕНТ ПРАВДОПОДОБИЯ

Темы и смыслы прозы (роман «Спастись еще возможно», повесть «Всего лишь пепел», «Роман в письмах по e-mail “Великий”») Игоря Изборцева /Смолькина/.
К 55-летию со Дня рождения

( журнал «Родная Ладога» №3, 2016 г.)


V_EfimovskayaВалентина Валентиновна Ефимовская — коренной житель Санкт-Петербурга, родилась в Ленинграде, имеет два высших образования. Поэт, литературный критик, заместитель гл. ред. журнала «Родная Ладога», автор четырех книг поэзии и книги критики «Резонанс жизни». Руководитель Северо-Западного отделения Академии Российской словесности, советник Российской академии естественных наук, лауреат литературных премий им. Гумилева, «Прохоровское поле», «Имперская культура», «Золотой Витязь», награждена многими медалями, орденом Анастасии Узорешительницы. Секретарь Союза писателей России. Живет в Санкт-Петербурге.


«Всему есть мера, — говорит один из героев романа Игоря Изборцева «Спастись еще возможно, — это я точно знаю. Я не сразу это понял. Долго жил, будто нет никакой меры. Будто можно все»… Кажется, нет ничего нового в этих словах, которые в той или иной транскрипции мы слышим на протяжении жизни и ею же их проверяем. Действительно, есть мера дня и ночи, времен года и самого человеческого века, характеризующегося глубиной пропасти возможного нравственного падения или высотой духовного роста. И только меры безмерной Божественной Любви нет. Для художественной литературы эпохи постмодерна эти категории кажутся устаревшими, сказочно-архаичными, метафоричными. Немногие современные писатели могут рассказывать не об эволюции вкусов и мод или о своих болезненных рефлексиях, а о реальном бытии невидимого, о путях божественных энергий, о поиске истинной человеческой сущности. Для этого нужно особое, горнее зрение, каким обладает известный современный русский писатель Игорь Александрович Изборцев (Смолькин), создающий в наш секулярный век произведения о преображении человеческой души.
Используя опыт русской религиозной философии и традиции художественной литературы ее золотого периода, пронизанной отблесками нетварного света, писателю легче увидеть изъяны современного мира, обращенного не к небесам, а исключительно к самому себе. Хотя с общепринятой гуманистической точки зрения считается, что процесс секуляризации благотворно повлиял на развитие и сплоченность человеческого общества, культура которого, освобожденная от религиозных догм, стала бурно развиваться во всех направлениях. Так с сомнением говорит о превозносимых достоинствах секуляризации в современном мире французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже Оливье Клеман: «Сегодня впервые в истории объединяющая планету западная культура представляется культурой открытой, вопрошающей, светской, лишенной как признаваемого духовного авторитета, так и доминирующей и унифицирующей религиозной идеологии… Наука, техника, знания и искусства, государство и экономическая жизнь отныне располагаются вне так называемой религиозной сферы. Ни государство не имеет намерения управлять церковью, — или церквами, — ни церковь государством. Философия уже давно не служанка богословия. Для одной и той же реальности существует множество подходов, каждый из которых независим, и нет единого критерия. Всякое знание подчиняется своим собственным законам. Религия давно воспринимается как часть культуры. В одном ряду с наукой, спортом, эстетикой, психологией… В жизни восторжествовал эмпиризм видимого и субъективизм удовольствия» [1].
С планетарным диагнозом известного православного священника можно согласиться, но можно ли радоваться за утопающий в свободах, обольщенный богатством мир? Не лучше ли посочувствовать ему и поразмышлять, что в реальности означают эти красивые слова: «эмпиризм видимого и субъективизм удовольствия»? И что мы об этом знаем? А знаем немало, если не о самих понятиях, то об их проводниках и последствиях. Ведь читали и «Вия», и «Страшную месть», и «Мастера и Маргариту». Сегодня общий герой этих бессмертных произведений под вышеназванным девизом вошел в мир без маски, как чистое зло, как претендент на мировое господство. Давно предупреждал Николай Гоголь: «Дело теперь идет не на шутку… мы призваны “на битву”— и с чем? Это ясно — с духом зла, с злой силой, опутывающей сердце людей и заглушающей строгую тайну жизни и сокровеннейшую небесную музыку этой тайны» [2]. Продолжается эта битва и в наше время. И в реальности, и в художественном мире, ее отражающем.
О том, как же битва нелегка и непримирима, рассказывает наш современник, псковский прозаик Игорь Александрович Изборцев. Творчество Игоря Изборцева, хоть оно пространственно и сюжетно связано с древней Псковской землей, родиной писателя, следует рассматривать не в региональных границах, а в контексте великого пласта всей современной русской литературы, неразрывно связанной с тысячелетней отечественной литературно-философской традицией. Потому что искания писателя устремлены к исконным вопросам бытия, к смыслам праведной русской жизни, к поискам и достижению правды Божией на земле.

1. Господь исправит пути твои

Герои всех произведений автора стремятся к правде, к справедливости, только понимают ее по-разному, и пути их в ее поисках оказываются и взаимно перпендикулярными, и даже противоположными. Главный герой новой
повести Игоря Изборцева «Всего лишь пепел» Василий Петрович Пузынев, милицейский начальник, фигура значительная, колоритная. В целом, он человек неплохой, можно сказать, душевный. На службе характеризуется положительно, и звание офицерское честно выслужил, и в «горячую точку» заглянуть пришлось мимоходом. И справедливость понимает в соответствии со своим временем, когда, казалось, волшебные золотые рыбки сами в руки прыгали, обещая все богатства мира. «Бери, сколько сможешь, бери…», — басовито подзадоривал и тогдашний хозяин России. Все желания исполнялись в середине 90-х прошлого века у тех, кто чего-то страстно желал, имел власть и не имел совести. И у Пузынева многие желания исполнились. Но почему он несчастен? Его, стража порядка, настойчиво гложет неизбывная мысль о несправедливости: не о пренебрежении к закону он печется, а подтачивает зависть к более богатым людям.
— Вот ведь, сволочи, гребут. И как? Легко и грациозно! — с восхищением в голосе сказал он подавшей ему чай жене. — Мешками, миллионами долларов! Вот это, понимаю, размах! Хозяева жизни!
— О чем это ты? — спросила Ангелина Ивановна, разрезая яблочный пирог.
— Тут с хлеба на квас перебиваешься, а там…, — Василий Петрович, в запальчивости пролив на рубашку горячий чай, взялся дуть себе на грудь и хлопать ладонью. — Воры! — восклицал он. — Все себе! Себе! А другим?
— Воруют? — Ангелина Ивановна с философским спокойствием откусила малюсенький кусочек пирога, грациозно пригубила чай из синенькой фарфоровой чашечки и деликатно поинтересовалась: — А когда же у нас не воровали?
— Да не в том дело, что воруют, — Василий Петрович оставил в покое рубаху и отправил в рот основательный кусок пирога, — не в самом… факте… дело… — продолжал он, энергично работая челюстями, — дело в количестве. Скоро ведь все украдут, что другим-то останется?
Но и Пузынев не обижен судьбой, не так мало ему «по справедливости» и в соответствии с должностью досталось. И квартирка трехкомнатная в центре города, и домишко в два с четвертью этажа общей площадью в триста восемнадцать квадратных метров, и участочек в десятки соток на берегу девственного Окуневского озера. Но неспокойно на сердце служивого, все что-то мучает: то обуревают мечты о новой должности, то желание жить ярче и интересней, чем в эпоху восьмидесятых. Ведь недостижимое прежде стало реальностью: и просторные дома, и иностранные машины, и отдых среди пальм на побережьях океанов. Сказка! Чудеса! И хочется ему в такую сказку. И страстно свободы хочется, чтобы «по своей воле пожить». Как говорил Достоевский, «человеку надо — одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» (Достоевский Ф. М. «Записки из подполья»).
Так ведь никто не запрещает. Человеку на земле Бог дает свободу выбора. И он может выбрать зло или добро, сторону света или область тьмы. Тут не умом, а душой выбирать надо. Не задумываясь о последствиях, весело купается в своем самохотении Пузынев, легко встав на сторону греха, мучается от того, что не возникает в его душе настоящей радости даже при исполнении всех его мечтаний, даже при обладании всеми желанными вещами. И мечется главный герой «хитрой», только на первый взгляд приключенческой, повести Игоря Изборцева, и раздувается от собственной важности, и летает по жизни, как пузырь (и фамилия созвучна этой конструкции, обладающей формой без содержания), но ни удовлетвориться, ни приземлиться не может.
Он уверенно шел по деревне. Если бы в этот момент его видел кто- то из сослуживцев, то непременно отметил бы, что и походкой, и повадкой коллега Пузынев явно перешагнул за границы своего звания и должностных полномочий. С такой сановитой важностью, внушающей окружающим трепет и благоговение, ходят лишь трехзвездочные генералы да заместители министров. Но примерно в таких чинах и мнил себя сейчас Василий Петрович, блуждая мыслью в лабиринтах своих грез. О, знал бы областной прокурор, с каких высот взирал на него иной раз милицейский чин Пузынев! Не миновать бы тому Пузыневу беды! Но не научились еще прокуроры блюсти надзор за содержимым голов российских граждан. Не научились! И наверняка в этом нет никакой беды.
Никакой беды не предвещает и начало повести, которому присуща иллюстративно-эмоциональная семантика. Реалистические подробности, повышенная динамика развития сюжета используются писателем для изображения сугубо материалистического, безблагодатного среза современного суетного бытия, в котором действуют невидимые разрушающие центробежные силы, не позволяющие в прекрасном уголке Псковщины наладить гармоничную, счастливую жизнь. Автор повести не называет эти силы, не классифицирует их, не навязывает своего к ним отношения, но, показывая их в проявлении и ужасающих последствиях в сопоставлении с исконными русскими православными праздниками и обычаями, заставляет задуматься читателя. Писатель, наталкивая читателя на нужные ему размышления и переживания, подогревает восприятие одной из самых жутких сцен повести — сцены празднования «Хэллоуина», модного заморского праздника, символичным описанием леденящего разгула природы. Тяжелая хмарь, закрученная холодным ветром против часовой стрелки (против правды), наползает на русский край как всегда с Запада, выстуживая души и жилища, не защищенные Господними иконами. Этим реалистичным зловещим пейзажем автор повести, не сомневающийся в существовании двух незримых противоборствующих миров, помогает и читателю отринуть сомнения в реальности злых сил.
В начале октября из Балтии недобрыми посланниками поползли циклоны с сильными ветрами и дождями. От стекающих со склонов долины вод озеро ходило ходуном, но чудом держалось в пределах берегов. Жуткого вида тучи, задевая черными брюшинами кромку леса, двигались кругом против хода часов. Дождь колотил по крыше и сбивал листву с берез и осин в примыкающей к участку рощице. Зябкая оторопь сковала дом. Пылающий в камине огонь, сколь ни силился, не мог прогнать холод и вернуть жизнь в застывшие стены.
Сцена праздничной оргии задумана автором повести не только, чтобы подтвердить реальность темных сил, но чтобы показать глупость, мелочность ее участников, отвратительную зависимость от «чар всяческих мод». Ведь Пузынев затеял этот шабаш не столько из-за каких-то своих мировоззренческих амбиций или атеистических убеждений, а, можно сказать, по глупости, для того, чтобы сблизиться с районным начальством, чтобы продемонстрировать свою толерантность, не отстать от «просвещенного мира», наконец, чтобы «модно» повеселиться. Но ведь еще Гоголь предупреждал о небезобидности зависимости от моды, называя ее духовным усыплением. «Что значит мода — ничтожная, незначащая, которую человек допустил вначале как мелочь, и которая теперь, как полная хозяйка, стала распоряжаться в наших домах, выгоняя все, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа, а между тем боится не исполнить ее (моды) малейшие приказаниям» [3]. Мода на наряды страшна разорительной кабалой, но мода заигрывания с дьявольскими силами опасна для жизни. Зло шуток не понимает. Так и случилось на празднике «Хэллоуин 1997», для которого Василий Петрович Пузынев щедро предоставил свой дом и участок на берегу Окуневского озера, которое, как заметил один из участников праздника, такого количества электрического освещения не видело со времен Ледникового периода.
Среди прибывших гостей, в масках оборотней и вурдалаков, по дорожкам прогуливались районный прокурор, главы нескольких волостей, начальник пожарной охраны, зам. главы администрации района, коллеги по горотделу, несколько депутатов разных уровней и прочие важные персоны.
Потом с украшенной множественными изображениями тыкв сцены к присутствующим обратилась директор районного Медиа-центра, полная лысоватая мадам в зеленом плаще-балахоне:
— Сегодня, дамы и господа, у нас великий праздник — день всех святых. Весь просвещенный мир празднует его весело и радостно. И только в России, решением глав крупнейших религиозных конфессий, Хэллоуин, объявлен «вне закона». Но мы, как люди просвещенные и передовые, способны принимать самостоятельные решения. Будем же веселиться, есть, пить и радоваться жизни! По преданию в эту ночь открывается граница между миром мертвых и живых, и тени усопших в прошедшем году навещают землю. Поэтому все надевайте маски нечистой силы, чтобы вас не узнали или приняли за своего…
И позабавились все эти просвещенные люди в мертвенном мире нечисти, когда ночь трещала, лопалась, извергая из обнажающихся щелей непроглядную муть, которая устремлялась навстречу свету, смешивалась с ним, отбирая от него силу…
И воскликнул вдруг Василий Петрович, подвергшийся в эту ночь омерзительным метаморфозам: тут хочешь не хочешь, а поверишь в нечистую силу. Ты как думаешь, сержант?
— Думаю, просто лишку хватанули, но может, и бес попутал? — неуверенно предположил тот.
— То-то и оно! — Василий Петрович огляделся по сторонам. — Наши гости не случайные люди, они огонь и воду прошли по части выпивок и банкетов. Так просто тут никого с ног не сшибешь. Нет, что-то нечисто с этим Хэллоуином! Перебор какой-то.
Но эта догадка не смягчила тайных намерений господина Пузынева, не умерила его пыла в сражении с церковью, которую начали строить непонятные ему люди в «его» деревеньке Большие Росы. А чем помешала ему это строительство? Да просто нарушило его «субъективное удовольствие», удовольствие наслаждаться мнимостью, что все вокруг принадлежит Пузыневу, что он здесь бог и царь. Как известно, объективное качество приятного не является нарушением богоданных смыслов, но если всеобщим критерием, мотивацией поступков становится только субъективное удовольствие, то происходит нарушение гармоничной картины бытия. Так, например, стремление к высшей должности во благо людей не грешно, если оно не связано с тщеславием, властолюбием, личным обогащением. Или, как говорит известный религиозный философ Дитрих фон Гильдебранд: «Если чисто субъективное удовольствие становится всеобщим критерием нашего отношения к жизни, то такое отношение явно противоречит безобидному имманентному характеру приятного, доставляющему нам субъективное удовольствие. Выбор субъективного удовольствия в качестве всеобщего критерия нашей мотивации является эгоцентрической гипертрофией гордыни и чувственности, результатом невосприимчивости к объективной значимости, свойственной соответствующему объекту. Одним словом, это фальсификация мира».[4] С гоголевской наблюдательностью темных сторон жизни, с романтической верой в победу добра и убежденностью в высшее призвание человека автор повести изображает этот фальшивый мир во всей его жуткой реальности. Но не для того, чтобы попугать новыми образами царства зла во главе с его предводителем или создать современную вариацию приключений Воланда. Нет, задача этой повести иная. Автор не берется обличать смертные грехи и погрязший в них мир. Задача скромнее, его справедливо волнует тлетворное влияние будничного, незаметного греха или, говоря словами архиепископа Иоанна (Шаховского), — неотвратимый «апокалипсис мелкого греха». «Тема о нравственно маленьком совсем не мелка. Здесь отражение апокалиптического упрека Божьего христианскому миру, что он “забыл первую любовь свою”. Сколь чище и нравственно выше человека сейчас даже та пошатнувшаяся природа, из которой создано его тело. Как чист камень, готовый вопиять против людей, не воздающих славу Богу, как чисты цветы, деревья в своем чудном кругу жизни, как великолепно покорны закону Творца звери в чистоте своей. Божья природа не курит, не наркотизируется, не развратничает, не вытравляет Богом данного плода… Речь о необходимости отвержения даже самого мелкого греха приводит нас к самому важному вопросу человеческой жизни: к вопросу о жизни после смерти».[5]
Конечно, Пузынев, живущий по своим законам, не задумывается над такими вопросами. Опираясь только на свои ограниченные знания, признающий, говоря словами философии, чувственное восприятие и личный опыт лучшими источниками познания, подчиняясь «эмпиризму видимого», он укореняется в своей непримиримой ненависти к чужому опыту и к иной точке зрения. И не видя «невидимого неба», убежден, что его нет. А как говорит архиепископ Иоанн (Шаховской), «Здесь, на земле, мы истинно в темноте духа, в утробе его. И неужели не преступно, находясь в таком состоянии, не готовиться к своему настоящему рождению, но считать свой мрак — либо идеальным предельно радостным местом жизни (как считает оптимистический атеизм), либо непонятным местом бессмысленных страданий (как считает атеизм пессимистический)? Физическим глазом смысл, конечно, не виден, но в него очень легко, более чем легко поверить, подумав над собой и над Евангелием» [6].
Мучительно трудно приходит к главному герою повести, оказавшемуся на грани смерти, осознание мифичности своего бытия. Казалось бы — туда ему и дорога, кому нужен этот никчемный человек, подтверждающий гоголевское определение пошлости, которая выглядит более отталкивающе, даже чем злодейство, потому что «это понятие стоит вне моральных категорий». Но автор спасает своего непутевого Пузынева, потому что согласен с другой богословской мыслью, что не все, даже в грешном человеке, может почернеть. Не может даже отъявленный грешник перепродать тьме свет Божий, сокрытый в каждой душе. И в душе милиционера Пузынева существует осколок света, иначе не мог бы он видеть время от времени своего умершего деда Колю, не разговаривал бы с ним, наставляющим «с того света» внука на нравственный путь. Иначе не появилось бы в начале повести очень дорогое длинное черное платье, которое Пузынев купил своей жене для празднования новоселья, а она впервые его надела в финале истории на двунадесятый праздник в церковь. Иначе бы не подправлял своего глупого отца его сын Юрий — Георгий, обладавший духовным предчувствием. Да и двух главных героинь повести, двух старушек Анну Васильевну и Анфису Сергеевну, Пузынев, наверное, тоже бы видеть не мог. А он их видел, пусть спорил, сердился на них, но видел, общался и прислушивался к их невероятным рассказам и трудным советам. Да иначе и быть не могло в ласковом райском домике на окраине крохотной деревеньки, где жили эти невероятные старушки.
На четырех подворьях — избы как избы: косые от старости, почерневшие от сырости и грязи. А пятая избушка вырастала сказочным домиком, сложенным как будто из шоколадных пряников и марципана. Крыша у нее была голубенькая с желтой крапинкой, стены оранжевые, окошки беленькие. Так бы и съел. Сержанты даже принюхались: а ну и впрямь съедобный? Да нет, все из ординарного дерева, спиленного не иначе как в четвертую сталинскую пятилетку, но посмотришь, не налюбуешься: и аккуратно, и нарядно, и светло. Внутри — ласковые скамейки, укрытые самоткаными ковриками, дубовый стол под голубой скатеркой, повсюду вышитые салфетки; на стеночках — фотографии в аккуратных рамочках, в красном углу — святые образа. И печка русская — большая, белая, важная. Воздух был пропитан ароматом полевых трав, вызывающим в носу нежное свербение. Встретила же их посреди всего этого крестьянского благодушия и уюта не какая-нибудь злобная бабуся с палкой в руке и толстыми очками на носу, а вполне благообразная миниатюрная старушка с крохотным фарфоровым личиком — ну прямо Божий одуванчик.
Сильны в своих вековых устоях, в своей Православной вере эти два «Божие одуванчика», олицетворяющие не рвущуюся связь времен, златую цепь бессмертной красоты, что то же — доброты.
Василий Петрович резко повернулся и приготовился что-то гаркнуть, но голос пропал. Метрах в пяти от него прямо возле сверкающего купола стояли две воздушные старушки с фарфоровыми личиками. Солнце заливало их яркими лучами, и от того женщины казались радостными золотыми цветками. В одинаковых белых платочках, ситцевых юбках и светлых шерстяных кофтах, они выглядели как две сестрицы, старшая и младшенькая, и ни один здравомыслящий человек не допустил бы мысли, что дни их рождения отдалены один от другого без малого на полвека.
Невозможно поверить, что старшая — родилась в середине XIX века, да и младшая помнит больше событий, чем в обычную человеческую жизнь вмещается. Но как же в это не поверить, если сказано, что «красота спасет мир», а значит, она бессмертна. С гоголевским трепетом и восторгом Игорь Изборцев поклоняется «святыне красоты», потому, что согласен с мыслью Гоголя — «в нас живет неистребимый и уходящий своими корнями в самую глубь души эстетический подход к человеку» [7], предполагающий видение в нем духовного роста, движения ввысь, горения неиссякаемой любви. Красота — это не только внешность, но любовь. Красота — это чудо. И она вечна.
Вторая часть повести пронизана божественным светом, наполнена чудесами. Постепенно, из дверей строящейся рядом с домом Пузынева и быстро взрастающей церкви, из ладанно клубящихся глубин времен просачивается духовный свет. Сначала узкой полоской, потом все шире и шире, превращаясь в океан света. И не может его преградить смертный человек, тем более озлобленный грешник Василий Пузынев. Светлая сторона повести обширна, победоносна, милосердна. Приключенческая завязка произведения трансформируется в притчево-сказочную кульминацию. Для прояснения ее смыслов требуется не обычный разговорный или риторический стиль, а жанр, где смешивается «банальность видимого и парадоксальность неизреченного» (Оливье Клеман), такой стиль речи, где говорится гораздо больше, чем могут сказать слова. В этой части повести писатель использует художественные средства притчи, потому что невозможно обычными словами рассказать историю о загадочном, невероятном по рациональным представлениям исчезновении отряда псковского ОМОНа. Под командованием майора Васнецова отряд прибыл по хитрости Пузынева в деревню, якобы на маневры, а на самом деле для устрашения церковной общины.
Прибыть-то прибыли бравые молодцы, да вскоре все исчезли. И не могли их найти в деревне в пять домов целые сутки. А дело было просто — милиционеры оказались в пространстве света, ведущего внутрь храма и дальше к иконостасу, и к исповеди, и к Престолу Господню, и к Причащению Святых Даров. А там иное и время, и пространство, и смыслы, и образы. Поэтому отсутствие милиционеров, показавшееся им самим не более часа, на самом деле простерлось на сутки — по велению их душ, изголодавшихся по общению с Богом. Никто молодых солдат в это пространство света не заманивал, пошли сами, по воле душ своих от рождения христианских, будто чувствовали необходимость прикоснуться к Господу, подготовиться к жертве «за други своя». Будто знали, что кто-то из них окажется в составе 6-й роты в бою 1 марта 2000 года на высоте 776 в Чечне, кто-то погибнет от рук местных бандитов. Символична фамилия командира отряда, однофамильца знаменитому русскому иконописцу Васнецову, что наводит на мысль о грядущих их святых подвигах за веру и Отечество.
Чудное происшествие с отрядом бойцов сильно повлияло и на Пузынева, который, оказывается, не тогда был настоящим, когда как гоголевский Пацюк поглощал бараньи тефтельки, бурча, «ничего, недолго осталось, скоро заживем. Еще завидовать нам будут». А тогда, когда начал осознавать наличие иного, невидимого мира, испытав настоящий страх перед радостью поющих людей: Радуйся, Кресте, образе неописанный и многоименитый, Древо требогатное, страшно же и всеблаженно; радуйся, Кресте всесвятый и всесильный; радуйся, хранителю жизни нашея, Господень Кресте многопетый. Кресте Честный, хранитель души и тела буди ми, образом своим бесы низлагая, враги отгоняя, страсти упраждняя, и благословение даруя ми, и жизнь и силу, содействием Святаго Духа, и честными Пречистыя мольбами.
И тогда был настоящим, когда спасенный из догорающего своего дома Божиим промыслом и молитвами милосердных односельчан, пускал по ветру пепел своих зримых богатств над озером, которое должно было, как ему казалось прежде, смотреть на него, а оно по своей природе всегда смотрело в небо. Как же раньше он, несчастный, этого не заметил. Так же, наверное, как пропустил этот благополучный здоровяк-милиционер мимо своих ушей предсказание Анны Васильевны: «ты погляди, какой он маленький, хрупкий, ветерок подует, он и взовьется горсткой пепла в небо».
Финал повести драматичен, но не трагичен. Начинающаяся как приключенческая — повесть оказалась драмой человеческой личности, вступившей в конфликт с собой, со своими истоками, со всем своим родным. Но Господь исправил его пути. Пузынев, которого все в психиатрической клинике ласково называли Вася, не раскаялся, кажется, не много и понял из произошедшего, но почувствовал смысл своей дальнейшей жизни в возможности делать добро. Будучи пациентом этого заведения, он принял на себя заботу о больных, стал санитаром, трудился упорно, пока позволяли ему силы в руках и ногах. Иногда спал единожды за двое-трое суток. Но главное, стал прислушиваться к тому, что происходило в душе, куда стала заглядывать радость. Радость и умиротворение наполняли его сердце, когда к нему по большим Православным праздникам приходили две старые знакомые старушки с фарфоровыми личиками, два его ангела-хранителя.
Кто-то сравнил их с заздравными восковыми свечками. Действительно, исходящее от них тихое успокоительное тепло, как и пламя церковной свечи, вселяло в сердце надежду. И вера от этого становилась крепче. А что человек без веры? Быть может, об этом думал Василий Петрович, когда прилучалось ему стоять рядом с этими редкими гостьями? В глазах его в эти мгновения мелькало явственное выражение счастья, столь несвойственного ему в последние годы, но, как видно, подспудно живущего в нем и ожидающего будущего развития…
Такой открытый финал повести, предполагающий будущее духовное развитие героя, делает ее обнадеживающей и при всех чудесных событиях реалистичной в той мере, которая достаточно характеризует особое призвание Православной России и народа ее.

2. Коэффициент правдоподобия

Если в повести Игоря Изборцева «Всего лишь пепел» Бог по милости Своей спасает грешника и Своей волей исправляет его пути, то в романе «Спастись еще возможно» писатель рассматривает более трудный путь спасения, путь сознательного преображения падшего человека. Истинное преображение имеет евхаристические и эсхатологические смыслы. «Прилеплятися Богову» — вот в чем, как говорит русский религиозный философ Михаил Тареев, смысл человеческого существования: через Церковь, через евхаристическое собрание, через молитву, через христианские подвиги в монастыре или в миру — входить в духовное тело Христа, в Вечность. Сложнейшая связь Бога, мира и человека исследуется в христианской антропологии. Как пишет в своей книге известный богослов митрополит Константин (Горянов), «Размышления над проблемой соотношения Бога и мира во всех его проявлениях, христианской аскезы и творческого процесса в русской богословской и философской мысли расширили и углубили, по сути, трудный русский путь к истине. Этот путь был не нов и проистекал из богатого исторического опыта подвижничества христианина в миру, но до поры оставлял человека без руководства во многих областях. В частности, как в области духовного творчества самой человеческой личности, так и в творчестве художественном, а также в вопросах культуры и науки. Русская философская мысль XIX—XX вв. много способствовала в рамках русской культурной традиции религиозно-философскому осмыслению как самой “тайны человека”, так и возможности, и значению созидательного творчества в жизни человека, доказала, что и здесь основной мерой является Православие» [8]. И русская художественная литература не один век занимается поисками человека в человеке, бессмертного в смертном, истинной человеческой сущности и разгадки тайны бытия.
Автор с первых страниц книги обозначает пути и цели этого поиска. Роман начинается с пролога, «из-за такта», как музыкальное произведение, обещающее развитие темы в означенной тональности. Упоминанием в разговоре старика с внуком основных русских смыслов, среди которых любовь, патриотизм, покаяние, спасение Христом разбойника — обозначается обширное реальное пространство, в котором будет происходить действие этой на первый взгляд не вполне реальной истории. Художественными приемами автор усиливает ощущение подлинности, типичности, например, картиной уходящих вдаль действующих лиц пролога — старика и юноши, выстроенной в прямой перспективе посюстороннего мира. Старик и юноша уходили своим всегдашним путем, куда-то в сторону Васильевского храма и далее вверх по Советской. Удаляясь, их фигуры становились все меньше и меньше, пока совсем не затерялись среди фонарных столбов и случайных прохожих.
Так что в дальнейшем встреча главного героя по кличке Прямой с посланцем из ада, убитым им подельником Павлом Ивановичем Глушковым, не кажется вымыслом. И подробный рассказ этого несчастного об адских муках кажется правдоподобным до мурашек.
Представляешь, Сережа, я поднялся еще выше, увидел, — нет, ты не поверишь, — я увидел демонов, или по-нашему, по-русски, — бесов: гнусных, отвратительно-безобразных, гомонящих что-то на варварском птичьем наречье. И я забыл про все — про машины, дома, деньги, про женщин. Я затрепетал, когда они потянули ко мне свои страшные черные лапы, я понял, что перед ними бессилен, — понимаешь? — во сто крат больше бессилен, чем прежде передо мной лох распоследний. Я бессилен и полностью в их власти. «Наш! Наш! Наш!» — клокотали они радостно, и некому — понимаешь? — совсем некому было за меня заступиться. Я почувствовал, я почти понял и поверил, что есть сила, которая может меня спасти, но не знал, кого об этом просить. Я хотел вспомнить, чье имя надо назвать, и не смог. Ты понимаешь? Я не смог вспомнить имя Того, Кого мы на земле всуе поминаем почти ежечасно. Вот такая, Сережа, нам кара, первая кара, а остальным мукам — несть числа…
Парадоксально, но убитый бандит благодарит Прямого за то, что тот его убил, а по сути, за то, что Павел Иванович принял мученическую смерть; это оставляет ему надежду если не на спасение, то на снисхождение. Но не за жалостью пришел посланец, а как сам признается, — велено ему Сергею показать эти самые муки. Кем? Зачем? Чтобы предупредить? Чтобы убедить, что у того не все потеряно, и спастись он еще может? Значит, верят в него спасительные силы. Значит, стоят они за его спиной. Значит, нужны еще России примеры преображения разбойника во святого старца. Погибнет мир, если не останется святых. Не подозревая, кто это такие, Прямой, поседевший от встречи с убитым приятелем, поверил всей душой в предупреждение. Автор живописно, зримо изображает эту встречу и адские сцены для того, чтобы сильнее убедился в них главный герой романа, не имеющий опыта видения невидимого. Трудно, долго, рецидивно будет избавляться он от груза своих смертных грехов и так же трудно, через прозрение невидимого, через преодоление и покаяние, через сострадание и милосердие возвращать свое Богом данное крещеное имя Сергей.
Тема спасения «благоразумного разбойника» в русской литературе не нова, к ней обращались многие русские классики, исследовавшие развитие «внутреннего человека» в соответствии с Новым Заветом и в модусе церковного бытия. Берясь за такую, достаточно исследованную великими предшественниками тему, автор возлагает на себя особую ответственность — сказать свое слово, вывести эту фундаментально значимую русскую проблему на уровень новейшего времени, убедительно рассказать языком современной литературы о вечном бытии Духа скептически настроенному секулярному миру. Историю спасения своего «благоразумного разбойника», рассматривая ее неизменно в традиционной христианской логике, Игорь Изборцев облек в сложную приключенческую форму, промодулировал интригой, удерживающей до последних страниц внимание нетерпеливого читателя, привыкшего к ускоряющемуся темпу жизни. Все есть в романе — и таинственный портфель-дипломат с компроматом, и охота за ним спецслужб, и чеченский след, и героические подвиги русских воинов, и бесовские козни, и таинственный скит в лесной чаще, и любовь, и обнадеживающий финал. Как в сказке. Иной читатель, не верящий в рай и ад, в противоборство света и тьмы, так и определит жанр этого произведения: захватывает, но все происходящее кажется невероятным. А другой читатель скажет — все правда, все в жизни так и есть. И где критерий истинности оценки? Кто из двоих будет прав?
Правда — понятие объективное, божественное, высший, евангельский уровень бытия. В рассматриваем случае — правда — то, что хочет сказать читателю автор. Но удается ему отразить ее художественными средствами с определенной долей вероятности. Абсолютного выражения правды в произведении человеческого разума и духа, даже гениального, быть не может. В любом случае, это будет субъективное отражение события. С точки зрения законодательных структур Сергей Прямков должен понести наказание по приговору суда в местах заключения и там исправиться. Это по Закону. С точки зрения верующего человека главный герой романа в тюрьме падет еще ниже и погибнет нераскаянным грешником. Поэтому он должен искупить свою вину молитвенно, осмыслив ее, раскаяться в содеянном и не грешить более, стать соработником Творца. Это по Благодати. Обе тенденции соответствуют существующим формам жизни. Но роман постоянно заставляет удивляться, сомневаться, размышлять о степени схожести происходящего в нем с объективной действительностью. По примеру математики, науки, на которой основана Гармония, именно алгеброй поверяющаяся, можно условно охарактеризовать реалистичность романа коэффициентом правдоподобия. В статистике через коэффициент правдоподобия двух значений определяется, какое значение наиболее правдоподобно. В пределе он стремится к абсолютной единице. Применительно к роману, если этот коэффициент много ниже, то сочинение не имеет смысла. Если величина коэффициента все же значительна, то произведение вызывает доверие читателей. И в выбранном автором бытии по Благодати невероятные события и метаморфозы также оказываются достоверными, как достоверны существование Божьего мира и возможность восстановления образа Божия в человеке.
Так как Игорь Изборцев поставил перед собой сложнейшую задачу — показать невидимый процесс возрастания человеческого духа, ему приходится прибегать к сложной системе доказательств: к литературно-исторической аргументации, к психологическим мотивировкам, к Библейским цитатам, к аналогиям из житийной литературы. Повествование насыщено элементами христианских вероучительных истин, принимаемых всей полнотой Православной Церкви. Автор выстраивает сложнейшую зависимость между лицами и происшествиями, доказывая, что события могли иметь место, тем более что в отдельности каждое из них похоже на то, что случается в жизни по вере. Например, как не поверить в случай с медведем, спасшим героя от чеченского кинжала. Ведь хозяин русского леса и Сергию Радонежскому, и Серафиму Саровскому помогал и прислуживал.
Все дальнейшее произошло настолько быстро, что в растерянной голове Прямого остался лишь какой-то длинный черный мазок, будто расплывчатая тень от промелькнувшего рядом тяжелого трейлера. За спиной Ахмета, все-таки доставшего кинжал и ловко поигрывавшего им между пальцев, вдруг, будто из ниоткуда, возникла огромная черная тень, и тут же в уши ворвался устрашающий медвежий рев. Огромная когтистая лапа, как тростинку смела Ахмета в сторону… Мгновенно обернувшийся Ваха увидел перед собой распахнутую медвежью пасть, чудовищные клыки и ощутил зловонное звериное дыхание. Неизвестно, что он подумал в этот момент, успел ли он вообще что-либо подумать? По крайней мере, кинжал в его руке так и не превратился в грозное оружие, оставаясь просто зажатым там посторонним предметом. Медведь устрашающе завис… но вдруг почему-то передумал завершать атаку. Еще через одно мгновение, легко коснувшись лохматым боком словно пораженного столбняком Вахи, бурый лесной великан скрылся за деревьями.
Даже русскому медведю присуще милосердие. Но немилосердны силы зла. С гоголевским упорством писатель доказывает существование двух миров — праведного и демонического. Но если Гоголю было свойственно романтическое отношение к миру, и образы своих героев, подмечая все мерзкие стороны их жизни, он в некоторой степени смягчал своей надеждой на их пробуждение, то Игорь Изборцев категорически непримирим с миром, отвергающим Бога. А это не только бесовский мир, но и зримый, окружающий Россию западный мир, отвергший Христову веру. Метафора не искажает и не опровергает реальность, наоборот, подчеркивает ее скрытые свойства. Метафоричны, а значит, реальны, образы цыгана и цыганки, которые преследуют, искушают Сергея на пути его спасения, как бесы строят ему препятствия, пытаются погубить. Папесса и Ром — ассоциируются эти имена с грехопадением Первого Рима, который поныне претендует на власть в христианском мире, не принимая во внимание, что Второго Рима уже нет, а Четвертому — не бывать. Не затихло в столетиях эхо предсказания псковского монаха Филофея, звучит громко и трепетно, как било Спасо-Елизаровского монастыря в псковском лесу, который автор вводит полноправным героем в роман. Лес и защищает, и согревает, и кормит, и вразумляет. Ясное утреннее небо дарило нежную прохладу; лес, он так легко и спокойно, так умиротворяющее тихо шептал: «Не бойся, все будет хорошо…», всем своим видом отрицая малейшую возможность беды.
Много достоверности добавляет роману природа, образы которой с такой любовью, с такой поэтичностью создает писатель. Но еще больше подтверждают реальность происходящего — истории людских судеб, автору интересны судьбы военных. Мощный патриотический пласт произведения излучает жизнетворный свет. Три бойца — Полковник, Сержант и Охотник охраняют Сергея на первом отрезке его спасительного пути. Образы разведчиков очень светлые, мощные, добрые. Рядом с этими героями, милосердными к людям и немилосердными к врагам Отечества и веры, Сергей впервые ощутил радость, занялись в его душе первые блики преображения. Прямой перевел дух. Неизвестно от чего, но ему стало легче. Не от того, что Сержант пожалел каких-то там неизвестных афганцев. Нет. Просто вдруг рядом с Сержантом стало ему теплей и радостней. Радостней и теплей…
Все трое героически погибают, исполняя приказ Родины и спасая бедолагу, по следу которого иду наемные убийцы. Автор не дает бойцам реальных имен при жизни, что делает образы героев типичными, но называет по именам после смерти, ведь в своем крещеном имени человек предстает пред Богом. Сергей искуплен у мира смерти их жизнями, по неизменной сути воинской присяги — «жизнь свою за други своя». Но не остается одиноким на своем пути герой романа, вывела его дорога к лесному скиту, где приняла его под свое усмотрение другая рать, высшей иерархии — священническая, люди, наделенные Святым Духом от Бога. Ступени лествицы преображения для Сергея становятся круче и в то же время легче. Все ему помогут, всё подскажут батюшки, и главные смыслы выделят, и грех научат изжить. Только не испугайся высоты, только всеядное свое хотение скрепи, только меру всему уразумей, только склони главу свою гордую, входя в Церковь Православную — неустанную людскую спасительницу. Последний оплот порядка — это Церковь Христова. Православная Церковь! Мир уже не способен сопротивляться, он давно побежден! Лишь Церковь удерживает этот мир от торжества хаоса. Лишь она! И посмотрите, сколько же на нее нападок… Догмы — это единственное, что осталось здравого и спасительного в изменчивом разрушающемся мире. Это, как писал Максим Исповедник, отражение онтологических законов бытия. Это откровения Творца возлюбленной им твари. Мир стоит этими законами!
Где ж в этих словах неправда? Все верно, и все достоверно в романе Игоря Изборцева, знающего о Церкви и о людях ее не понаслышке. Он сам и церковный строитель, и жертвователь, и прихожанин, борющийся, как бесстрашный псковский воин с легионами Стефана Батория, с современными полчищами убийственной неправды. Что бы ни делалось в среде народной, всегда была одна цель доискаться правды. Помните, как говорил об этом Достоевский? «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем неоспоримо: это именно то, что он, в своем целом, по крайней мере, никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!» Именно вот эту природную чистоту, детскость русского народа сейчас успешно искореняют. И один из главных приемов — расслаивание правды на множество маленьких, не совпадающих друг с другом «правдок». Дескать, все они имеют право на существование! Все! Инфернальный плюрализм!
А правда целостна, если целостно время, если не забывается в нем московский человек, прозванный Василием Блаженным, и псковский Николка юродивый на своем коне — деревянной палочке, не убоявшийся сказать правду грозному Царю. Невозможно не верить историческим вставкам в роман, который композиционно выстроен так, что совмещается прошлое и настоящее. Показательна композиционная находка писателя — подглавки или «временные возвращения»: «неделей ранее», «четырьмя часами ранее», «ретроспектива», «1570 год от Рождества Христова. Псков» и т. п. Как будто крепким швом «назад иголку» писатель сшивает время, которое нельзя рассматривать по кусочкам, а только в целостности, если хочешь понять тайну бытия. Так композиция произведения способствует прояснению сложных смыслов романа.
И отсылает нас писатель в своих поисках даже в 107-й год от Рождества Христова, в Сирийскую Антиохию и Рим. В этой исторической ретроспективе автор как будто спорит с художественной этикой известного своего соотечественника, подвергшего себя соблазну присоединиться к обществу Иешуа и Пилата, вложившего свою речь в их уста. Игорь Изборцев отправляется в 107-й год, чтобы напомнить нам о великом подвиге веры Игнатия Богоносца его же словами из письма святого, обращенного к мучителю, римскому императору Траяну: «Хочу быть Божиим, — не отдавайте меня миру. Позвольте мне быть подражателем страданий Бога моего». Этот исторический отрывок свидетельствует еще и о значении молитвы в деле спасения, о котором так мудро говорит заботливый духовный наставник Сергея, нашедшего свое место в Церкви, ощутившего стремление к богоподобной сущности души, которой снятся и лес, и скит, и монастырь. Даже закоренелый грешник — не совсем пропащий.
— Дело спасения столь важно, — говорил отец Иларий, — что все дела мира сего, какими бы они ни казались великими, в сравнении с этим делом, первейшим и важнейшим, есть как бы безделье или как тело без духа. Спасение Святые Отцы называют наукой из наук и искусством из искусств…
С помощью Божией и собственными усилиями Сергей, приняв мученичество и пережив чудо физического спасения, остался на пути спасения духовного, прилепился к храму, остался на «островке Православия». Ведь только в Православии, как говорил Достоевский, хранится Лик Христа. А Он милостиво смотрит на сыновей Своих, даже заблудших, но раскаявшихся, постигнувших, что истинная свобода — свобода от греха.
Коэффициент правдоподобия этого сложного, многопланового, метафизического и метафорического произведения стремится к высоким значениям вероятности, потому что все в нем правда. Правда о русской жизни, о русской вере, о русском характере, о русском воскресении. Только многим в мире земном и подземном не по сердцу она. И нашу правду они будут упорно называть ложью, и менять плюс на минус, и черным замазывать белое. Как страшны и велики эти силы, писатель рассказывает в трагическом «Романе в письмах по e-mail “Великий”».

3. «Душа хотела б быть звездой»

Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как с неба полуночи Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный мир земной, —
Но днем, когда, сокрытые как дымом Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей В эфире чистом и незримом.
Ф. Тютчев

Небольшое эпистолярное произведение «Роман в письмах по e-mail “Великий”» обладает неоднозначной жанровой идентификацией. Его можно отнести к жанру лирического романа на основе лирической завязки, но постепенно в своем сюжетном развитии лирический роман трансформируется в трагедию дьявольского обольщения и нечеловеческого обмана. Хотя на первых страницах, где порхают нежные письма, сталкиваются эйдосы, падают звезды, звучат имена Вергилия, Гуссерля, тургеневской Аси, и дороги ведут в Рим, все еще прекрасно. Начало романа очаровывает красотой жизни, надеждой любви, провокационным любованием собой и своим творчеством двух умных собеседников, двух писателей — маститого, «великого» прозаика и кокетливой начинающей молодой писательницы, которая радуется, что в ее окно залетела звезда. И в это верится, и вспоминается тютчевское: Душа хотела б быть звездой…
Вначале даже возникает догадка — не о себе ли рассказывает автор? Именно так могла писать ему молодая романтичная женщина, испрашивающая оценки своего творчества, совета, симпатии. Кажется, читателя ожидает приятный, познавательный разговор о творчестве и мастерстве, где герой будет, конечно же, рассказывать о его национальных основах и особенностях. Ведь «великому» писателю автор дает много говорящее имя Иван Сергеевич. И только его двойная фамилия Дальнев-Анзорский, созвучная названию далекого Азорского португальского архипелага в Атлантике или произошедшая от чеченского имени, вызывает первые недоумения и ассоциацию с вымышленной страной Касталия Германа Гесса.
Обман ожидания вскрывается скоро, когда в интеллектуальной беседе появляется «корпус обязательных идей», когда в разговоре начинают подменяться смыслы, когда нравственные идеи затуманиваются постмодернистскими профанными терминами, игрой в слова как в бисер, когда начинаешь догадываться, что герои не те, за кого себя выдают. Как костлявые, медленно выползающие из могил гоголевские мертвецы, страшат возникающие откровения «великого» писателя. А страшно быть должно, потому что это роман о Люцифере, который в век постмодерна, в торжестве инфернальных энергий, уже не скрывается за масками, а выступает победителем и учителем, убеждая легковерных: Неужели среди вместилищ аналоев и паникадил Вам настолько выпрямили извилины, что Вы не способны это понять? Ваш «верх» — это наш «низ»! Векторы движения поменялись, и поделать с этим положительно ничего невозможно! Так, кажется, за век нескончаемого сеанса «Игры в бисер», в ее изнуряющей борьбе иерархий победил дьявол, извечно претендующий на мировое господство.
Автор не приукрашивает, не романтизирует, не любуется бальными развлечениями посланника мира тьмы, как это было в романе Булгакова. Но на протяжении повествования постепенно раскрывает дьявольские козни во всей их отвратительности, показывает «великого» как низкого притворщика, похитителя, имитатора, оборотня. Становится ясно, почему в названии это имя стоит в кавычках. «Великий» писатель оказывается великим обманщиком. Так и должно быть, ведь силы зла не обладают творческой способностью, они могут только подражать, воровать или разрушать.
Оказывается не тождественной своему начальному образу и героиня романа Соня. Хрупкая, неуверенная в своих талантах молодая писательница, безропотно и безответно выслушивающая советы «великого»: Наивное дитя, истину нельзя обожествлять! Благословляется лишь процесс ее поиска, — на самом деле человек твердый в своих православных убеждениях. Она, действительно, одаренный, творческий человек. Но ее творчество — высший вид творчества, творчество собственной личности. Прочитав книгу о старце Силуане, она пошла по его стопам. И откровенно рассказала об этом своему визави: Храм, исповедь, причастие… — все это постепенно становится частью моей жизни. Самое важное, полученное мной (и это — est inappreciable la perle) — понимание того, что надо не искать свое отражение в других, но отражать самой; самой быть зеркалом. Благословенна рука дающего!
Присоединившись к интеллектуальной, как сначала думает читатель, игре, к нему постепенно приходит осознание, что на самом деле он втянут в непримиримое идейное противостояние правды и кривды, добра и зла, света и тьмы, в котором победитель погибает. Соню убивают, очевидно, не без помощи ее собеседника, писем которого, как открывается в финале, она не получала. Их общения не было. Да оно и невозможно было бы по законам мироздания, как невозможен обмен энергиями между светом рая и тьмой преисподней. Это несмешиваемые среды. Каждый из героев романа остается в своем мире. «Великий» похищает произведение погибшей писательницы и ставит на нем свое имя. Но не духовно-нравственные идеи романа Сони волнуют его. Ему сладок сам процесс воровства, подмены. Он тоже хочет быть звездой. Когда-то он ей уже был, как говорил пророк Исайя, «как упал ты с неба, денница, сын зари, разбился об землю, поправший народы» (Ис. 14:12). В более конкретной форме это желание бессмертного персонажа звучит в вышеназванном романе Игоря Изборцева «Спастись еще возможно».
Старик сел в кресло и расслабился. Из глубины подсознания выплыло воспоминание непередаваемых ощущений, связующих с той молнией в первозданном небе. С некоторых пор его снедало одно желание: он хотел туда, под толщу каменных сводов земли, туда, где пылал неукротимый огонь, зажженный некогда упавшей звездой. Да, это звезда, она привиделась ему в виде молнии, перечеркнувшей все небо. Когда-то она была утренней, но упала на землю и все продолжала пылать где-то в самой ее глубине. Ему хотелось к ней! Все окружающее становилось ему ненавистно. К ней! Но это право надо еще заслужить [9].
Из «Романа в письмах по e-mail», где Игорь Изборцев с большим знанием предмета, используя мертвенные образы и термины постмодернизма (подчеркивает его западное происхождение обилием латинских изречений, использует без перевода язык Цицерона), рассказывает о достижениях «Великого» в борьбе с живой духовно-нравственной традицией. Понятно, что тот немало сделал на поприще разрушений и подмен, и, можно думать, заслужил право называться Денницей. Но стал лишь безжизненным метеоритом, как рассказывает автор: Все мы помним, что в день его похорон с нашей планетой столкнулся крупный метеорит, пронзивший плотные слои атмосферы и сгоревший над самой поверхностью земли.
Постмодернизм, доказывает Игорь Изборцев, во всех охваченных им сферах реального бытия, стремление дьявольское, направленное на подмену знаков, сторон, ценностей. Но только на поверхностный взгляд, только в творческих иллюзиях он поменял местами знаки, жизнь и смерть. Ведь Соня жива в Боге, а «Великий» никогда не смог бы стать живой звездой, тем более дневной, о которой говорит Тютчев. Дневная звезда отличается особой чистотой, она не заметна на фоне солнца и не пытается его затмить. Такие дневные звезды «горят светлей в эфире чистом и незримом», такой звездой могла стать душа героини романа.
Но как же трудно достижим этот чистый, незримый эфир. «Если бы видимое небо не отделяло нас от неба невидимого, мы бы содрогнулись от тех несоответствий духа, которое существует меж ангельской торжествующей церковью и нашей земной церковью, почти не воинствующих, дряблых человеческих душ. Мы бы ужаснулись и поняли бы ясно ту истину, которая нам сейчас непонятна: что сделал для нас Господь Иисус Христос, и что Он делает для каждого из нас. Его спасение мы представляем себе почти теоретически, абстрактно. Но когда бы мы увидели, с одной стороны, белоснежные сонмы молниелучных чистых духов, огненных, пламенных, горящих невообразимой любовью к Богу и устремленных ко спасению всего творения, и, с другой стороны, увидели бы землю с ее сотнями миллионов полулюдей, полунасекомых, с сердцами, устремленными только к земле, людей, пожирающих друг друга, самолюбивых, сластолюбивых, деньголюбивых, несговорчивых, одержимых прилипшими к ним темными силами, мы бы ужаснулись и вострепетали…»  [10].
Своим литературным творчеством Игорь Изборцев заставляет вострепетать наши души, способствует их пробуждению в воинственной непримиримости ко злу и греху, изображая их в традиционных оценках и современных образах. Писатель видит свою задачу в том, чтобы в наш прагматичный век каждый человек, даже утопающий в удовольствиях и различных свободах, далекий от Евангельских смыслов, захотел к ним обратиться, чтобы он увидел красоту высшей формы христианства — Православия. Вот ценные слова в подтверждение этого стремления, сказанные западным священником, принявшим Православие. «Сегодня в наиболее интенсивной форме именно в Православии, приведенном историей к “необходимому единству”, осуществляется расцвет подлинного “евхаристического сознания”. Укорененное в практике причащения, которое для наиболее пламенных православных стремится стать еженедельным, ежевоскресным, это сознание превращает христианина в “литургического человека”, который пытается обнаружить в сердце существ и вещей ту точку прозрачности, откуда может засиять свет славы» [11].
Не один век помогает отысканию точек прозрачности и русская литература, претендующая быть и оставаться учителем жизни. То, что современные писатели обращаются к вековым темам, свидетельствует об их неисчерпаемости и нерешенности. В реальности трудно найти примеры преображения человека под воздействием только художественного произведения. И в то же время стремление к идеалу, к красоте, к милосердию, пронизывающее творение мастера, может подвигнуть человека к храму, где только и должны решаться извечные вопросы бытия. К Свету Славы обращены романы, повести, рассказы Игоря Изборцева, динамичные, по- современному увлекательные, написанные ярким языком, они захватывают и не отпускают с пути, берущего начало в глубинах времен и устремленного в Вечность. Творчество этого мастера является еще одним свидетельством того, что художественная литература, пронизанная светом христианства, обладает спасительной задачей, которую писатель решает в первую очередь в собственной жизни. На примере собственного преображения легче убедить современника, «не совсем пропащего человека», что Господь милосерден и к праведнику, и к раскаявшемуся разбойнику, что «спастись еще возможно», надо только вспомнить о своих духовных корнях и благодатных спасительных Божественных началах.


[1] Оливье Клеман. Отблески света. Православное богословие красоты. М.: Библейско-богословский институт св. ап. Андрея, 2004. С. 16.
[2] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 169.
[3] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 165-166.
[4] http://i-text.narod.ru/lib/gildebrand-lib/gildebrand_etika/page03.htm.
[5] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М.: Сретенский монастырь, 2007. С. 10, 11.
[6] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М.: Сретенский монастырь, 2007. С. 12—13.
[7] Цит. по: Зеньковский Василий. Гоголь. М.: РИФ Школа «Слово», 1997. С. 41.
[8] Константин (Горянов), архиепископ. И познаете истину. СПб.: Родная Ладога, 2011. С. 121.
[9] Изборцев И. Спастись еще возможно. Краматорск. «Тираж-51». 2013. С. 102.
[10] Иоанн (Шаховской), архиепископ. Апокалипсис мелкого греха. М., Сретенский монастырь. 2007. С. 13-14.
[11] Оливье Клеман. Отблески света. Православное богословие красоты. М., Библейско-богословский институт. св. ап. Андрея. 2004. С. 76.

Юбилей писателя

17 августа 2016 года исполняется 55 лет
известному русскому писателю Игорю Смолькину

Игорь Александрович Смолькин (творческий псевдоним – Игорь Изборцев) родился в 1961 году году в городе Пскове. В 1984 году окончил инженерно-строительный факультет Ленинградского Политехнического института, работал мастером в строительном управлении. В конце 80-х — корреспондент в районной газете, позднее — директор малого предприятия.
В начале 90-х оставил бизнес. На общественных началах работал в храме чтецом, псаломщиком. С 1993 по 1999 гг. исполнял обязанности ответственного редактора вестника псковской епархии «Благодатные лучи». С 1995 г. по настоящее время является председателем Приходского совета храма Воскресения Христова в Орлецах.
Член Союза писателей России. С 2002 года — директор Псковского регионального отделения Литературного фонда России. С 2005 возглавляет правление Псковского регионального отделения организации Союз писателей России. Секретарь правления Союза писателей России.

Является членом редакционных советов журналов «Балтика» (Таллин) и «Родная Ладога» (Санкт-Петербург). Член Всемирного Русского Народного Собора, и Высшего творческого совета Союза писателей Союзного Государства России и Белоруссии. Действительный член Академии Российской словесности и Петровской академии наук и искусств. Живет и работает в  Пскове.
Автор 19 книг прозы и публицистики и более 60 публикаций в литературной периодике России и зарубежья.

Псковское региональное отделение Союза писателей России —
прозаики и поэты Псковщины от всей души поздравляют Игоря Смолькина с юбилеем.
55 лет для писателя – это время творческой зрелости, глубины миропонимания, готовности передать свой мировоззренческий опыт читателям. От всей души желаем Вам новых творческих находок, новых книг, новых читателей.
Здоровья, счастья, долголетия, творческих сил и гражданского мужества в деле служения русской литературе
.

 

Презентация новой книги Ивана Калинина

16 октября 2014 года, в 18.00,
в литературно-художественной гостиной псковских писателей (г. Псков, Рижский пр. 64, филиал Псковского городского культурного центра) состоится презентация книги Ивана Калинина «Дети войны». Автор представит на суд публики свои воспоминания о войне и послевоенных ходах, увиденные глазами ребенка, а также размышления о судьбах детей войны, о дне сегодняшнем.

Вход свободный.

Об авторе:
KalininКалинин Иван Егорович родился 17 апреля 1940г. в с. Железенка, Сухинического района, Калужской области.
В 1966 г. закончил театральное отделение Ленинградского института культуры им. Н.К.Крупской, по распределению был направлен в Псковскую область. Работал директором Областного Дома народного творчества, инструктором ГК КПСС, десять лет — заведующим городским отделом культуры и… — двадцать три года заместителем председателя горисполкома (зам. Главы Администрации) города Пскова.
Член Союза писателей России. Автор шести книг и более трёхсот статей в местной и федеральной периодике.
Заслуженный работник культуры, почетный гражданин города Пскова. Награжден орденами и медалями СССР и Российской Федерации.

Валентин Курбатов омечает 75-летие

29 сентября 2014 года  известный русский писатель, литературный критик, общественный деятель Валентин Курбатов — отмечает своё 75-летие.

Курбатов2Валентин Яковлевич Курбатов – писатель, публицист, литературный критик, лауреат литературных премий, в том числе Патриаршей имени святых Кирилла и Мефодия, дважды лауреат премии Администрации Псковской области, член Общественной палаты России, член Общественного Совета по культуре Совета Федерации РФ, действительный член Академии современной русской словесности, организатор и ведущий писательских «круглых столов» в Ясной Поляне, постоянный участник кинофестиваля «Золотой витязь», член жюри фестиваля документальных фильмов «Послание к человеку».

Псковское региональное отделение Союза писателей России от всей души поздравляет Валентина Яковлевича с Юбилеем. Желаем крепкого здоровья, долголетия, творческих сил и гражданского мужества в деле служения русской словесности.

Чествование юбиляра пройдёт 29 сентяря в актовом  зале Псковской областной универсальной научной библиотеки (г. Псков, ул. Профсоюзная, д. 2, первый этаж), начало в 17 часов.

Юбилейный вечер Владимира Клевцова

23 сентября в 17 часов в зале гуманитарной литературы областной научной библиотеки (ул. Профсоюзная, д. 2, третий этаж) юбилейный вечер псковского писателя, журналиста Владимира Клевцова.

cent26Владимир Васильевич Клевцов родился 10 сентября 1954 года в городе Великие Луки. С 1961 года живет в Пскове.

Окончил Великолукский сельскохозяйственный институт, работал зоотехником, помощником наездника на  ипподроме, лесником в Астраханском заповеднике, журналистом.  Начал печататься в областной газете “Молодой ленинец” и в детских изданиях Ленинграда и Москвы. Автор сборников повестей и рассказов “Дельта”, “Ипподром”, “Найти человека”, “Банные и запечные  жители”, “Охотник, стреляющий в дичь”, «Любимая русская забава».

Трижды лауреат премии Администрации Псковской области в  1995, 2003 и 2013 годах. Совместно с О. В. Дементьевым написал книгу “Шаг в бессмертие” о подвиге 6-й роты 104 гвардейского Краснознаменного парашютно-десантного полка 76-й гвардейской воздушно-десантной Черниговской дивизии. Член Союза писателей России.

На вечере состоится презентация новой книги писателя «Голос с дальнего берега».

 

Псковский поэт стал лауреатом Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти»

Псковский поэт Андрей Бениаминов стал лауреатом Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти» (пошедшего под патронажем Президента России) и вошел с число 110 лучших русских поэтов по версии Общественного совета «Потенциал нации»

Часовые памяти21 июня, накануне Дня памяти и скорби в Центральном Доме Литераторов были подведены итоги Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти». Перед любителями поэзии, собратьями-литераторами, и представителями патриотических и просветительских организаций столицы выступили лауреаты форума – авторы пятого альманаха «Часовые памяти», который был издан по программе президентских грантов для НКО.
книжка_ЧПВ сборник «Часовые памяти – 2014» вошли произведения 110 поэтов, представляющих 36 регионов России и 7 областей Украины (от Каменец-Подольска и Путивля до Одессы и Донбасса), а также Азербайджан, Белоруссию, Узбекистан, Армению, Молдавию, Болгарию, Венгрию и Нидерланды.
– Этот сборник мы издавали в тревожное время – сообщила автор проекта Елена Носовец. – На братской Украине полыхает братоубийственная война. В Одесском пожарище погиб наш друг, активист Куликова поля, замечательный поэт Вадим Негатуров. И этот сборник мы решили посвятить его памяти. Для нас он – представитель великой плеяды русских поэтов, достойный наследник поколения победителей. Как его предки 70 лет назад, он погиб в борьбе с фашизмом. Он ушёл непобежденным, чтобы остаться гордостью Одессы и русской литературы, чтобы возвращаться к нам в своих стихах.

Среди авторов сборника много известных поэтов разных поколений, представителей разных литературных школ: Юнна Мориц и Юрий Лоза, Николай Бандурин и Алексей Тараканов, Арс-Пегас и Алексей Шмелев, Влад Маленко и Евгений Лесин.

Составитель сборника, поэт Александр Чистяков признался, что выбрать лучшие произведения было непросто. За год, прошедший со времени выхода в свет предыдущего альманаха, в мероприятиях форума и интернет-конкурсах приняли участие более трех тысяч стихотворцев разных поколений.
– Девиз нашего форума простой, – сказал руководитель проекта «Часовые памяти» Александр Чистяков. – Русский язык, талант, служение России. Поэтому мы старались исключить банальности и штампы. Тут важнее гражданская позиция современного поэта, личная оценка происходящего, созидательная идея. Зато во второй части сборника – «Московские салюты» ¬– нашлось место сатире и юмору, просто добрым и светлым стихам о любви.

Путин_Часовые памятиПо сложившейся традиции первыми читателями сборника стали ветераны Великой Отечественной Войны и почетные гости праздничного приема в Кремле 9 мая. Свой экземпляр получил в подарок и Президент России Владимир Путин. Еще две сотни экземпляров будут разосланы губернаторам, мэрам городов, председателям обеих палат Федерального собрания и премьер-министру. Часть тиража уже отправилась в Белоруссию вместе со школьным десантом памяти, организованным редакцией журнала «Наша власть». Несколько сотен экземпляров отправятся в Крым и Ростовскую область – в лагеря беженцев с Украины. Сейчас решается вопрос о переправке части тиража в Одессу и на Донбас, в Славянск, Луганск и Запорожье.
Основная же часть пятитысячного тиража разойдется по детским и школьным библиотекам России.

В Центральном Доме Литераторов со стихами и песнями выступили авторы сборника: поэт, сопредседатель Международной премии имени С. Есенина «О, Русь, взмахни крылами» Дмитрий Дарин, подполковник СОБРа Сергей Ефимов, обозреватель газеты «МК» Михаил Зубов, писатель-фантаст Андрей Щербак-Жуков, известные поэты разных поколений: Николай Калиниченко, Ольга Меделян, Александр Климов, Евгений Белозёров, Алексей Шмелев, Андрей Ваганов и другие. Специально на презентацию сборника приехала из Минска юная участница Форума, лауреат фестиваля молодых поэтов «Мцыри» Анна Мартынчик. С неожиданно серьезными стихами предстали перед зрителями известные артисты эстрады, звезды «Аншлага» Алексей Тараканов и Николай Бандурин.
Все авторы сборника получили дипломы лауреатов и авторские экземпляры. Присутствующий на празднике поэзии Герой Социалистического труда Юрий Николаевич Чумаченко вручил каждому поэту знаки отличия «Трудовая доблесть России».

При реализации проекта, подготовке и издании сборника «Часовые памяти» используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 29.03.2013 №115-р.п.

Пресс-релиз предоставлен Общественным советом «Потенциал нации»

Юбилей писателя

27 апреля 2014 года исполняется 60 лет прозаику, поэту, композитору – Александру Петровичу Казакову.

Ю 041Александр Казаков родился в 1954 году в Смоленске. Его детство и юность прошли в г. Клин Московской области. После окончания средней школы он работал на заводе электросварщиком, затем служил в Советской Армии. Вернувшись из армии, А. Казаков уехал в Новгородскую область, где в течение нескольких лет работал в учреждениях культуры, а в 1978 году, уже вместе с женой они перебрались в Псков. Здесь Александр Петрович окончил дирижёрско-хоровое отделение Псковского областного культпросветучилища, а затем и исторический факультет Псковского государственного педагогический института им. С.М. Кирова. Почти полтора десятка лет А. Казаков преподавал в школе, затем служил по контракту в спецназе ГРУ, работал в различных организациях города.
С юношеских лет серьёзно увлекшись музыкой и поэзией, он ещё во время учёбы в школе писал песни для ВИА и публиковался в местной печати. Однако начало его профессиональной музыкальной и литературной деятельности связано именно с Псковом. Дебютировав в нескольких псковских литературных сборниках как поэт, Александр Казаков вскоре начинает писать прозу, и первые же его рассказы публикуются в известных литературных журналах — «Всерусский Собор», «Сибирские огни», «Север», «Родная Ладога», «Московский Парнас», «Балтика», в псковских альманахах «Скобари» и во многих других коллективных изданиях.
В 2005 году из печати выходит первая книга Александра Казакова — сборник повестей и рассказов «Пройти полмира», и её автор удостаивается звания лауреата премии Администрации Псковской области в области литературы.
Совсем недавно вышли в свет ещё 6 книг писателя: романы «Пасьянс с иероглифами», «Вагон для без вести пропавших», «Другая жизнь», «Предатель», сборники повестей и рассказов «Долгий путь по недальней дороге» и «Здесь и сейчас».

Псковские писатели, друзья, коллеги от всей души поздравляют нашего замечательного прозаика с юбилеем и желают ему здоровья, долголетия, новых творческих удач и новых книг.

Юбилейный вечер Александра Казакова состоится в 17 часов,  28 апреля 2014  года в библиотеке «Родник» имени С.А. Золотцева

Литпортреты от Владимира Клевцова. Игорь Григорьев.

Владимир Клевцов
Литературные портреты

Игорь Григорьев

1973 год был для Игоря Григорьева юбилейным – исполнялось пятьдесят лет. Человеческая и поэтическая судьба его к этому времени складывалась вполне удачно. Он много писал, книги выходили регулярно, накануне юбилея был издан сборник избранных стихотворений и поэм с хорошим для поэзии тиражом — двадцать пять тысяч экземпляров.
Лето он проводил в деревне в Бежаницком районе. Бежаницкая возвышенность, Кудеверский край, наверное, красивейшее место на Псковщине: высоченные, закрывавшие половину неба холмы, между которыми, как налитые в чашку, поблёскивают озера — и среди них озеро Алё, огромное в сравнении с другими, с изрезанными берегами, с заливами, с заросшими деревьями островами. Осенью острова в ярких цветах краснеющей и желтеющей листвы напоминали клюквенные кочки.
На берегу этого озера в деревне Аксёново Григорьев и снимал в доме комнату. В комнате он только ночевал и писал, все дни проводя в лесу и на рыбалке. Рыбак он был отменный: заплывал в лодке на свои прикормленные рыбные места и вылавливал за утро до десяти подлещиков. Большую часть улова, чтобы задобрить, отдавал хозяевам, которые неодобрительно относились к его писаниям по ночам с включённой лампой и, будучи людьми крестьянскими, работящими, считали его бездельником.
— Я человек простой, мне много не надо: хлеб, соль и рыба, вот и весь на день паек, — говорил обычно после рыбалки Григорьев и не хитрил.
Несмотря на некоторый богемный образ жизни, заключавшийся в первую очередь в полнейшем пренебрежении к бытовым удобствам – как одеваться, что есть, где и на чем спать, ему было безразлично – он, тем не менее, не выпивал, как принято в такой среде, или выпивал мало. Хотя ему нравилось, когда в его городской квартире собирались приятели, знакомые, фронтовики, поэты, студенты-филологи и был не против, если кто-нибудь приносил с собой бутылку, заботливо предлагая к выпивке закуску, — обычно это были, за неимением другого, сушки и дешёвые конфеты «подушечки”.
Теперь приходится слышать о Игоре Николаевиче, как о человеке тяжёлом, неуживчивом, угрюмом, непредсказуемым. Так ли это?
Ну, непредсказуемость сродни независимости, состояние для творца, поэта просто необходимое, а в отношении другого возникают большие сомнения.
Мне например, он запомнился чаще в бодром расположении духа. Даже когда болел и ходил с трудом, неестественно выгнув спину, прямой, как доска /ранение в позвоночник/, или, задыхаясь, дыша с астматическим свистом, то и дело подносил ко рту ингалятор /последствие ранения в лёгкое, часть которого была удалена/.
Но и тогда он не жаловался, просто констатировал факты «Сегодня ночью чуть не умер» или «Уже неделю не могу выйти из дома». Говорилось это ещё лет за пятнадцать до смерти, а с каждым годом ему становилось все хуже и хуже.
Характер у него действительно был непростой, но не до степени же неуживчивости, мрачной угрюмости. Сегодня кажется, что он просто играл, создавая некий шутливый «поэтический образ», который иных приводила недоумение. Чаще это был образ недалёкого, необразованного деревенского мужичка, говорившего в нарочито-простонародной манере: «Чаво, авось, мы это самое… того…». Но стоило кому-нибудь из мало знавших людей поверить в его необразованность и «мужиковатость», как он мгновенно горделиво вспыхивал.
Другие говорили о нем, как о чудаковатом, даже грубом человеке, хотя бы потому, что он не всегда считался с условностями: мог прийти в редакцию или в библиотеку на выступление в валенках с галошами, в шапке-ушанке и с рюкзаком за плечами. И все, кто неодобрительно смотрели на него, как-то забывали, что такая одежда зимой ещё несколько лет назад считалась нормой, а дважды раненому и дважды контуженному Григорьеву тепло было важнее внешнего вида.
А о рюкзаке Григорьева в редакциях существовало мнение, что в нем он, как поэт Велимир Хлебников в мешке, таскает рукописи, и сотрудники всегда с весёлым оживлением ждали, когда он, порывшись, явит на свет какие-нибудь замусоленные листки, исписанные каракулями. Это, конечно, неправда: более аккуратного к своим рукописям человека трудно представить. Все они у него хранились в коробках и папках, все были подписаны и пронумерованы, и я не удивлюсь, если Игорь Николаевич вёл подробную картотеку своих даже незначительных публикаций. А в рюкзаке он носил продукты из магазина, куда по дороге заходил.

* * *

Мало по кому из крупных русских писателей война прошлась тяжёлым катком в полной мере, как по Игорю Григорьеву и ещё прозаику Константину Воробьёву, попавшему под Москвой в плен, пережившему все ужасы фашистских концлагерей, не раз умиравшему от голода и побоев, затем, после удачного побега, командовавшего в Литве партизанским отрядом. Военная судьба Игоря Николаевича была не менее трагична.
Читаю биографию Григорьева: «Великую Отечественную войну И.Н. Григорьев провёл на захваченной врагом Псковщине. Воевал в спец-группе и в бригадной разведке Шестой партизанской бригады. А вот его собственные воспоминания, опубликованные, видимо, в «Псковской правде» «… Помню, когда я по заданию подпольщиков стал работать переводчиком в немецкой комендатуре в Плюссе /мне было тогда 19 лет/..,»
Здесь – всё правда, Игорь Николаевич умолчал лишь об одном. Девятнадцать лет ему исполнилось в 1942 году, а в переводчиках он числился с лета-осени 1941, когда никакого серьёзного подполья, как и организованного партизанского сопротивления, ещё не существовало. Это обстоятельство и позволило писателю Юрию Куранову обвинить его чуть ли не в предательстве. Настороженно относился к Григорьеву и писатель-партизан Иван Виноградов. Но Игорь Николаевич особенно ничего и не скрывал и однажды рассказал мне, дружившему с Курановым, как обстояло дело:
— Вызвал меня к себе в самом начале войны немецкий комендант и говорит: «Ты знаешь язык, пойдёшь в комендатуру переводчиком. Не бойся, у нас не пытают. За несогласие — расстрел на месте». Жить хотелось и я согласился.
Потом, конечно, была работа и на подпольщиков, а когда возникла угроза провала — уход в партизаны.
«Воевал в спецгруппе», говорится в биографии. Что это за спецгруппа, которую Лев Маляков как-то в разговоре назвал команда номер два», могу судить опять же по многочисленным рассказам самого Григорьева: партизаны из спецгруппы скорее всего приводили в исполнение приказы по ликвидации полицаев-карателей, замеченных в расстрелах мирных жителей и партизан, говоря современным языком — полнейших отморозков.
Вот один из таких рассказов:
— Ходил я в одиночку, появлялся в деревнях, где были полицейские посты, с немецким автоматом на груди. Автоматы, кстати, не очень хорошие, их все время заклинивало, немцы их сами не любили, одно достоинство – лёгкие, удобные… Однажды подхожу к дому такого полицая, а он в это время перекапывает огород. Облокачиваюсь на прясло, смотрю на него. Уловив мой взгляд; он поднял голову и сразу всё понял. В доме, что-то загремело, заплакали дети, выскочила на крыльцо жена, увидела меня, тоже поняла, бухнулась на колени и в голос завыла,
— Пойдём в лес, — говорит полицай, воткнув лопату в землю, — Не при детях же, не при жене.
Пошли в лес, идём и идём, я все никак не могу решиться. Он сам остановился, ждёт, не оборачиваясь, ссутулился. Я зачитываю приговор, вынесенный командованием бригады: «За измену Родины… за пособничество врагу… за кровь невинных мирных жителей… к высшей мере — расстрелу». При слове «расстрел» он ещё больше ссутулился, напрягся, спина стала как бетонная. И я почти не глядя выпустил очередь. Он сразу рухнул, здоровый был, откормленный, как боров.
Когда уходил, мимо, мелькая за деревьями, пробежала растрёпанная жена полицая, глянула на меня ошарашенно, непонимающе, и дальше побежала искать мужа.
Сегодня нам не представить, что выпало на долю Григорьева в юности: война, служба в комендатуре, подполье, участие в партизанском движении, бои, тяжёлые ранения, гибель от немецкой пули младшего брата Левы, наконец, пришлось выполнять приказы по ликвидации изменником родины – всё это свалилось на него почти одновременно – и при этом он не сломался, не растерзал душу, не спился, наконец, а остался психически здоровым, закончил университет и написал больше двадцати книг стихов.

* * *

Одна из лучших фотографий Игоря Григорьева, где он снят в офицерской гимнастёрке военного образца, с юбилейным орденом Отечественной войны первой степени и несколькими нашивками за ранения. Юбилейные ордена давали ветеранам в 1985 году, снимок сделан в 1987, значит Григорьеву здесь шестьдесят четыре года. Плотная фигура /он был худоват, но на снимке выглядит кряжисто, сказалась, наверное, упорядоченная жизнь, созданная третьей женой Еленой Николаевной Морозкиной/, лицо волевое, с ямкой на подбородке, прямой нос, зачёсанные волной волосы. Он был красив даже в таком возрасте, похожий на актёра Кадочникова — исполнителя героических ролей разведчиков и лётчиков, конечно, он нравился женщинам. Но как-то трудно представить Игоря Николаевича, даже в молодости, большим любителем женщин, ловеласом, тем более, что это паркетно-скользящее слово ему, противнику неоправданного внедрения в русский язык иностранных слов, вряд ли нравилось. /Чтобы он сказал сейчас, когда на телевидение выходные дни, воскресенье — маленькую Пасху — называют уже уик-эндом, словом, по звучанию похожим, извиняюсь, на икоту/.
От первой жены он, по его рассказам ушёл в Ленинграде сам «в чем был, ночью, в тапочках». Вторично женился на молодой псковской поэтессе Светлане Молевой. Возможно, это было самое счастливое время в жизни Григорьева. Мужчина за сорок лет, женившейся на двадцатилетней, он должен был стать не только мужем, но и отцом, оберегающим юное создание. И не в эти ли годы, им были созданы лучшие, самые проникновенные лирические стихи?
Их скорый разрыв и развод он переживал тяжело, иначе и быть не могло. Он никогда не говорил о том времени, лишь однажды упомянул при мне о Светлане, упомянул своеобразно, начав издалека, но с такой нежностью, печалью.
— Сегодня почти лягушек не осталось, всех потравили удобрениями, — сказал он, по привычке глядя в упор, в глаза. — А сколько их было раньше! Помню шли мы со Светланой вечером по берегу реки, лягушки так и прыгали из-под ног на каждом шагу. Молева смеялась, боялась наступить, а я взял её на руки и понёс. Долго не хотел отпускать…
Так может говорить человек любивший.
Что стало причиной развода, можно только догадываться. Разница в возрасте? Или другая разница — в жизненных планах? Молева уже издала первую книгу стихов, принятую благосклонно, и «вкусившей сладости славы» ей, возможно, уже хотелось иной жизни, хотелось, может быть, блистать не в Пскове, а на поэтическом небосклоне обеих столиц. Тогда ей стало тесно в городской квартире ка улице Гражданской рядом с «опровинциалившимися» Григорьевым, в своё время «поблиставшим», получившим свою долю признания в Ленинграде, а теперь желающим работать в домашнем покое на родине, засиживающимся вечерами с ещё более провинциальными друзьями-поэтами, с их нескончаемыми разговорами о поэзии, гонорарах, публикациях, обидах, происках цензуры и чрезмерным восхвалением друг друга.
Она и уехала в Ленинград, работала одним из редакторов Лениздата, потом, почти через двадцать лет, вернулась в Псков. С Игорем Николаевичем она охотно виделась, оставаясь в настороженно-дружеских отношениях. О Григорьеве она ни при жизни его, ни тем более после смерти, слова плохого не сказала.

* * *

В молодости, будучи студентом филологического факультета Лениградского университета, Григорьев подрабатывал тем, что позировал в Академии художеств. Сколько часов провёл он неподвижно, устремив взгляд куда-то в даль, словно его окликнули и спрятались, сидел, закинув нога на ногу, положив на колено руки под гулкими сводами классных мастерских, пока будущие художники прорисовывали черты его лица, казавшегося им, наверное, античным. Режиссёры назвали бы его лицо дворянско-белогвардейским и стань Григорьев актёром, приглашали бы на подобные роли. А вот кость, особенно на кистях рук, у Игоря Николаевича была широкая, крупная, крестьянская, и когда он в конце жизни выходил из кухни или спальни навстречу гостю — в обвисшей на плечах рубашке — эти крупные руки на худом теле бросались в глаза в первую очередь.

* * *

Однажды мы с братом шли по Гражданской улице на берег Великой, несли в сумке соответствующий набор для «выпить-закусить», и встретили выходящего из продуктового магазина Игоря Николаевича. Выглядел он усталым, больным, заметив нас, обрадовался, видно, его давно никто не навещал, и ему хотелось поговорить. Узнав, куда мы идём, принялся отговаривать:
— Зачем на берег, там милиция, пойдёмте ко мне. Я как раз «хунтик» мяса /фунт/ купил, есть что на зуб положить. — И показал большой кусок говядины, «хунтиков» на пять, завёрнутый в бумагу.
И пока шли, он, оборачиваясь, все повторял:
— Сейчас сварим, поедим. Вы ешьте, а я не буду, болею, мне бульона хватит…
И мы, два молодых балбеса, действительно съели говядину, оставив растерянному Григорьеву один бульон. Уже действовала талонная система и в этот день он как раз выкупил свою месячную норму. Хотя о голоде, как сейчас убеждают, говорить не приходилось псковский рынок, даже в позднее горбачёвское время был завален мясом, копчёностями, домашними колбасами, ветчиной.

* * *

В одном из интервью Григорьев сообщает: «Отец мой четыре Георгиевских креста получил в царское время, дослужился до штабс-капитана, был любимцем Брусилова, а в 18-м стал начальником Порховской ЧК…»
Полный Георгиевский кавалер — таких людей тогда по пальцам пересчитывали – штабс-капитан, любимец Брусилова, начальник уездного ЧК… Сказано как бы между прочим, но в этом «между прочим» чувствуется сдержанная гордость за отца. Это правильно, когда сын гордится отцом, словно примеряя его заслуги на себя.
Совсем по-другому, с горделивостью почти что лихой, насмешливой, рассказывал он о себе, о своём военном прошлом:
— Мы в тот момент в партизанах сильно голодали, была зима. Пришёл как-то вечером к одному старосте, наставил автомат: давай, мол, пожрать. «Нет ничего, пусто, — отвечают староста с женой. — Сами давно все подъели». Заглядываю под кровать, а там по-о-о-лное решето куриных яиц. Ну, меня и взыграло, «Жарь десять яиц», — говорю. Староста пожарил. «А теперь ешь». Староста съел. «Жарь ещё десять и опять ешь”. Староста сопит, давится, ест, потом отбросил ложку; «Хоть стреляй, но больше не могу». «Что, жила, будешь теперь жадничать», — говорю, потом сам наелся, забрал остатки яиц и ушёл.
Конечно, староста, конечно, пособник, ходит под немцем, почти враг, но сегодня эта история уже видится по другому — как издевательство молодого вооружённого парня над безоружным человеком. Можно сделать скидку на войну, на голодную озлобленность, но все-таки, все-таки…
Вместе с тем, сколько в Григорьеве с возрастом было доброты внимания, чуткости, жалости, готовности «последнюю рубаху отдать». Как доброжелателен он был к молодым поэтам, в разные годы бывшими его учениками — от Жемлиханова, Болдина до Родченковой. У меня каким-то чудом сохранилась копия давней телеграммы Игоря Николаевича к Жемлиханову, мало тогда печатаемому, ругаемому, находившемуся в душевном разладе с собой. Зная об этом Игорь Николаевич писал: «Энвер, прочитал твой «Венок сонетов». Ты настоящий поэт. Игорь Григорьев».
А сколько было случаев, когда он спасал, выхаживал замерзающих птиц, как дважды высылал всю пенсию незнакомой безрукой женщине, строившей себе новый дом, зная, что питаться ему снова придётся сушками, «подушечками» и бульоном.

* * *

Помню маму Григорьева, высокую, приветливо-властную женщину – ей тогда было далеко за семьдесят лет – приезжавшую из Порхова с единственной целью: подкормить, наладить быт холостяковавшего сына. Григорьев рассказывал:
— Гостил у меня Энвер Жемлиханов из Великих Лук, сидим мы с ним как то за столом, беседуем, мама готовит на кухне, подносит нам закусить. — Захмелевший Энвер, как только она появляется, всякий раз говорит: «Мама, мама, спасибо, мама». Чувствую, мама наливается возмущением, но пока молчит, а потом как грохнет тарелку на стол: «Да какая я тебе мама, татарская ты м…». После этого мы все трое засмеялись, Энвер не обиделся.
Поэт Энвер Жемлиханов родился в Магнитогорске, почти всю жизнь прожил в Великих Луках, русский язык и культуру впитал с детства, считал родными, сомневаюсь, знал ли он вообще язык татарский. Тогда эту историю повторял он уже сам, в его словах действительно не было обиды, а скорее было восхищение мамой Григорьева.

* * *

Однажды вечером в Аксеново он вдруг начал рассуждать о поэзии популярного тогда и сейчас поэта-песенника Роберта Рождественского, называя его, не без иронии, на итальянский манер Роберто, делая ударение на втором слоге.
— Это что за строки: «Был он рыжим, как из рыжиков рагу. Рыжим, словно апельсины на снегу.» Это Роберто говорит о деревенском мальчике, родившемся в начале двадцатых годов. Красиво, конечно, но красота неживая, эстрадная, салонная, как и сам Роберто, рассчитанная на интеллигентного москвича, который будет восхищённо ахать: «Ах, как точно, образно, ах, как хорошо». А что тут хорошего, точного? — Разговаривая, споря даже самим с собой, Григорьев часто отодвигался от стола, увеличивая расстояние до собеседника, словно то, что он ему сообщал, было важно и требовало дополнительного места.
— Нет, правда, что тут хорошего? Ничего нет хорошего и точного. Рыжики в деревнях, к примеру, собирались маленькими, с пуговку, и если кому-нибудь приходило в голову искрошить их в рагу, получалась вермишель, мешанина. И где, спрашивается, в тогдашней деревне видели апельсины, да ещё на снегу, если деревенские люди вообще не знали об их существовании. Так и представляешь: только что закончилась Гражданская война, в стране голод, разруха, нищая русская деревня, заваленная снегом и по всей округе — в полях, на дороге, у крыльца — валяются апельсины.
Вчерашнего школьника, меня поразило откровенно насмешливое свержение авторитета. И только позже понял, что Игорь Николаевич, отбирающий, пробующий на звучание каждое слово, прежде чем поставить в свою строку, имел право так говорить
Близко утро.
Синь в траве и мята,
Петухи поют:
«Зape поверь!»
Вспыхнула лучина в темной хате,
В тихой хате захрипела дверь.
И летит к реке Живой и строгий
Запоздалый зов: — Ау-ау!
И младенец месяц тонкорогий
Забодать не может синеву.
Здесь и правда, каждое слово звенит, переливается красками, играет, а сложенные вместе – рисуют картину бодрой свежести раннего утра. И таких отрывков в стихотворениях и поэмах Григорьева множество.

* * *

В конце восьмидесятых годов. Игорь Николаевич начал приводить в порядок свой литературный архив /который у него всегда был в порядке/. Он уже давно переехал с Еленой Николаевной Морозкиной в ухоженную квартиру на Рижском проспекте, ничем не напоминавшую его прежнее, почти вокзальное, жилье на Гражданской – со старой случайной мебелью, с множеством гостей, которые порой оставались ночевать.
Мне не приходилось видеть писателей за работой, кроме, пожалуй, Куранова. Отвлекаясь, он мог поговорит, посмеяться, рассказать даже, о чем в данную минуту пишет, и снова, как ни в чем ни бывало, не смущаясь стороннего наблюдателя, склониться над столом, продолжая выводить строку за строкой своим мелким, летящим почерком. Работа писателя дело личное, почти тайное. И однажды, зайдя я Григорьеву, я был удивлён, увидев его печатающим на машинке. Вокруг на столе лежала большая стопка бумаги, какие-то коробки и папки, раскрытые книги.
— Вот сдаю дела, — пояснил он грустно. — Готовлю для Ленинграда свой архив.
Удивило меня, и с какой скрупулёзностью все это делалось: каждое стихотворение /а их у него несколько сотен/, Григорьев сначала переписывал от руки на листе ватмана, оставляя, так сказать автограф, потом на другом листе перепечатывал стихотворение на машинке, а на третьем давал пояснения: когда и где оно было написано и впервые опубликовано, сколько раз, когда и где, переиздавалось.
— Облегчаю литературоведам их работу, — сказал он. — Не надо будет рыться в подшивках, в книгах…
Эти слова вспомнились, когда через два с половиной года после смерти Игоря Николаевича мы с поэтессой Родченковой побывали на его квартире, навестили Морозкину. Елена Николаевна, угостив нас, принялась показывать недавно изданные книги по архитектуре, в работе над которыми она принимала участие. Шли девяностые годы и мне все думалось, что уже никому в целом мире не нужны ни мы сами, ни наши писания, ни, тем более, какие-то архивы.
Без Григорьева квартира казалось огромно-пустой, как музей, ещё не заставленный экспонатами. И не было ожидания, что сейчас откроется дверь и пришедший Григорьев громогласно скажет с порога: «А кто у нас сегодня в гостях»,

* * *

Один из любимых современных писателей Григорьева был прозаик Фёдор Абрамов. Они несомненно были хорошо знакомы – сначала, как студент и преподаватель, потом, как члены Союза писателей, стоящие на учёте в одной Ленинградской организации.
Он не раз утверждал, что это лучший русский писатель двадцатого века и в подтверждении своих слов, для их усиления, говорил, что немцы, издав собрание сочинения Абрамова, так и написали в предисловии – лучший. Среди псковских литераторов в те годы чаще других современников читались Астафьев, Распутин, Белов, Шукшин, Казаков, Евгений Носов.

* * *

Умер Григорьев неожиданно. 3а несколько дней до этого был на писательском собрании, чувствовал себя больным, но чувствовал больным он все последние годы, и ничто не предвещало трагедию.
Сидел в уголке, что было для него непривычно, но все зависело от настроения или самочувствия, смотрел поочерёдно на выступавших, вставляя какие-то незначительные реплики. Потом мы не раз вспоминали это собрание, гак всегда бывает, последняя встреча с человеком кажется наполненной особого смысла, каждое его слово и жест – прощальными.
Но тогда на собрании в начале 1996 года мы были далеки от подобных мыслей, да и Григорьев, наверное, ничего не предчувствовал. Помню, когда уже расходились, Игорь Николаевич, прощаясь, пожимая кому-то руку, сказал: «Съезжу к сыну в Петербург на несколько дней, вернусь, тогда, и поговорим». Он уехал, там и умер.
Вскоре после его смерти Светлана Молева опубликовала такие строки: «Сколько бы теперь не писали о нем, нам воем миром не собрать малой доли стремительного, яркого, разрываемого противоречиями образа. Скорее всего, не удастся даже последователь¬но выстроить биографию, разбросанную по всей стране».
«Не собрать… не удастся», Это написал человек, который знал Григорьева, пожалуй, лучше остальных, но Игорь Николаевич и для неё остался неразгаданным.

Творческий вечер Игоря Исаева в библиотеке на Конной

В 17:00 «13» декабря 2013 года в Центральной городской библиотеке города Пскова (ул. Конная, д. 6) состоится творческий вечер  Игоря Исаева.
Вечер посвящён 40-летию поэта.
Игоь ИсаевИгорь Исаев родился в г. Пскове в 1973 году. Окончил факультет русского языка и литературы Псковского государственного педагогического института им. Кирова. Более 7 лет работал учителем в сельской школе. Поэт и прозаик, выпустил 3 книги стихотворений. Редактор альманаха «Скобари». Произведения публиковались в центральных изданиях и коллективных сборниках: «Литературная газета»; в журналах «День и Ночь» (Красноярск), «Сибирские Афины» (Томск), «Пролог» (Москва), «Русский переплет» (Москва), в альманахе «Скобари» (Псков) и др.
Игорь Исаев по поводу предстоящего творческого вечера: «Я не суеверен, точнее, суеверен в меру. Поэтому на входе трижды плюну через левое плечо. На встрече в Центральной городской библиотеке прозвучат мои стихи в моем исполнении. Возможны сюрпризы.»

Публикации Игоря Исаева на Псковском литературном портале

Литпортреты от Владимира Клевцова. Светлана Молева

Владимир Клевцов
Литературные портреты

Светлана Молева

Счастливым было начало поэтической судьбы Светланы Молевой, в двадцать лет издавшей первый сборник стихов, что тогда могло считаться чудом или несомненным, неоспоримым талантом автора.
А дальше, как следствие этого счастливого начала, долгое умолчание, без выхода новых книг, хотя она работала уже редактором Лениздата и была посвящена в авторские и издательские тайны. Александр Гусев, духовно близкий ей в то время человек, постоянно переписывающийся с Молевой, объяснял это независимостью, «поэтическим сопротивлением». Стихи-то были о России, об уходящей деревне, о русской душе, которой без Бога никак нельзя. А вокруг – в газетах, на радио, телевидение – гром стоял: пятилетка следовала за пятилеткой, все исторические, историческое и решение правительства о возрождении Нечерноземья, обо всем надо писать в бодрых тонах, прославлять, а какое тут прославление:
Эта церковь бедна и далече,
И дорога ведёт по кустам.
Я ворота открою под вечер,
И послышится: «Ради Христа…»
Недоброжелатели говорили, что первую книгу Молевой «пробил» Игорь Григорьев. Но не такой большой вес имел Григорьев, чтобы «пробивать», лет десять назад он сам числился в начинающих поэтах, конечно, помог, но в другом, помог отобрать стихи, заменить слабую строку или рифму на новую. Так и было, тем более, что они уже поженились и стали жить вместе с мамой Игоря Николаевича, сразу три поколения под одной крышей — дореволюционное, послереволюционное и послевоенное. Григорьев, руководивший тогда Псковским отделением Союза писателей, был человек хлебосольный, квартира — проходной двор, самые частые гости — писатели, ночные беседы, воспоминания, застолья, ослабевших гостей отводили ночевать в спальню… Кончилось тем, что Светлана Молева переехала в Ленинград, а вернулась почти через двадцать лет.
Вернулась она с мужем Михаилом Устиновым, прозаиком и критиком, коренным ленинградцем, появление их было сродни появлению из эмиграции в 1922 году писателя Алексея Толстого — тот же интерес, желание познакомиться, засвидетельствовать почтение.
Поселились приезжие в очень хорошей квартире на улице Гоголя, которая стала почти литературным салоном: сюда входили то робко, памятуя, что Молева требовательный редактор, а Михаил критик, то шумно и весело, на правах старых друзей.
Тут же было решено /времена стояли горбачёвские, перестроечные/ не кланяться государственным издательствам, не ждать годами милости быть напечатанными, а издавать книги самим, за счёт спонсоров. «Надо помогать друг другу, — говорили мы себе, — держаться вместе». Месяца через три был подготовлен совместный сборник, только вот спонсоров не нашлось…
Дальше, при Ельцине, наше единодушие закончилось, все уже открыто разделились на левых и правых, на патриотов и либералов начавшееся в Москве деление докатилось и до провинции. Псковские писатели перемешались, рассорились до такой степени, что, приходя на собрания, рассаживались по разные стороны кабинета и глядели друг на друга с плохо скрываемой неприязнью. И вот уже Светлана Молева, опытнейший редактор, новую книгу стихов «либерала Гусева читала с пристрастием», выискивая огрехи, и однажды сказала: «А ведь у Гусева мания величия, посмотрите на это стихотворение – видно между строк».
К счастью, как это часто бывает после затянувшейся, всех утомившей ссоры, все помирились. Молева и Устинов жили в те годы бедно. Михаил совместно с типографией организовал издательство «Отчина», Светлана, если выпадала удача, редактировала, но заработки были мизерные, случайные. Они стали переезжать с квартиры на квартиру, можно предположить, чтобы заработать на обмене своего дорогого на более дешёвое.
В Пскове, помимо стихов, она написала книгу «Единородное слово» — филологический труд о русском языке, о слове, как собирателе и хранителе единства народа, протянула нить нашей истории от ветхозаветных времён, основываясь на тексте Перуджианского камня – памятника русской письменности трёхтысячалетней давности. И, трудно поверить, сама перевела и прокомментировала этот текст.
…Родилась Светлана Васильевна в посёлке Чихачево Бежаницкого района, в совсем глухом месте, если бы не железная дорога, оживлявшая поселковую жизнь грохотом пролетавших мимо поездов. В раннем детстве она считала Чихачево центром мира, потому что, в какую бы сторону поезда не ехали, им было не миновать её поселка. Мечтала ли она уехать сама? В старших классах конечно мечтала, когда уже писала стихи и в голове бродили нетерпеливые мысли о славе, о жизни в столицах.
Уехала она в Псков, в Москву, в Ленинград, пожила там долгие годы, потом вернулась в Псков, по её словам — от суеты, беспокойства в тишину и покой, вначале часто говорила, что приехал на родину насовсем. Но когда стала болеть, и понадобился больничный уход, снова оказалась в Петербурге.
Отъезд вышел торопливый, совсем не похожий на их появление в Пскове пятнадцать лет назад. Когда я однажды зашёл к ним, дверь открыли незнакомые люди, в прихожей, на кухне, в коридоре стояли нераспечатанные коробки, узлы, тюки.
— Отбыли, отбыли, — заявили незнакомцы. — Теперь мы здесь живём. Вот переезжаем, — и радостно пригласили в квартиру, чтобы я мог убедиться.
Светлана Молева завещала похоронить себя в Пскове, на Мироносицком кладбище. Пройдёт немного времени, и Михаил исполнит её завещание.

Литпортреты от Владимира Клевцова. Николай Тулимонас

Владимир Клевцов
Литературные портреты

Николай Тулимонас

Он и был загадочным, словно случайно занесённый к нам из прошлого или будущего, и по недоразумению живший в Комсомольском переулке, в двухэтажном каменном доме, окна которого выходили одной стороной на музей, а другой — на вкопанный в землю стол под сенью трёх деревьев, создававших иллюзию крохотного скверика. Сегодня и дом стоит, и скверик зеленеет, только вот Николая нет.
Давным-давно при газете «Мододой ленинец» существовал «Юный журналист», где собирались школьники, пожелавшие заняться писанием статей, репортажей, корреспонденции, рассказов и стихов. Руководил клубом журналист Сергей Мельников. К нему и пришли мы однажды с Сергеем Панкратовым, принесли на суд свои творения. Мельников почитал.
— Это что, — сказал он. — Вот Коля Тулимонас, он уже десятиклассник, пишет, так пишет. Фантастику.
В фантастических рассказах Тулимонаса было все, весь набор: космонавты на межгалактических ракетах, инопланетяне с лазерами, заговор внеземного разума. Но написанное бледнело перед тем, что он нам рассказывал, торопясь и проглатывая слова, на заседаниях клуба. Полет его Фантазии не знал границ и везде была тайна, загадка: оказывается, мы, люди, произошли от атлантов, которые прилетели на Землю с планеты А-23, и что в начале века в реке Великой видели плавающего кита, не кита даже, а так, китенка, и как он попал в реку — неизвестно, но он, Коля Тулимонас, разгадает секрет, до всего докопается.
Через несколько лет мы с Панкратовым уехали работать в Астраханский заповедник, а когда вернулись, первым нас Встретил Мельников:
— Написали что-нибудь?
— Да так…
— А вот Коля Тулимонас уже три романа закончил и один, говорят, скоро будут печатать в Ленинграде.
Мы были ошеломлены. Вскоре выяснилось, что закончил Тулимонас не три романа, а три сказочных повести и никто публиковать пока не собирается. К тому времени он почти оставил фантастику и писал уже сказки.
Работал он во вневедомственное охране электриком, проверял в магазинах и сберкассах сигнализацию. Жил вместе с мамой. Но вот приходил с работы, ужинал, ставил на кухонный стол пишущую машинку, раскладывал бумагу и весь вечер и половину ночи горел в окне свет, стучала и стучала машинка.
В молодости мы однажды решили писать вместе. Более странного соавторства трудно себе представить — романист-сказочник и автор маленьких миниатюр о природе. Но мы, взволнованные, не обратили на это внимание, и сразу же придумали, как будет проходить наше соавторство: разрабатываем сюжет и пишем по отдельности каждый свой вариант по принципу, одна голова хорошо, а две лучшее а потом соединяем наиболее удачные места из каждого варианта в одно целое. Придумано неплохо, но все равно ничего не вышло. Разногласия начались, когда мы начали соединять «удачные» места. Каждый считал удачным своё.
На моей памяти Николай почти никуда не ездил, кроме как в гости, безвылазно сидел в Пскове. Но ему и не надо было ездить — весь мир перед ним. Но теперь воображение уносило его не в космические дали, а в места, населённые рыцарями и пиратами, магами, принцессами и королями, но среди всего этого иноземного «чародейства», неизменно действовали отважные мальчики и девочки с русскими именами.
Сказочные картинки и строки рождались в его голове поминутно, но руки скованно не успевали записывать их, и чудесные строки оставались только в воображении, а на бумаге — длинные диалоги героев, которые, вместо того, чтобы действовать, искать, спасать, сражаться, как и положено в сказке, все говорили и говорили причём как-то деревянно, словно озвучивали мысли автора.
До сих пор убеждён, что эти диалоги, тормозившие сюжет, портили Колины сказки, это не значит, что он писал плохо. Чаще всего хорошо писал, его сказки ценили Григорьев и Гусев, даже далёкая от «чудес» поэтесса Светлана Молева восхищалась:
«Сегодня Коля приходил, такое рассказывал и читал, голова идёт кругом. Мне бы ни за что не придумать».
За тремя сказочными повестями, последовали три романа, потом ещё пять. Рассылал ли он свои рукописи по редакциям журналов? Наверняка рассылал. Но кто печатал сказки, кроме немногих детских журналов? А у них были свои авторы, и чужих, со стороны, им не надо. Какая эта мука, писать из года в год в стол, без видимой надежды на публикацию. Но однажды дело сдвинулось с места, когда Тулимонаса направили на совещание молодых писателей Северо-запада и он попал в семинар своих любимых фантастов, «властителей его дум» братьев Стругацких. Уезжал он счастливым, взволнованным, а вернулся подавленным: «властители» его раскритиковали.
— Чего ты переживаешь, Коля. У них там мафия, сам знаешь, — не очень уверенно успокаивали мы его. — Увидели Стругацкие, что ты хорошо пишешь, что ты им соперник, вот и задвинули тебя, чтобы не мешал.
А вскоре Тулимонас снова ошеломил нас, сообщив, вполне серьёзно, что женится на японке. Его первую жену, тихую, покладистую девушку из Великих Лук, мы с Панкратовым давно знали — она входила в клуб «Юный журналист», где Коля с ней и познакомился. И вот теперь японка. Откуда в Пскове появилось столь экзотическое существо? Но Тулимонас твёрдо стоял на своём: точно, японка, точно, женюсь.
— Была японка, а выйдет за тебя замуж, станет япона мать, — мрачно пошутил Панкратов.
Свадьбы не случилось. Со временем он женился на своей, псковской, и я не раз видел их вместе в городе, прогуливающихся под ручку, а потом его одного на Ольгинском мосту уже с детской коляской.
Я всегда стеснялся спросить у Тулимонаса, кто и где его отец. Судя по фамилии, из прибалтов. И не от отца ли, не с западной стороны, была Колина тяга к сказкам и приключениям, к рыцарям и принцессам? Поэт Олег Тиммерман, предки которого прибалтийские немцы, чувствовал себя русским и псковским больше, чем сами русские и псковские. У Николая такой русскости не было.
Долгие годы он дружил с Гусевым, они стали почти неразлучны. Придёшь к Тулимонасу домой, дверь откроет мама.
— Коля дома?
— У Гусева.
Придёшь в другой раз, наконец-то Коля дома, но в гостях у него поэт Гусев пьёт чай. Вдвоём они часто гуляли по излюбленному маршруту — вдоль крепостной стены Ботанического сада: Гусев, слушая, с опущенной головой, а Тулимонас говорил без умолку.
Один хороший псковский журналист написал на смерть Тулимонаса таким вот высоким слогом: тихо, почти никем не замеченный, пролетел он по небосклону псковской литературы. Но одну сказочную повесть «Первый подснежник», Николай Тулимонас успел опубликовать в советское время. Она вышла в Лениздате книгой в кассетном варианте.
А сколько всего он успел их написать, повестей и романов? Десять, двадцать? Вполне возможно. И где они сейчас? Распиханы по разным местам или пущены на оклейку зимних рам и обёртку?
Но скорее всего – лежат в толстых, пыльных папках, и откроет ли их кто-нибудь когда-нибудь, прочтёт ли?

Союз писателей России – день сегодняшний

Беседа с первым секретарем правления Союза писателей России
Геннадием Ивановым

– Раньше Союз писателей был организацией, которая в числе прочих задач защищала права писателей, помогала решать им насущные проблемы… Какой Союз писателей сегодня?

– Сегодня Союз похож, скорее, на культурное сообщество людей, которые могут собираться, общаться, проводить обсуждения культурных проблем и задач, литературных новинок, представлять новые книг, обмениваться творческими планами и достижениями… Всё это делает Союз писателей в условиях многолетней государственной экономической блокады…
И все же, я считаю, точка роста должна быть. Мы пытаемся развивать наше писательское сообщество, потому что живем будущим и надеждой. И, могу сказать, какие-то основания для этого уже есть. Это, прежде всего, разговоры на самом верху о том, что миллиарды, которые государство «кидало» на кино, себя не оправдали. Довольно много в последнее время было фильмов, искажающих историю государства, русофобских, и все это делалось на деньги государства, без всякого контроля последнего.
Я знаю, что советник по культуре Президента России Владимир Толстой сейчас стоит за то, чтобы поддержать литературу, молодых писателей, издание книг современных писателей…
Все мы видим, как много в последнее время издается так называемой развлекательной литературы, разнообразного чтива. Но у Толстого есть желание поддержать государственническое направление, тех писателей, которые пытаются разобраться в современности всерьез, пытаются как-то укрепить государство, укрепить самосознание народа. И таких писателей в Союзе писателей России достаточно много. Сегодня их книги выходят маленькими тиражами или вообще не выходят.

– Вы сказали о неком желании сверху, а сами писатели?

– Союз писателей России все эти годы занимался тем, что напоминал и напоминает властям всех уровней, что не надо забывать о писателях, об их нуждах, их талантливости, о том, что они могут помочь государству подняться из той ямы, в которую оно упало в 90-е годы.
Кроме того, Союз писателей России находит возможности и сегодня проводить совещания молодых литераторов, как нынче в Барнауле… И как говорят сами участники, прошло оно не без пользы для пишущей молодежи. Подобные совещания проводятся регулярно, такая работа ведется. Пытаемся решать и другие вопросы, связанные с публикациями книг, изданием наших газет и журналов, с бытовыми вопросами…
Но я считаю, что основная заслуга современного Союза писателей в том, что удалось сохранить культурное единство. Мы всегда можем провести встречу, обсуждение, дискуссию – по крайней мере, всегда пытаемся это организовать. Поэтому, несмотря на то, что писательское сообщество много потеряло по сравнению с тем, что было лет двадцать пять назад, я верю – государство повернется к писателям лицом.

– А с другой стороны, взаимоотношения «писатель – Союз»…

– Конечно, талантливый человек может вообще никуда не вступать, никуда не ходить. Сидеть в какой-то своей «конуре» и что-то создавать, может, вообще гениальное. Такое бывает. Но если говорить о литературе в более широком плане, когда человек пишет достаточно регулярно краеведческие, исторические, публицистические вещи, если это для него способ постижения себя и окружающего мира, то без среды он задохнется… Он перестанет развиваться как вид.
Я считаю, что Союз писателей России на этом историческом этапе свою миссию выполняет, невзирая на то, что аппарат Союза писателей России уже два с половиной года работает без зарплаты… И, тем не менее, в культурной жизни России Союз писателей по-прежнему играет важную, возможно, во многом незаменимую роль.

– Геннадий Викторович, Питирим Сорокин в одной из своих работ сказал, что эффективное развитие возможно только тогда, когда власть и интеллигенция разговаривают на равных. Сегодня разговора на равных пока не получается…

– Вообще, все нормальные люди должны разговаривать на равных, независимо от их социального положения. Потому что у всех людей есть свои правда и права. Я думаю, безусловно, власть не должна смотреть сверху вниз, кидать какие-то подачки. Она должна видеть какую-то систему взаимоотношений. Пока этого нет, вот и получается, что то одну дырку затыкаем, то другую.
В принципе всякие вопросы надо решать системно, надо заниматься ими, в том числе и литературой. Конечно, писатели сами должны участвовать в разговорах о судьбах народа, о судьбах страны…
К примеру, бывшие руководители страны, приглашали зачастую ведущих писателей для беседы. И порой разговор шел по много часов. Иногда эти беседы публиковали. Иногда предпочитали оставлять закрытыми…
Всяко бывало. Некоторые писатели льстили властям, но некоторые и правду говорили. Допустим, на уровне Вологодской области я знаю, что её руководители Купцов, потом Позгалев приглашали к себе Василия Ивановича Белова специально, чтобы он их поругал, как он это умел делать. Они знали, что Василий Иванович никогда не обманет, напрямую скажет то, что считает правильным. А он приходил и напрямую говорил: «Вот ты сидишь, занимаешь место, а ты его не должен занимать, пока ты то-то не исправишь, то-то не сделаешь…»
Думаю и сегодня властям не надо чураться честных порядочных людей, которым есть что сказать.

Беседу вел Сергей ФИЛАТОВ

Источник: сайт Союза писателей России «Российский писатель»