Архив метки: памяти писателя

Слово к юбилею Ивана Васильевича Виноградова

Будем достойны его памяти!

(Слово к юбилею Ивана Васильевича Виноградова)

Время повергает в прах народы, государства, цивилизации… Но не память, не любовь. Сто лет прошло со дня рождения нашего старшего товарища, друга, коллеги Ивана Васильевича Виноградова, да и со дня его ухода в вечность минуло немало – уж более двадцати лет. Но Иван Васильевич по-прежнему дорог нам, близок и самое главное – нужен. Его художественное слово востребовано, его голос звучит, его глагол жжет, пробуждает и побуждает. Быть верными и преданными Родине, любить свой народ, свой отеческий край.

«Друзья! – призывает он. — Посмотрите вокруг: на зеленые холмы лесов, на желтые пшеничные поля, на низкие, вросшие в землю деревни, на тихие реки. Это наш край, родной, незабываемый. Он согревал нас в январский мороз, он кормил нас весь год…»

Как свежа его мысль, какой любовью к малой родине исполнена. А ведь высказана она в разгар Великой Отечественной войны. Враг  топтал родную землю, жег дома и посевы, убивал родных и близких людей. Сердце русского человека, — а Иван Васильевич Виноградов был именно таким, настоящим, с Большой буквы – разрывалось от переполняющих его и, казалось бы, не совместимых чувств: любовью к Родине с одной стороны и лютой ненавистью к врагу с другой. Такое несоединимое соединение и рождало у художника великое поэтическое слово. Так Виноградов в годы войны написал:

Окрасил дым волнистые туманы,
Ночное небо стало розовей.
В такую ночь собрались партизаны
И дали клятву Родине своей:

«Родная мать! Мы все полны стремлений
Громить врага, как ночью, так и днём.
Скорей умрём, чем станем на колени,
Но победим скорее, чем умрём!»

 И победили! Оружием! Талантливым художественным словом! И навсегда остались победителями. Иван Васильевич Виноградов принадлежал к счастливому поколению победителей и созидателей. Они одержали победу над врагом, они победили послевоенную разруху, они побеждали в науке, космосе, искусстве, литературе. Они строили и созидали Великую страну. Величие которой складывалось из малых деяний каждого верного сына Отчизны.

Одним из таких деяний Ивана Виноградова стало участие в создании Псковской писательской организации. Тогда, в далеком 1967 году, их было всего лишь пять человек; сегодня нас, псковских писателей, более пятидесяти. Мы выросли из пламени Победы, из художественного слова наших предшественников.  И мы должны быть достойны их памяти. Памяти писателя Ивана Васильевича Виноградова!

От имени писателей Псковщины,
председатель правления Псковского
регионального отделения Союза писателей РФ
Игорь Смолькин

Умер Валентин Распутин

В Москве на 78-м году жизни
скончался писатель Валентин Григорьевич Распутин,
один из основоположников советской «деревенской прозы».
Валентин Распутин
Несколько дней назад Валентин Распутин был госпитализирован.
Четыре дня он находился коме и умер в больнице вечером
в субботу 14 марта 2015 года, накануне своего дня рождения.

 

Валентин Курбатов

ОДИН НАД ПРОПАСТЬЮ

(эссе)

Когда писателя знаешь полжизни, пишешь о нем книги, постепенно он и сам становится для тебя «текстом». И ты читаешь его книги и судьбу, как «собрание сочинений». Но однажды тебе делается недостаточно текста, и ты внезапно видишь, как он сам становится твоим сердцем, твоей любовью, твоей жизнью. Литература теряет свои литеры и опять делается болью и светом, тьмой и победой живой повседневности. Или даже и не так, а наоборот: понимаешь, что литература это и есть единственно подлинная жизнь, свидетельство того, чем мы были, от чего страдали, во что верили и что будет нашим ответом перед Богом.

Так я перечитывал недавно последнюю мучительную повесть Валентина Григорьевича «Дочь Ивана, мать Ивана», после которой писатель уже не брал пера для больших книг. И думал, думал, куда же после этого страшного опыта будет выходить писатель, и куда следом за ним будем править мы. Да и как я сам, если еще придется писать о нем, буду поворачивать к возрождению, куда мы обычно поворачиваем из всех наших драматических контекстов, потому что выучились этому всем ходом нашей литературы. А вот подошел край и тут уже ясно, что одними словами не спасешься.

Ведь как-то по всему ходу повести видно, что она была не очередной, а подлинно последней в неукоснительном ряду, будто год за годом все к ней шло. Сыпалось, сыпалось и вот чем кончилось. Все под горку, под горку, до самого дна. Помните, как это Дарья-то в «Прощании с Матёрой» говорила о деревне, о жизни, — «пое–ехала». И вот «доехала». А мы и возмутиться и спросить с кого-то не имеем права. Потому что не вдруг все случилось, а вон сколько «ехало».

И художник не молчал. Он все годы стоял, как любимый нами в шестидесятые годы мальчик Холден Колфилд из повести Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (всегда мы чужих детей слышали лучше, чем своих) над этой самой пропастью, и удерживал нас над нею, ловил, остерегал, кричал. Все перепробовал, но мы летели на беспамятство, как на огонь. Он, кажется, один был так неукоснительно последователен среди товарищей, которые могли и на другие сюжеты отвлечься, и в «историю сходить». А он держал святую плоть уходящей деревенской жизни, потому что знал, что в ней весь наш дух, наша память, наша вера и наше спасение.

Ему давали Государственные премии, делали Героем Труда, а он будто не видел ни чести, ни славы, потому что пропасть не отодвигалась и, значит, как порой в отчаянии казалось, голос его не был слышен. И высокие комитеты, депутатство, Президентский Совет нужны были только все для того же крестьянства-христианства, для удержания памяти, для спасения перед исторической бездной, чтобы приходилось русским старухам со своей землей и любовью оставаться на дне рукотворных морей, а русским женщинам брать в руки обрез и принимать на себя функции государства, раз оно само не хочет выполнять то, что обязано.

Те, кто читал его год за годом (а все хочется, чтобы это были мы все), видели, что он всегда, с самого начала, с «Василия и Василисы», с «Денег для Марии» слушал больное русское сердце, ища ему исцеления. Он всегда был неудобен и всегда (как церковь в ее высоком и правильном понимании) «мешал нам жить» в наших слабостях и меньше всего обманывал себя и других «возрождением», потому что всегда имел слишком острое зрение.

Он умирал вместе с Анной («Последний срок»), погибал с Настёной («Живи и помни»), уходил под воду с Дарьей («Прощание с Матёрой»), брал обрез с Тамарой Ивановной («Дочь Ивана, мать Ивана»). Он знал мужество скорби и одиночество смерти и всегда был тем, что есть, с нерушимой кристаллической решеткой.

Теперь уже навсегда ясно, что это он с горькой твердостью и правом поставил памятник русской деревне, утонувшей на наших глазах невозвратно, как Атлантида или Китеж. И мы-то еще, может, и не поняли, что невозвратно, и еще обманывали себя заплатками, а он уже знал и строил ковчег, чтобы, если не «всякой твари по паре» (не оставалось уже никаких пар), то хоть последние народные духовные ценности уберечь. И последний раз напомнить, как мы были близки к тому, чтобы мир услышал тайну и силу русской правды, о которой он — этот самый мир — догадывался по книгам Толстого и Достоевского, Шмелева и Бунина, диалога с которой искал, но которую руками своих политиков с нашими подпевалами сам и топил, не понимая, что топит и свой дух, и свое спасение.

Оглядываясь сейчас напоследок, в творчестве Распутина, в его святых героинях я вижу, что, стоя в сердце жизни, он простился не с веком даже, а с тысячелетием, до ниточки высмотрев то святое, высшее, крепительное, чем жила родная Россия, которая никогда не была для него отвлеченностью, а была в разное время Анной, Дарьей, Настёной, Тамарой Ивановной — всегда именем, жизнью, долей и правдой. Всегда любовью и верой.

Теперь история пойдет другой, может быть, более умной, цивилизованной дорогой (нас не зря не просто звали, а тащили на нее силой, лестью, подкупом), и она, коли привьется к своей мысли, культуре, вере и слову, останется русской дорогой. Но это будет другая история и другая Россия.